Моменты покоя

Полдень выдался душным. Свет мехагелиоса переливался в гладкой воде ручьев, в зеркальной поверхности бассейнов, в золотых контурах фресок и резных символов на большом раскидистом дереве в Саду жизни. Он словно капал с небес — густой, медовый, ласковый. Даже химеры сегодня вели себя лениво: медленные, сонные, они разлеглись в тени под цветущими растениями, свернувшись в ленивые клубки, умываясь и наблюдая за происходящим полуприкрытыми глазами.   Несколько смотрителей ютились у дальних стен, переговариваясь вполголоса, будто сам сад велел им не нарушать тишину, окутывающую пространство, как легкое покрывало из солнечной пыли.   В центре одного из водоемов, на кувшинке, покачивающейся на гладкой воде, сидела девушка — Клеа — хорошо знакомая здешним обитателям. Островок был едва ощутимо подвижен, но она сидела, словно невесомость была ей привычна. Вокруг нее устроились несколько химер: одна — у ног, другая — прямо под боком.   На ней было платье из легкой, почти воздушной ткани, тонкой, как пар. Она мягко струилась с оттенками ночного неба — от глубокого синего до полупрозрачного лазури. В талии ткань перехватывала тонкая цепочка из матового золота, подчеркивающая плавный изгиб ее силуэта. На бедре — вырез, открывающий взгляд тонкой золотой цепочке, обвивающей ногу выше колена. На запястьях и лодыжках — браслеты, звенящие едва слышно при каждом ее движении.   Пепельно-каштановые волосы скрывались под легким платком из полупрозрачной ткани, почти невидимой в свете полудня. Она держала на коленях блокнот и тонкое перо — движения были точными, но неторопливыми. Пальцы скользили по странице, оставляя пометки.   В другой части сада, у стены, покрытой фреской со светящимся деревом, на мягком покрывале сидели Трибби и Триннона. Они вели оживленный разговор с Касторией, и та отвечала им легкой полуулыбкой, сложив руки на коленях.   У самой кромки платформы, на обитой красной тканью скамье расположились Фаенон и Гиацина. Их силуэты отбрасывали мягкие тени на камень, а голоса звучали увлеченно, но все равно неразборчиво издалека. Голос Гиацины был светлым, искристым, когда она что-то увлеченно обсуждала с мужчиной. Она смеялась легко, закрывая рот тонкими пальцами, и иногда бросала на Фаенона короткие, теплые взгляды, когда он обращался к ней — как младшая сестра или заботливая наставница.   Фаенон в этот день был особенно живым и непривычно обычным. Его повседневная светлая рубашка была чуть небрежно расстегнута, открывая вид на полукруглую золотую полосу, опускавшуюся на грудь, рукава засучены, а кожаный ремешок с шеи лежал где-то в стороне. Он смеялся открыто, тепло. Но в минуты паузы его взгляд уходил за край платформы — туда, незыблемым бастионом стояла скала Рассветной вершины, где за ней возвышалась фигура Кефала, а еще дальше — скалистый рельеф Амфореуса прятался в густых облаках.   Клеа поднимала взгляд на него время от времени. Не часто. Просто чтобы увидеть, как он улыбается, и тогда улыбка появлялась и у нее.   Она снова опустила взгляд в блокнот, но пальцы уже не писали. Внизу страницы появились легкие, повторяющиеся линии — не слова, не символы. Просто движение руки, занятое тем, чтобы не нарушить тишину, вычерчивающее маленькие фигурки играющих химер.   Освежающий ветер поднялся с юга, прошелестел сквозь листву и остудил горячий воздух Сада. Он прошелся по мозаичным плитам, плеснул прохладой в потоках воды, заигрался в складках легких тканей. По-прежнему грело, но теперь не с жаркой назойливостью, а как будто мягче, спокойнее — как будто даже день решил замедлиться.   