Признание

Фаенон давно думал о том, чтобы сказать ей, что чувствовал. Мысль о признании приходила к нему все чаще, но каждый раз, когда он уже почти решался, в сердце поднималась волна сомнений: примет ли она его чувства? Их считали хорошими друзьями, но также многие близкие видели, что между ними было нечто большее. Фаенон тоже это прекрасно знал. Знал по тому, как она смотрела на него в моменты, когда думала, что он не видит. По тому, как ее рука задерживалась на его, когда он что-то рассказывал с увлечением. Или как она могла без слов подойти и уткнуться лбом в его плечо, будто хотела просто побыть рядом без объяснений. И все же она никогда не делала первый шаг. Даже когда была ближе, чем позволяют себе друзья. Она одаривала ледяным взглядом и притворно-вежливой улыбкой каждого, кто настойчиво пытался завязать с ней отношения. Однажды один юноша из офицерского состава принес ей в заведение с химерами стихи, говорившие о страстной любви. Прочитав, она молча вынесла ему холодные напитки, поставила перед ним и, не сказав ни слова, ушла, оставив его догадываться о том, что было в ее мыслях. А Фаенону в тот же день она принесла лепешку с орехами, сыром и медом, просто так, чтобы сгладить усталость от прошедшего дня, а потом осталась с ним почти до самой ночи. Свою привязанность к нему она никогда не объясняла. И он никогда не спрашивал. Но каждый раз, когда она, смеясь, мимолетно касалась его плеча, чуть задерживая ладонь, в его груди что-то откликалось, и каждый раз чуть громче. Сегодня он не нашел ее ни в заведении для химер, которые сегодня, казалось, справлялись и без ее присутствия, ни в купальнях Мраморного дворца, где она порой уединялась на рассвете. Даже Сад жизни, где она время от времени помогала смотрителям, сегодня был без нее. Полевой цветок в его руке уже изрядно помялся. Белые лепестки потеряли прежний безупречный вид, который был у них, когда Фаенон срывал цветок на пути с одного из холмов. Он даже не помнил, почему взгляд упал именно на него, ведь одного цветка все равно было слишком мало для подарка. Может быть, он просто придавал мужчине уверенности? Хотя бы в самом начале поисков, когда он еще надеялся найти ее быстро. Однако он искал ее уже которую квинту часа, и тревожное ожидание он пытался замаскировать под случайную прогулку. — Что это с тобой, Фаенон? — проворчал он себе под нос. — У тебя же никогда не было проблем ни с поисками людей, ни с поиском подходящих слов. А тут… В какой-то момент проходящий мимо Мидей даже остановился рядом, скрестив руки на груди, а на его лице отразилась смесь насмешки и наблюдательности. — Что это Спаситель с таким видом бродит по Мраморному дворцу уже которую квинту? — спросил он, едва заметно кивнув на мятую травинку в руке златиуса. Фаенон усмехнулся, пытаясь придать голосу прежнюю легкость и уверенность: — А ты что, которую квинту уже следишь за мной? Или наследный принц Кремноса всегда так тонко отслеживает фазы моего настроения? Мидей только хмыкнул, посмотрел на него почти сочувствующим взглядом чуть дольше, чем обычно, и ушел, не сказав больше ни слова. Фаенон остался стоять на месте еще какое-то время, а потом ему наконец пришло от нее сообщение — она была на Рассветной вершине. Он нашел ее в самом неожиданном месте — в библиотеке частного дома на самой кромке скалы, с которой было видно расстилавшуюся на скалах Охему. Дом, принадлежавший одному из членов Сената, был одновременно строг и роскошен. И почти безлюден, если не считать немногочисленную прислугу, которая старалась не попадаться на глаза гостям. Фаенона пропустили внутрь без лишних слов. Страж лишь коротко кивнул, будто уже знал, зачем тот пришел, и провел его по сводчатому коридору к небольшой, но невероятно высокой библиотеке. Ее каменные стены были выложены светлым мрамором, а полы — узорной мозаикой. С трех сторон помещения высились массивные полки из орехового дерева, которые уходили вверх так высоко, что на самых последних ярусах уже не различались названия свитков. Узкие лестницы вели к галереям, которые опоясывали комнату, и воздух пах пылью, солнцем и высохшими чернилами. Клеа стояла у одного из стеллажей на деревянной лестнице, в центре секции с историческими свитками. Ее платье — удобная туника, сегодня из тончайшей серо-голубой искрящейся ткани — струилось вниз, спадало с лестничных ступеней, словно медленно текущий поток воды. Шлейф спускался на пару ступеней