/0. Детство

      От холодной воды и грубого мыла у Дэмиана трескается кожа.       Это невыносимое, отвратительное ощущение; когда так происходит, болит не только сама кожа, боль пронзает плоть до самой кости, и не утихает, сколько ни тряси рукой в воздухе. И потом еще долгие дни, стоит только коснуться соли, шерстяного покрывала или нового куска мыла, как боль возвращается, вероломно напоминая о себе. И стоит только тонкой розовой корочке появиться над трещиной, стягивая друг к другу ее разорванные края, как подходит срок снова отправляться на речку, и цикл повторяется.       Это отец Август научил его такому умному слову: «цикл». Он же дал Дэмиану маленькую баночку, заполненную белой густой штуковиной, от которой за версту разило весной, и наказал наносить на ранки. Но Стефан баночку нашел, восхитился запахом и сожрал все содержимое, а потом его рвало прямо на постель, и Дэмиану снова пришлось идти на речку и калечить свои несчастные, красные, распухшие, грубые руки с воспаленными лунками ногтей.       Холодная вода…       Чтобы вытащить из потока простынь, приходилось напрягать все тело, особенно живот, и порой от этого внутри даже будто бы что-то рвалось, как бумага — Дэмиан видел бумагу в храме Абети Аинай, а когда предыдущего святого отца прямо на службе ударила эпилепсия, он разорвал свою книжку с учением руками, и так Дэмиан ознакомился со звуком рвущейся бумаги, и понял, что это — именно та штука, существующая в его нутре. У Дэмиана в животе книга. В Стефане, например, всякий мусор, гадость и жалобы, у мамы — дрожжевое тесто и новые дети. А у Дэмиана — книги.       Тяжелая, напитанная водой, ледяная простынь выскользнула из рук. Пальцы гнулись плохо, не слушались, как сосиски — Дэмиан видел сосиски как-то раз, в витрине бакалейной лавки — и простынь оказалась на земле, всасывая, как младенец, глину и грязь. Ругаться Дэмиан себе не позволял, ему это строго-настрого запретил отец Август, поэтому пришлось просто завыть; поднять простынь, снова опустить в поток, дотянуться до мыла…       Ниже по течению стояла девочка, и платье прилипло ко всему ее телу, как и волосы, длинные светло-каштановые волосы, совсем как в сказках у принцесс. И этой речной принцессе определенно-преопределенно не нравилось, что река несет к ее телу мыло.       — Катерина, ты с ума сошла? — громко и сварливо спросил Дэмиан, принимаясь тереть мылом простынь, ощущая, как стягивается кожа на пальцах. Верный предвестник трещины.       — Что? — крикнула она не то не поняв, не то просто не расслышав из-за шума воды.       — Катерина, еще слишком рано, чтобы купаться!       — Меня мама выгнала, — ответила она все тем же криком. — У нее гости, и мне нельзя смотреть. Да я и не хочу. Когда они приходят, мама всегда пьет.       — Все равно вылезай, застудишь почки, — мама всегда говорила: «застудишь почки», если Дэмиан засиживался на крыльце или заигрывался в речке. Как их можно застудить, он не знал, но каждую весну внимательно разглядывал деревья, покрывающиеся зеленью, и если какой-нибудь зеленый бугорок не взрывался, выпуская листочки, то говорил Стефану: «Вот, видишь, это ты застудил».       Стефан заливался слезами и бежал жаловаться маме.       Девочка вылезла из потока и подбежала ближе, мокрая, ледяная, с любопытством рассматривая стирку. Ее глаза Дэмиану всегда нравились, потому что казались такими же умными, как у отца Августа; светлые, голубенькие, совсем немножко запавшие, очень приятные глаза. А вот вездесущие волосы его раздражали, и он даже признался прошлой зимой отцу Августу, что хотел бы их отрезать, но ему это строго-настрого запретили. Кажется, нельзя отрезать чужие волосы. Ну, скажите это Стефану: как-то раз он разыгрался с ножницами и подрезал Дэмиану кончик косы, из-за чего между братьями разразился ужасный скандал.       — Давай вместе, — предложила Катерина. Ее маленькие синие от холода ручки едва ли могли оказаться полезны в данном деле, но от предложенной помощи нехорошо отказываться (учил отец Август); поэтому Дэмиан посторонился, позволил ей вцепиться в край простыни, и вместе они вытянули ее на воздух, натянули и скрутили, отчего старую ткань стошнило ледяной мыльной водой на глинистую землю. В ботинки немного затекло. Ничего, почки не застудит. Уже весна.       — Ты идешь домой?       Дэмиан укладывал стирку в корзину и прикидывал в уме, как лучше всего дотащить ее, тяжеленную, до дома.       — Да.       — Передай Стефану, что я хочу поиграть.       — Я не передам. Ему плохо.       — Опять?!       Ах, сколько обиды было в этом «опять», сколько отчаяния! Дэмиан ее чувства понимал очень хорошо, и сам много раз восклицал: «опять?!», за что каждый раз получал по губам от мамы. Нельзя так о брате. Нельзя про брата так. Он болеет, он слаб и нежен, и о нем надлежит заботиться, как о хрупком цветке в хрустальной вазе — Дэмиан не знал, что такое «хрусталь», а цветы видел только на поле, но мама говорила с таким придыханием, что становилось ясно: цветок в вазе полагается беречь.       — Он же болеет, — поучал ее Дэмиан, обхватывая корзину двумя руками и пытаясь поднять, чувствуя, как в животе опять рвется бумага. — Стефана нужно беречь. И ты глупая, если этого не понимаешь!       На самом деле Катерину глупой он не считал, но находил некую прелесть в возможности назвать другого человека нехорошим словом.       — Свет Нами пошел бы ему на пользу.       Дэмиан тоже так подумывал иногда; но соглашаться с какой-то замарашкой в пелене растрепанных волос в планы не входило.       Кряхтя, ворча, словно уже состарившийся, он направился к дому, впереди себя неся корзину с чистым бельем. Через прутья просочилась вода от плохо отжатой ткани, проникла в ткань штанов, в носки, в обувь, ледяными противными пальцами ощупывая все тело ниже живота; и сразу заметнее стал ветер, сильнее показался холод, и в голове всплыло понимание, что весна еще только началась, и рановато пока выходить из дома без куртки; но обратно никак не переделать.       Зябко чихнув, Дэмиан поднялся на родное крыльцо и пихнул дверь ногой, поскольку в задубевших руках была корзина.       — Я уже начала волноваться.       Мама поднялась из-за стола, строго глядя на сына. Дэмиан опустил корзину на пол, ужаснувшись мокрому звуку, с которым плетеное дно стукнулось о деревянные половицы. Тяжелые шаги маминых ног подсказали, что она подходит, край ее мягкого тела появился в поле зрения, как ни пытался Дэмиан смотреть в пол. Толстые красные руки схватили лежавшую сверху простынь, вытянули, скрутили в плотный канат и вырвали из ее недр целое море воды, растекшееся по полу, в щели между досками, вниз, в погреб, в бесконечность страха, черную бездну пустоты, после чего простынь громко взвыла, рассекая воздух, и мама, с кряхтением, перекинула ее через веревку, протянутую между балками потолка.       — Плохо отжал.       — Как смог.       — Садись обедать.       В маленьком домике места хватило только для стола, за которым семья принимала пищу, печи, в которой эта же пища готовилась, и кровати, принадлежавшей Дэмиану. Мама раньше спала наверху, там, где от разогретых камней печи по-летнему теплел воздух и пах фруктами, сушащимися под потолком; но в последнее время у нее уже не хватало сноровки, чтобы забираться туда, и она ночевала на одной из скамеек, приставленных к столу, и мягкое ее тело волнами свисало с узкой скамеечной доски, прямо как простынь под потолком.       Дэмиан любил маму очень сильно, возможно, даже сильнее, чем стоило, и каждый раз, когда из корзины извлекалась мокрая тряпка, и вода с шипением змеи стекала на половицы, он чувствовал румянец на своих щеках, краску стыда, смущения, ненависти к своим худым слабым рукам, к тщедушному телу; к неспособности качественно помогать маме и быть для нее опорой, так, как полагается старшему сыну.       Над печью зашевелилось, зашумело, застучало зубами, словно туда забился вервольф, охочий до человеческой плоти, и мелькнули светлые голые пятки, а затем и все остальные части худощавого мальчишки, одетого в одну лишь белую рубашечку до колена. Он слез, покачнулся от навалившей на тело слабости, дошел до стола, стуча по влажному полу босыми ногами, забрался на скамейку рядом с Дэмином, обхватил замерзшие стопы ладошками и пытался мять. Холодно ему становилось мгновенно, а жарко — еще быстрее.       — Привет.       