Клеа оторвала взгляд от блокнота. Ее золотые украшения мягко зазвенели, когда она потянулась, устроив ноги удобнее на большом листу. Она посмотрела в сторону скамьи у края платформы. Гиацина продолжала что-то увлеченно рассказывать. Она делилась историей, то ли найденной в книге, то ли пережитой самой, с задумчивой улыбкой. В ее словах была грусть — та, что остается от воспоминаний, когда они становятся частью тебя.   Фаенон слушал. Сидел, положив локти на колени, поддерживая голову ладонью. Его веки то опускались, то с трудом поднимались вновь, он покачивал головой, будто борясь с чем-то больше, чем просто сон. Клеа видела, как он чуть прищуривается, как уголки его губ все еще хранят остаток улыбки от недавнего смеха, а пальцы напряженно вжимаются в подбородок, пока он пытается удержаться на грани бодрствования.   С каждым словом Гиацины его взгляд терял фокус, зрачки дрожали, словно следили за чем-то, чего не было в этом саду. А потом веки сомкнулись, и он больше не открыл их. Остался в той же позе — будто не заснул, а просто… отпустил.   Гиацина не сразу заметила. Она говорила еще немного, словно наедине с собой, а когда поняла, что он не слушает, только молча улыбнулась. В ее лице было понимание. Она откинулась чуть назад, склонив голову, и осталась рядом, не нарушая тишины.   Сад погрузился в густую, тягучую тишину. Только Трибби и Кастория продолжали тихо переговариваться где-то у фрески, а химера у ног Клеи тепло урчала, прижавшись к ней боком. Листья слегка шевелились под ветром, и пятна света ползли по траве, неся с собой ленивое время.   В какой-то момент веки Клеи тоже начали тяжелеть, и взгляд уже не фокусировался — он скользил по одной и той же строке в блокноте, возвращаясь к началу, будто слова вдруг стали вязкими, словно сон прятался между ними. Тепло, покой, шум листвы и ленивое урчание химеры у ее колен создавали идеальные условия для короткого отдыха.   Она уже почти поддалась этому притяжению, когда рядом раздался спокойный, вежливый голос:   — Госпожа Клеа, я вижу, вы с самого утра не отрываетесь от работы.   Голос был тихим, ровным, излишне вежливым — в нем слышалась уважительная забота. Клеа медленно открыла глаза и подняла взгляд. Перед ней стояла Кастория. Ее голова была слегка наклонена, а ладони аккуратно сложены перед собой. Светлые волосы были идеально уложены, а выражение лица было сдержанно-добрым с едва приподнятыми уголками губ.   — Не хотите прерваться и отобедать с нами? — мягко спросила она, мягко указав рукой в сторону.   Клеа пару раз моргнула, позволяя себе несколько секунд, чтобы вернуться в реальность, затем не сразу ответила — ее взгляд скользнул в сторону, туда, где у самой кромки платформы все еще сидел Фаенон, склоненный в дреме. Его поза почти не изменилась, но в ней была та странная, уязвимая грация, с которой спят только те, кто очень устал.   Гиацина, оставив рассказ, теперь о чем-то негромко говорила с Трибби и Тринноной. Их фигуры, укутанные светом, были почти неподвижны — как фреска в мягких тонах, будто само время остановилось вокруг них.   Клеа смотрела на них немного дольше, чем нужно, а затем, с легкой улыбкой, снова взглянула на Касторию.   — Спасибо, Кастория, — сказала Клеа, мягко. — Ты же знаешь, я никогда не откажусь от перекуса.   Клеа неторопливо поднялась, сняв с головы тонкий платок. В полуденном свете тонкие цепочки на ее запястьях мягко звякнули, когда она взяла в руки блокнот и тонкое перо. Химера, лежавшая у ее ног, недовольно заурчала, потеряв под собой подушку из человеческого бедра, но тут же свернулась клубком и снова задремала.   Кастория уже сделала шаг в сторону, и Клеа пошла рядом, оставляя позади кувшинку и прохладную воду, и они двинулись к остальным, собравшимся рядом со скамьей у края платформы.   — Ах, Фаенончик так крепко спит, — вздохнула Трибби, подбоченясь, но все же стараясь не повышать голос. Она склонилась чуть ближе, заглядывая на него с театральной жалостью. — Даже жалко его будить.   — Это моя вина, — примирительно улыбнулась Гиацина, поправляя выбившуюся прядь розовых волос. — Видимо, мои истории оказались чересчур убаюкивающими.   — И сегодня очень жарко, — добавила Триннона с обычной своей мягкостью. Ее голос был тихим, почти растворяющимся в воздухе.   Фаенон не шевельнулся. Более того, его корпус начал медленно клониться вбок, как будто тело инстинктивно искало удобную горизонталь. Подбородок все еще упирался в ладонь, но плечи опустились ниже.   — Думаю, он плохо спал в последнее время, — заметила Кастория, всматриваясь в лицо товарища с легкой тревогой.   — Это после последнего похода. Поселение недалеко от Янусополиса, — спокойно произнесла Клеа, все еще удерживая блокнот прижатым к бедру. Она говорила ровно, но в голосе чувствовалась та особая мягкость, которой она пользовалась, говоря о нем.   — Клеечка права, — кивнула Трибби. — Когда Фаенон с отрядом прибыли туда, почти никто уже не был жив. И это при том, что сигнал тревоги пришел совсем недавно…   Гиацина сжала губы, взгляд ее стал серьезнее.   — Тогда… может, дадим ему поспать? — предложила она после короткой паузы.   — Но он расстроится, когда узнает, что мы ушли без него! — Трибби нахмурилась, в голосе прозвучала почти детская обида.   Клеа тихо усмехнулась, покачав головой. Затем сделала шаг вперед, в сторону скамьи, и повернулась к остальным лицом.   — Я с ним посижу, — сказала она просто.   Все взгляды обратились к ней. Девушка говорила спокойно, будто это было очевидное решение.   — Но ты ведь хотела присоединиться к нам, разве нет? — с сожалением отозвалась Гиацина.   — Я просто хотела побыть в компании, — Клеа ответила с мягкой улыбкой. — Компания Фаенона тоже считается. Даже если он спит.   Она произнесла это как шутку, но в голосе слышалось больше, чем просто игра слов. Остальные уловили это. Улыбнулись, но ничего не сказали. Потому что знали: это был не отказ, а ее выбор. Не ради вежливости — ради него.   — Хорошо, — согласилась Трибби. — Мы все равно оставим вам что-нибудь на перекус. Когда он проснется… передай, что мы просто не хотели мешать.   Клеа молча кивнула. На самом деле она бы не отказалась от легкого перекуса, но в ее поясной сумке лежали только лакомства для химер и пара жареных каштанов, которые она наспех закинула туда утром. Когда остальные скрылись за поворотом сада, она решила достать их, но передумала. Может позже, когда он проснется?   Сад вновь замер. Ветер ушел, листья затихли, вода в ближайшем бассейне плескалась глухо, словно издалека. Даже воздух словно стал вязким.   Фаенон все так же сидел на скамье, опустив голову на ладонь. Его корпус немного наклонился вбок, и Клеа, бросив на него взгляд, отложила блокнот и сумку на траву у ножек скамьи. Мужчина мог бы упасть, если бы так и остался в этой позе. Ничего опасного это не сулило, но его сон точно бы прошел, и поэтому девушка шагнула ближе и, осторожно коснувшись его плеча, попыталась направить его тело на подушки.   Он был тяжелее, чем казался, пусть даже на нем не было привычной многослойной боевой формы, наплечника и даже меча на поясе. Девушка боялась, что может потревожить его своими действиями, но Фаенон словно где-то сквозь сон все же почувствовал ее движение: плечи дрогнули, и он медленно, почти не изменив дыхания, опустился вниз на правое плечо, под руководством ее ладоней. Его голова улеглась на подушки, ресницы дрогнули… но он не проснулся.   