ниже ее ступней, легкий, как воздух, и в этом теплом свете, проникавшем через многочисленные арки, она казалась существом из старинной легенды. Фаенон остановился внизу, не сразу решаясь подать голос, и долго смотрел на нее с затаенным благоговением. Наверху Клеа недовольно цокнула языком, свернула свиток, который только что пристально рассматривала, и убрала его на место. — Тебе перестало хватать свитков из публичной библиотеки? — Фаенон сделал пару шагов ближе, остановившись рядом с лестницей, на которой она стояла, а его голос прозвучал непривычно четко в тишине библиотеки. Она резко обернулась на звук, не услышав приближающихся шагов, но когда их взгляды встретились, в ее глазах вспыхнула радость, и она широко улыбнулась. — Я ищу кое-что очень конкретное. И редкое! Владелец этого дома должен мне услугу, так что я попросила доступ к его частной библиотеке с редкими экземплярами, — она самодовольно усмехнулась, глядя на Фаенона сверху вниз. — Он отделался малой кровью, я ведь могла попросить и о большем. Ее взгляд скользнул вниз, к его руке, где он все еще держал в пальцах мятый полевой цветок. Его лепестки выглядели так, будто пережили битву и теперь держались только на упрямстве. — А это что такое? Фаенон дернулся, как будто его поймали с чем-то компрометирующим. Он быстро спрятал растение за спину и неловко прокашлялся. — Ничего! — выдохнул он и сразу добавил, стараясь перевести внимание. — Помочь тебе? Клеа лишь недовольно выдохнула и снова повернулась к полке, окидывая свитки и скрижали взглядом. — Бесполезно. Наверное, все истории, которые я ищу, остались в прибрежных полисах, — она спустилась по лестнице с такой ловкостью, что Фаенон даже не успел поднять руки, чтобы помочь. — А они либо ушли в пучину океана, либо исчезли в черном течении. А может, их вообще никогда никто не записывал, и они передавались из уст в уста моряками... Она оказалась рядом с ним, чуть запыхавшаяся, с легким румянцем от спуска и возбуждения от поиска. Ее пальцы поправили выбившуюся прядь, и когда она подняла на него глаза, Фаенон вновь ощутил в себе ту самую нерешительность. За спиной его пальцы сжали стебель, и он опять отложил момент. — Так и что же это за истории? Фаенон тихо положил цветок на стол, не заметив, как пристально девушка следила за ним из-за спины. Через мгновение она обогнула мужчину с легкостью химеры, ее подол мягко скользнул по полу, и тонкие золотые цепочки на запястьях чуть звякнули, когда она замерла возле стола. Фаенон закрутился вокруг себя, потеряв Клею из вида, а потом увидел ее, держащую цветок в руках, и поднял глаза к потолку, поняв, что ему не удалось скрытно избавиться от ноши. Впрочем она не стала акцентировать внимание на его тайне, оставив цветок между пальцами. — Это история, которую папа рассказывал мне, когда я была маленькой, — сказала она с легкой задумчивостью. — Много-много раз. О шести лунах Оронис, свергнутых Талантом. — Но… это ведь известная история, — осторожно заметил Фаенон, окинув взглядом высокий сводчатый потолок и ряды свитков. — Только в самых грубых чертах, — отозвалась она. Потом ее глаза вновь встретились с его, и в них сверкнула привычная азартная искорка. — Хочешь, я расскажу тебе ее, чтобы потом ты тоже смог передать ее дальше! Она выглядела такой по-детски воодушевленной, что Фаенон засмотрелся на мгновение с улыбкой на губах, а когда она нетерпеливо вскинула брови, закивал. Клеа широко улыбнулась, а затем в несколько шагов подошла к резному с отполированной до матового блеска поверхностью столу в центре библиотеки. Она села прямо на него, закинув одну ногу на другую, и ткань ее платья легла плавной волной, струясь по краю. Фаенон сел рядом на стул, подняв голову вверх, чтобы наблюдать за ее лицом. Она все еще держала цветок в руке, перебирая его лепестки так, будто это простое действие приносило ей успокоение. Клеа подняла взгляд к потолку, погружаясь в воспоминания. Улыбка тронула ее губы еще до первых слов, как будто голос отца зазвучал в ее голове прежде, чем она начала говорить вслух. На мгновение она снова перенесла туда, где сидела на прогретой солнцем земле среди травы и цветов рядом с бескрайним океаном, слушая, как теплый, чуть уставший голос отца рассказывает о чудесах, которые повстречались ему во время плавания. — Когда-то, очень давно, Аквилла и Оронис делили небо между собой, но Оронис, глядя на сверкающее солнце Аквиллы, хмурилась. Ей