Отвечать не хотелось, но мама была рядом, и чтобы не нервировать ее, пришлось процедить:       — Привет. Меня Катерина спрашивала, выйдешь ли ты гулять.       — Мама, я выйду гулять?       Она развесила последнюю тряпку и выставила корзину за порог, чтобы не занимала место. В комнате сразу стало влажно и холодно, запахло плесенью; покачиваясь, волнуясь всем телом, словно русалка из рассказов бродяг, мама обошла стол, перелезла через скамейку и взглянула на обоих сыновей.       — На улице еще слишком холодно, Стефан, ты можешь разболеться.       Он вздохнул, вытянул губы, пригладил ладошкой свалявшиеся от долго лежания в тугие пряди волосы. Дэмиан сам был еще очень юн и мало что понимал в этой жизни, но кое-что успел осознать: Стефан был красив, а Дэмиан — нет.       Вообще, братья уродились весьма похожими, это подмечали даже другие деревенские и сам отец Август. Дело было не совсем во внешности, не в чертах лица, или там в цвете глаз, глаза-то у них были совсем одинаковые, синие, в папашу; просто в Стефане с самых малых лет присутствовало то, что взрослые звали «обаянием», «очарованием» или «ути, какой мальчик хорошенький», а Дэмиан почему-то родился без «утя». Оно скрывалось в том, как Стефан сидел, как двигал губами, как приглаживал локоны, даже в нежности кожи на пятках; Дэмиан же, пытаясь подражать повадкам братца, лишь вызывал у окружающих смех и презрение.       Просто он другой, и с этим ничего не поделаешь.       На столе стояла большая миска с переваренными до состояния пюре корнями робы; Дэмиан сам накопал их в рощице позавчера, и вот только к сегодняшнему дню, после сорока восьми часов томления в печи, эти коричневые уродцы стали пригодны в пищу. Мама зачерпнула их прямо вместе с густым бульоном и перелила сначала в чашку для Дэмиана, а затем — для Стефана, по старшинству, и лишь в последнюю очередь себе — по полу. Дэмиан в нетерпении взялся за ложку, желудок, со вчерашнего дня не видевший еды, настойчиво напоминал о том, что засунут в растущий организм и все дела; но начинать есть первым было страшновато.       Стефан набрал в свою маленькую ложечку массу из тарелки, поднес ко рту, вдохнул запах и вернул ложечку обратно.       — Я не хочу есть, мама.       — Надо кушать, Стефан, — причитала мама, с сочувствием глядя на сына. — Посмотри, какой ты бледненький, какой слабенький! Кушать не будешь, совсем исчезнешь. Волосики уже потускнели, глазки…       — Но я правда не хочу…       Дэмиан, сглотнув сухим горлом, вернул свою ложку в тарелку и процедил, наступая шею самым низменным своим инстинктам:       — Я тоже не хочу, мама.       — Хорошо, иди, — толстая красная рука махнула рядом с его лицом. — Может, сбегаешь до рощицы, вдруг расцвел рощецвет? Нарви немного, только смотри, чтобы цветки были ярко-желтые, а не сероватые, а то кислить будет. Мы добавим в корень цветочков, и станет слаще, и Стефану понравится, да?       Чувствуя себя каким-то обманутым, Дэмиан вылез из-за стола, посмотрел коротко на брата — тот куксился, с неприязнью глядя на тарелку перед собой — и по мокрому полу, выстукивая ритм своего сердца, Дэмиан помчался наружу, в холодное и неприветливое весеннее царство.       Ах, как хочется жгучей розы!       Жгучая роза — это съедобное растение, произрастающее только далеко-далеко за пределами рощи и родной деревни, в теплицах всяких «агро-гномов», знающих, как ухаживать за такими чувствительными и нежными цветками. У него толстые, мясистые листья, в которые хочется впиться зубами, чтобы сок тек по губам, будто кровь; но не тратьте время на листья! Настоящий деликатес — это ее пестик, появляющийся только в период цветения, в самый разгар зимы. Сперва на кусте возникают бутоны, темно-красные, как болячки, и тут главное не проворонить момент: в одну секунду, вдруг, нежданно-негаданно, они раскрываются, и наружу вылезают зазубренные лепестки, таящие в себе сводящий с ума аромат, и главное блюдо — пестик, который срезают, сушат и перемалывают в муку или маринуют кусочками в банках, и на выходе получается восхитительное, сладкое кушание, от которого чуть-чуть свербит в носу, как от перца, и хочется смеяться. Дэмиану за целую его жизнь лишь один раз довелось вкусить это цветочное счастье: в день, когда мама сообщила папе о беременности, он сбежал с порога, а вернулся с крошечной баночкой жгучей розы в руках, маленькой настолько, что влезло в нее лишь три кусочка: для папы, для мамы и для Дэмиана. Приторный сироп, в котором они плавали, позволили выпить маме, она ведь была беременна, но когда папа отвернулся, она все-таки подозвала Дэмиана к себе и разрешила сделать глоточек. Он запомнил вкус, запомнил свои маленькие руки, держащие банку, и улыбающиеся, красивые глаза мамы, и ее шепот: «Ты скоро станешь старшим братом…».       