Осторожно освободив руки из-под плеч Фаенона, Клеа выпрямилась. Ее движения были легкими, почти ритуальными. Она осталась стоять рядом, забыв о том, что хотела сесть у изножья и вернуться к записям. Все дела внезапно потеряли смысл. Перед ней был не златиус, не Преследующий Пламя, не один из тех, кто несет на плечах бремя судьбы, а просто уставший человек. Он лежал почти спокойно, но слишком ровно, как те, кто даже во сне старается не выдать себя. Его черты были мягки, но между бровями пролегла напряженная линия. Ресницы дрогнули. Что-то внутри него не отпускало.   Клеа медленно перевела взгляд по сторонам — не для того, чтобы спрятаться, а чтобы убедиться: ее присутствие не нарушает ничей покой. Знакомые ей смотрители в тени тихо переговаривались, обмахиваясь свитками. Химеры, лениво следящие за ней, не выражали ни тревоги, ни игривой активности. Сад продолжал дышать ровно.   Она опустилась на колени у самой кромки скамьи. Движение было медленным, почти беззвучным. Сухие травинки щекотно коснулись колен сквозь тонкую ткань платья, но она не обратила на это внимания. Плавно придвинувшись ближе, Клеа положила руки на деревянный край, склонилась, позволяя себе быть рядом, как остаются свечи в храме, когда все уходят. Как тепло, которое не требует слов.   Он говорил, что ему часто снятся родные края — те, которые сгинули в огне прямо на его глазах, где он потерял все то, что было ему дорого. И часто эти сны были не напоминанием о безмятежном спокойном детстве, в которое он всегда хотел вернуться, а тягучим кошмаром, наполненным напоминанием о том, что случившееся неизменно.   Клеа перевела взгляд с его лица ниже — на свои ладони, пальцы которых крепко вцепились в край скамьи. На секунду ей показалось, что в груди зашевелился холодок — почти ревность. Не к людям — к прошлому. К боли, которой она не могла коснуться, но которая делала его таким, какой он был.   Она размеренно вздохнула, а затем медленно скользнула рукой вперед. Осторожно, так, чтобы не разбудить, ее пальцы коснулись его — сперва лишь кончиков, потом прошлись до костяшек пальцев, вен на тыльной стороне ладони. Его кожа была теплой, сухой, рука только едва дрогнула от ее прикосновения. Клеа остановилась на запястье и бережно обхватила его пальцами, накрыла его ладонь рукой, будто прикрывая его от чего-то, чего уже не было рядом, но что все еще жило внутри него.   Наклонившись ближе, она прошептала — одними губами, почти беззвучно:   — Был бы ты сейчас здесь, если бы твоя деревня была цела?   От короткого прикосновения тепло медленно, но неотвратимо разлилось по телу — сначала в кончиках пальцев, затем в запястьях, по рукам, к плечам. Ее рука на его запястье казалась чем-то большим, чем дружеское прикосновение, но и их отношения уже нельзя было назвать простым словом «дружба». Скорее это было что-то между «пере» и «до», но никто из них так и не решался переступить эту линию, продолжая жить в состоянии неопределенности, думая, что их теплые отношения – поддержка, которую они могли предоставить друг другу в эти темные времена.   Веки Фаенона дрогнули. Он словно пытался выбраться на поверхность, но сон держал его крепко. Его голова чуть дернулась, а пальцы под ее рукой вздрогнули, будто он пытался удержать что-то, что ускользало.   Если бы только в ее силах было избавить его кошмара одним только присутствием, но все, что она могла сделать — протянуть вторую ладонь и коснуться его щеки. Ее движения были едва ощутимыми, подушечки пальцев скользнули по линии подбородка, большой палец мягко очертил скулу, а затем ее рука поднялась выше, осторожно зарываясь в его волосы. Она успокаивающе проводила рукой по его светлым прядям, а с ее губ сорвался шепот — слова, знакомые только ей, почти забытые, как утонувшие в веках строки древней молитвы. Их бы не услышал даже ветер. Они не предназначались миру.   