было не по душе, что небо в ее часы было темным и безжизненным. Ей не хватало сияния, равного дневному светилу, и от этого она дулась и завидовала. Фаенон положил голову на ладонь согнутой руки, слушая мягкий обволакивающий голос девушки. Он не перебивал, потому что и сам сердцем оказался там, где прошло его детство, где он сидел среди остальных детей в поле из пшеницы и слушал истории увлеченной девушки с розовыми волосами. — Тогда, — продолжала Клеа. — Оронис решила сотворить не одно, а семь небесных тел. Семь лун, которые должны были затмить солнце. Каждую из них она лепила долго, осторожно, из того, что только могла найти: из пыльцы забытых звезд, из спелой пшеницы, из пепла сожженных кораблей, из известковой крошки со дна морей и даже из хлебных крошек... Они рождались одна за другой, и каждую ночь поочередно пересекали небо, освещая землю холодным серебристым светом. А когда наступало утро, они спускались на землю и путешествовали по всем ее уголкам! Она выпрямилась на столе, увлеченная. Ее тога мягко сползла с плеча, открывая тонкую цепочку, поблескивавшую в ложбинке ключиц. — Одна из лун, — продолжала Клеа, — скакала на четырех лапах, опережая ветер, и тянула за собой колесницу из света. Другая бросалась в самую глубину океана, чтобы сражаться с морскими чудовищами. У нее было копье из чистого индиголита, а когда она смеялась — море вспенивалось от ветра. Третья каждый день спускалась в грот, где спал тот, кого забыли. И она шептала ему, надеясь, что он однажды очнется, потому что верила, что надежда есть всегда, даже если веков прошло слишком много. Четвертая… Фаенон замер. Его локоть лежал на подлокотнике, а ладонь попирала щеку. Он улыбался и смотрел на нее так, будто впервые увидел. Ее голос был таким обволакивающим, что на миг он забыл, зачем пришел. Забыл, что в руках у него был цветок. Забыл, что собирался сделать шаг. И сейчас, пока она говорила, он просто слушал. Клеа все еще рассказывала, а Фаенон смотрел на нее, и ее голос превращался в мелодию, уносящую его мысли далеко отсюда. Он слышал слова, но ловил себя на том, что думает не о самой истории, а о ней: о том, с какой увлеченностью она говорила сейчас, как сияла ее улыбка, как легко колыхалась ткань ее туники от легкого дуновения ветра из окна. Она смотрела куда-то вверх, взгляд ее блуждал, а губы были изогнуты в мягкой улыбке. Она бывала такой — задумчивой, увлеченной, сосредоточенной на чем-то важном. Часто — именно тогда, когда слушала, как он делится прошедшим днем, или когда разрабатывала планы для развития своего заведения. Он любил в ней это. А еще любил, что она находила нужные слова, чтобы поддержать его, когда было особенно тяжело. Любил, что она умела наслаждаться тишиной, даже когда им нечего было сказать друг другу. Любил, что к неудачам она относилась с легкой ироничной покорностью: «Если не получилось сегодня — получится завтра. А если нет, ну да и ладно!». Он не мог отвести взгляд, а она все так же вертела в пальцах помятый полевой цветок и рассказывала, как Фагуса напоила Оронис, усыпив ее бдительность. И тогда Фаенон понял, что, возможно, не стоило бояться сказать ей то, что давно было у него на языке Он не отвел взгляд, продолжая так же пристально смотреть на нее, когда с его губ сорвалось: — Клеа, я люблю тебя. Она замерла на полуслове, погрузив живое пространство библиотеки в пронзительную тишину. Ее взгляд застыл где-то на точке вровень с полками, губы остались чуть приоткрыты. Мысль, которую она только что произносила, словно испарилась, а пальцы остановились, и крутившиеся листья цветка перестали двигаться. Прошло мгновение. Еще одно. Фаенон вдруг почувствовал, как внутри начинает расти напряжение, медленно поднимаясь к горлу. Подпиравшая щеку рука опустилась на подлокотник, а пальцы дрогнули, и он выдавил неловкую улыбку. — Не молчи, пожалуйста, — пробормотал он, натянуто усмехнувшись. — А то я начинаю переживать. Клеа наконец пришла в себя и медленно перевела на него взгляд. В ее глазах мелькнуло что-то едва уловимое, что заставило сердце златиуса замереть. — Просто признайся, что ты не хотел дослушивать, — сказала она строго, даже не моргнув. Фаенон распахнул глаза. — Что? Нет! Я… — начал он, но замер на полуслове. Он вдруг увидел, как рассеянно она смотрела сквозь него, будто ее взгляд проскальзывал мимо его лица и не находил, за что зацепиться. Она явно не знала, куда себя деть, и это смятение выдавало ее сильнее любых слов: его слова выбили ее из колеи. Он опустил глаза, не выдержав этого напряжения. Рука машинально скользнула в светлые волосы, провела по прядям на затылке. — Я не хотел напугать тебя, — спешно произнес он, жалея, что не может отмотать время обратно. Он бы сделал это, если бы Оронис благословила его своим вниманием. — Прости. — Дело не в этом, — перебила она, не давая ему договорить. Клеа соскользнула со стола. Движение получилось слишком резким, как будто ноги ее не слушались. Она выпрямилась, но вся ее фигура напоминала туго натянутую струну. Фаенон поднял на нее глаза, но не встретился с ней взглядом, потому что она смотрела на смятый цветок в своих пальцах, как будто он был единственным, что удерживало ее в этом хрупком моменте. — А если… я однажды не вернусь? — прошептала она, едва слышно, и на последних словах голос у нее сорвался. — Если со мной что-то случится… Она проглотила дыхание, грудь поднялась в коротком судорожном вдохе. Она посмотрела на него почти с отчаянием и резко подалась вперед, словно хотела протянуть к нему руки, но сдержала себя и осталась стоять. — Обещай, — отчеканила она. — Что не пожалеешь об этом. Фаенон опешил. Его дыхание на мгновение сбилось, как будто слова Клеи ударили в грудь. Почему она заговорила об этом именно сейчас? Даже в минуты опасности она не позволяла себе быть… такой. Он начал подниматься со стула, но в то же мгновение осознал, что не хочет смотреть на нее сверху вниз. Вместо этого он снова опустился, но его ладонь скользнула к ее руке. Он осторожно коснулся мизинца, давая ей выбор, и когда она только рвано выдохнула, но не отстранилась, он переплел пальцы с ее, мягко удерживая. — Ты боишься, что с тобой может что-то случиться? — тихо спросил он. — Тебе кто-то угрожает? Слова повисли в воздухе, но Клеа не ответила, продолжая пронзительно смотреть на него, как будто единственным, что она хотела услышать, был ответ на ее вопрос. Фаенон выдохнул, прикрыв глаза. Он правда попытался представить, что могло бы произойти, чтобы он пожалел о своем решении, но какой бы вариант не промелькнул в его сознании, он не был достаточным. Поэтому, открыв глаза, он поднял пальцы выше, бережно обхватывая ее запястье и притягивая к себе. — Хорошо, — прошептал он, когда она шагнула ближе. — Я обещаю. Я не пожалею. Что бы ни случилось. Но если тебе и правда угрожает что-то… Знай: я смогу защитить тебя. Ее губы дрогнули, почти сорвавшись в улыбку. Она слабо кивнула. — Я знаю, — тихо ответила она. Она стояла совсем рядом, как обычно спокойная, но сейчас она казалась такой уязвимой, будто что-то внутри впервые дало трещину. А он смотрел на нее и сдерживал себя от желания обнять, от желания сказать больше, потому что боялся ошибиться, боялся принять ее шаг навстречу за обещание. Клеа видела, с каким выражением он смотрит на нее. Как в его взгляде горит надежда, отражая те чувства, которые были и в ней. И она сдалась, преодолевая страх, который все время останавливал ее от сближения с ним. Девушка молча осторожно опустилась на его колени, прижалась к нему плечом, а носом уткнулась в шею, где бился его пульс. Почти как химеры, с которыми она так много проводила времени. А Фаенон замер, вдыхая ее тепло, позволяя себе коснуться ее плеча, как бы невзначай, будто боялся спугнуть. Он знал, что слова всегда давались ей труднее, чем действия, и все равно именно в этот раз ему нужно было знать наверняка. Он наклонился чуть ближе, ощущая, как пепельно-каштановые пряди щекочут его скулу, и тихо спросил: — Это значит, что ты готова попробовать? Она долго молчала, прикрыв глаза, как будто ей нужно было немного времени и тишины, и только спустя время она произнесла: — Ты знаешь, — протянула она, не открывая глаз. — Я подозревала, что однажды ты скажешь что-то подобное. Он слегка напрягся, пусть от его слуха и не ускользнула вернувшаяся в ее голос игривая нотка. — И…? Она приоткрыла глаза и чуть склонила голову, как будто изучала его, а потом мягко улыбнулась: — И все это время думала: «ну, пусть скажет первым, раз такой герой». Я ведь обычная девушка, не могу же я все на себя брать. Он облегченно рассмеялся, обвивая ее руками за плечи и притягивая ближе так крепко, что она недовольно заворчала, а когда он ослабил хватку и прижался щекой к ее макушке, то она тихо произнесла: — Да, я готова попробовать. Только… ты все-таки дослушай мою историю. До конца.