Фаенон не проснулся, но спустя время лицо его снова стало умиротворенным, спокойным, будто буря отступила. Не просыпаясь, он перевернул ладонь, и его пальцы обхватили ее запястье в ответ. Осторожно, почти священно, как тот, кто держит за руку самое ценное из того, что осталось.   Клеа замерла. На миг ей показалось, что это не снаружи, а внутри сна. Что она сама — не здесь, а в том самом "почти", где чувства не нужно прятать. Она медленно опустила взгляд на их переплетенные руки, и в ее глазах мелькнуло сомнение — не сон ли все это. Но его ладонь была теплой, а касание его пальцев — настоящим.   * * *   Он проснулся, когда прошло не меньше квинты часа. Клеа почувствовала это не глазами, а телом — спиной, прислоненной к нагретой светом скамье. Сначала — легкое движение ткани, будто ветер прошелся по рубашке. Затем — звук, с которым рука скользнула по гладкой поверхности, нащупывая границу между сном и реальностью. Потом — глубокий вдох. Девушка не обернулась. Только чуть улыбнулась, угадывая по звукам, как он сейчас выглядит: легкий беспорядок в мягких серебристо-серых волосах, упавших на лоб, все еще полусонные голубые глаза, из которых не ушел сон, взгляд, возможно, слегка расфокусирован. На теле смятая светлая рубашка, расстегнутый ворот, темные штаны из тонкого льна, заломы от сна. Все на нем было простым, обычным — и от этого он казался особенно настоящим.   — Привет, — хрипло, почти извиняясь, поприветствовал он ее уже второй раз за день.   — С добрым «утром», — откликнулась Клеа с мягкой добродушной улыбкой, посмотрев на него снизу вверх через плечо.   Фаенон встретился с ней взглядом, задержался, ощущая, как уголки губ приподнимаются, а потом они оба отвели взгляд.   Клеа вернулась к составленному в блокноте плану, лежащему на вытянутых ногах. Страницы лежали открыто, перо все еще было в пальцах, а она продолжала выводить на бумаге фигуры.   Фаенон поднялся медленно, морщась от остаточной тяжести сна, опустил ноги с кушетки рядом с девушкой. Светлая рубашка сдвинулась, обнажив линию ключицы.   Он огляделся по сторонам, все еще не до конца проснувшийся.   — Остальные уже ушли?   Клеа коротко кивнула и мягко промычала в знак согласия.   — Пошли на обед, — добавила чуть позже, не отрывая взгляда от бумаги.   — Ммм… — выдохнул он с легкой досадой, откидываясь чуть назад.   Она не спешила отвечать, продолжая выводить в блокноте рисунки — не потому, что не знала, что написать, а потому, что еще не хотела разрушать безмятежность. Тишина между ними была не неловкой, как будто каждый вдох, каждое движение воздуха между ними имело смысл.   Первыми словами, что он произнес после длительного молчания, были тихие:   — Во сне… я чувствовал, как ты держала меня за руку, — его голос был низким, чуть охрипшим, все еще не до конца проснувшимся.   Клеа улыбнулась, и в этой улыбке было нечто печальное, но теплое. Память о мгновении, которое было, и которого больше нет.   — И не только за руку, — произнесла она с мягкой игривостью, почти между строк.   Он моргнул несколько раз с легким удивлением, словно пытался вспомнить что-то, что точно было… или могло быть. Он не стал уточнять. Только посмотрел на нее сверху вниз чуть дольше, с тем выражением, в котором всегда жила осторожная нежность.   — Мне показалось, тебе снился кошмар, — добавила она, уже без игривости, как будто призналась в чем-то, о чем не хотела говорить вслух.   Клеа закрыла блокнот, подушечки пальцев мягко прошлись по кожаной обложке, прежде чем она отложила его в сторону. Подтянула колени к груди, как будто ей тоже захотелось свернуться в тепло. Выдохнула. И после короткой паузы прижалась к его ноге, опустив щеку на колено, обняв его за голень — привычно, без стеснения, как будто это место рядом с ним всегда было ее.   Прошло несколько секунд, прежде чем она почувствовала, как его ладонь легла ей на затылок. Осторожно, будто проверяя — можно ли. Прикосновение было легким, как щекотка от падающих лепестков. Затем его пальцы двинулись, пепельно-каштановые пряди волос скользнули между ними. Еще раз. И снова. Его движения были ритмичными, теплыми, успокаивающими.   — Я не помню, что мне снилось, — сказал он после паузы.   Пальцы Фаенона продолжали медленно скользить по ее волосам — от затылка к виску, будто читали их, как строки письма. Тишина между ними снова стала мягкой.   Потом, спустя минуту или две, он тихо спросил:   — А тебе снятся кошмары?   Она продолжала лежать, прижавшись к его колену, всматриваясь вдаль. В тень фигуры Кефала, что высился неподалеку, и в мехагелиос, чьи переливающиеся потоки она видела даже отсюда.   — Почти никогда, — сказала она спокойно, глядя вдаль. — Мне вообще почти ничего не снится… а если и снится, то обычно что-то приятное. Например… будто я плыву по небу, среди облаков. Или… как день снова становится ночью, и я сижу на крыше Охемы, а над головой — яркая луна. Большая, светлая. Такая, как раньше.   Фаенон глухо рассмеялся. Она не видела его лица, но слышала в голосе улыбку.   — Я бы тоже не отказался на это посмотреть. На крышах Мраморной ярмарки. Ночью. Когда в Охеме вдруг станет темно, и на улицах — никого. Тишина и покой, — он замолчал на полудыхании, словно дорисовывая картину внутри себя. — А еще корзина с фруктами и свечи.   Клеа усмехнулась, не поднимая головы.   — Думаю, если ночь действительно вернется в Охему, Мраморная ярмарка все равно не останется пустой, — сказала она задумчиво. — Лавки закроются, но на улицы выйдут рапсоды, танцовщики. Это место слишком красивое и романтичное, чтобы пустовать.   Фаенон притворно, громко вздохнул, как человек, чье сладкое сновидение безжалостно разрушили.   — Ты только что испортила мою идиллию, — произнес он с наигранным упреком, но рука его бережно проскользила от ее головы и опустилась на плечо, а пальцы мягко сомкнулись. — Ну может это и к лучшему! Музыка — это хорошо. Он сделал паузу, а потом произнес еще тише, почти как признание:   — Хочешь… посидеть там со мной? На крышах ярмарки. Пока у нас еще есть время.   В ее груди что-то медленно сжалось, как будто дыхание стало глубже, чем прежде. Ей не нужно было спрашивать, что он имеет в виду. Несмотря на то, что никто не знал, когда случится переломный момент в погоне за ядрами пламени, его все ждали, как будто его присутствие уже было почти ощутимо. Словно сотни лет сражений должны были подойти к логическому финалу совсем скоро, но когда конкретно – можно было только догадываться. Остался ли год? Два? Или всего пара месяцев? Никто не знал. А потому все старались жить сегодняшним днем и надеяться на то, что завтра наступит.   Клеа сомкнула руки вокруг голени Фаенона чуть крепче — почти невесомо, но с тем внутренним порывом, что бывает, когда не хочешь отпускать. На мгновение она будто хотела прижаться ближе… но вместо этого медленно отстранилась и встала.   Ее движения были плавными, легкими, она выпрямилась, стряхнула с полупрозрачного темно-синего подола сухие травинки и взглянула на него с подбадривающей почти игривой улыбкой.   — Хочу, — сказала она уверенно, приподняв подбородок. — Но сначала пообедаем. Или хотя бы начнем с малого.   Она вытащила из сумки два жареных каштана, и протянула один ему. — Половина прогулки — это перекус, — добавила она с той самой полуулыбкой, за которую ее любили даже химеры.   Он рассмеялся, посмотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде отразилась не только тень улыбки, но и что-то более глубокое. Он кивнул и протянул руку. А над ними, в ветвях деревьев, снова зашумел ветер, унося прочь оставшуюся в моментах покоя тревогу.