Если бы Дэмиан знал, что получит не просто брата, а Стефана, то сто раз подумал бы, прежде чем радоваться этой новости. Просто в рассказах мамы «брат» был чем-то замечательным, а на деле…       А на деле оказался катастрофой.       Папа тоже чувствовал себя обиженным, потому и ушел. Маленький Стефан мог кричать и плакать ночи на пролет, ни капельки не уставая, зато уставала мама, да так сильно, что в какой-то момент даже перестала вставать на крик младенца, спала без движения и даже почти не дышала. Папа начинал кричать, ругался, что ему предстоит долгий день, и почему этот ребенок не может заткнуться, и что с ним не так; мама просыпалась, когда он хлестал ее по щекам, но смотрела как-то странно, мутно, невнятно, словно не видела перед собой законного своего мужа, и слова из ее рта лились тоже непонятные, несвязные, путанные, а на сорочке, когда она вставала, ниже пояса все было красным, словно платье графини. Стефан сломал что-то в мамином теле, и сам сломался тоже; папа выдержал всего три месяца, собрал какие-то вещички, открыл дверь и объявил, что не вернется.       Дэмиану он предлагал пойти с ним, но тогда, в четыре годика, сама мысль о расставании с мамой казалась чистым безумием. Дэмиан жался к мокрым ногам мамы и плакал, но сделать ничего не мог; папа ушел, растворился в холодной осенней ночи, а со дня жгучей розы не успело пройти и года; и так Дэмиан стал самым взрослым мужчиной в доме.       Позже он узнал, что мама могла умереть. Старые дамы из соседнего дома его отловили по пути с колодца и рассказали: твоя мама умирала, потому что твой брат кое-что сломал в ней и сломался сам. И правда, уж очень красной была юбка; но по счастью, именно в ту зиму с предыдущим святым отцом случился припадок, и на место его выслали нового, отца Августа. Заметив, что один дом не ходит на проповеди, он решил зайти, спросить, в чем дело, нашел маму и исцелил, а как ему это удалось сделать, Дэмиан так и не понял. Да и не важно; главное, что мама осталась, и с того момента смотреть на отца Августа получалось лишь с уважением и восхищением, и никак иначе.       Если бы не он, мама бы умерла.       Вот он, отец Август, стоит перед зеленым алтарем, склонив голову, дожидаясь, пока по местам рассядутся прихожане. Глаза у него светлые, добрые, как смола или как мед, маленькие, но смотрят внимательно и умеют завладеть твоим взглядом и не отпускать до самого конца проповеди; волосы темные в тени, а на свету — почти как золото, немного вьются и никогда не лежат, как нужно, но отцу Августу это не мешает, и он почти никогда не поднимает руку, чтобы их пригладить. Нос ровный, в профиль почти прямая линия, как у птицы — клюв, а ниже — розовые губы, почти всегда сложенные в выражении смирения и любви ко всему сущему. Сутана у горла застегивается на три круглые серебряные пуговицы, сама вся белая, и все время по ней бегают нечеткие черные тени, перетекающие то вверх, то вниз, то в стороны; ткань плотная, отчего в ней совсем теряется фигура, и в отличие от предыдущего, отец Август не подпоясывает ее, так что не поймешь, есть ли у него животик, но руки худые, с длинными пальцами, а на ногтях — белые пятнышки, и щеки впалые, а челюсть создает идеально плавную линию, перетекающую в ухо, пронзенное серьгой с изумрудом Абети Аинай. Признаться, возможно, он даже слишком красив — рассматривая отца Августа, Дэмиан иногда забывал слушать, что же тот рассказывает своим прихожанам.       — Госпожа Абети Аинай правит в Нави, — повествовал отец Август, простирая руки к низко склоненным головам прихожан, — вместе со своими сестрами Аурангзеб и Мавризен. Мы способны избегать страха и бороться с болью, но смерть — смерть уравняет нас всех, ее не выйдет избежать, обмануть, обыграть. Мы знаем истории тех, кто пытался торговаться с Абети Аинай. Вам она знакома? Это история о глупом, но храбром Каспере…       Если бы Абети Аинай пожелала, она забрала бы и маму, и Стефана, и ничего с этим не вышло бы поделать. Отец Август учил, что с присутствием смерти необходимо смириться, сжиться, свыкнуться, и, помня о ее невидимом призраке за своим плечом, с радостью проживать те дни, что тебе отмерены. Отмерены Абети Аинай, королевой Нави.       После проповеди отец Август разрешал Дэмиану остаться ненадолго в храме, а сам, не снимая сутаны, брался за тряпку и начинал отмывать скамейки, мраморные высокие стены, темно-зеленые каменные полы, алтарь и блеклые изображения трех великих сестер позади него.       — Почему я некрасивый?       — Ты очень симпатичный, — возразил отец Август, но взгляд у него был вовсе не человека, смотрящего на что-то прекрасное; наоборот, у него было лицо взрослого, не желающего обидеть ребенка, и выражение это казалось Дэмиану ужасно красноречивым.       — Почему я родился здесь?       — Не уверен, что понимаю вопрос, — признался отец, сбрызгивая священную книгу в металлическом переплете вонючей жидкостью из пульверизатора, чтобы смыть с нее прикосновения и взгляды прихожан. — Все мы где-то родились…       — И там же должны и умереть?       Мягким куском ткани отец Август натирал металлические части книги до блеска, до скрипа; но вопрос Дэмиана заставил его оставить это занятие.       — Нет, почему же? Никогда не знаешь, как жизнь повернется, Дэмиан. Я ведь не из этих краев родом, ты знаешь?       Дэмиан догадывался, но лишь смутно представлял, что такое эти «края», и откуда мог взяться отец Август.       — Я родился в архиепископстве Архиградском и там же посещал церковную школу, — пояснил он, внимательно заглядывая Дэмиану в лицо. — Архиепископство находится на самом восточном краю нашей земли, далеко-далеко отсюда… Мне пришлось долго ехать на поезде, а затем и на конях, чтобы добраться до Пуруса.       — Зачем?       — Ну, я всегда хотел служить где-нибудь подальше от больших городов. В деревнях, Дэмиан, жители находятся на пять шагов ближе к смерти, чем в городе, а я ведь последователь Абети Аинай. Мне хотелось дарить утешение умирающим, вселять в их души смирение перед роком, готовить ко встрече с нашей общей матерью. После случая с предыдущим священником граф Пурус искал нового, и я откликнулся на запрос.       — Вам не было страшно?       — Нет, не было, потому что человек, посвятивший себя Абети Аинай, утрачивает страхи, — развернувшись, он прижал мягкую тряпочку к нарисованному лицу богини, стирая пыль с белой краски. — Встречи с ней мы ждем, как подарка, а когда не боишься смерти — не боишься ничего.       — Я тоже хочу не бояться, — поделился Дэмиан. — Тоже хочу куда-нибудь уйти. Но я не могу! Я ведь не уродился путешественником, понимаете?       — Не уродился?       — Каждый кем-то рождается, иначе нельзя, — рассуждал Дэмиан, болтая в воздухе ногами, разрывая густой церковный воздух своей голой кожей. — Вот Стефан, мой брат, родился сломанным, а я — хозяйственным… я нужен маме, чтобы следить за домом. Значит, должен быть дома.       — Это твоя мама так сказала?       От подобной догадливости мигом стало не по себе.       — Да… да, она, — Дэмиан схватился за свои колени руками, словно пытаясь таким образом заставить ноги остановиться. — Нельзя изменить то, кем ты есть…       — Дэмиан, позволь, я тебе кое-что покажу, — отец бросил заниматься уборкой и обогнул алтарь, прошелся плавно, величаво, между рядов скамеек, словно король по тронному залу. — Только это будет нашим с тобой секретом, хорошо? Мою тайну никому не стоит знать.       — Даже маме?!       — Ну, нет, маме, пожалуй, можно. И Стефану. Но только потому, что они — самые близкие, твоя семья. Самые родные тебе люди, — отец Август остановился посреди зала церкви, глянув предварительно на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта, и медленно вытащил верхнюю серебряную пуговицу сутаны из петельки. — Понимаешь, Дэмиан. Семья — это твои истоки, основа твоего сущего. Семьей нельзя пренебрегать. В моменты, когда тебе будет тяжелее всего, к кому ты пойдешь?       — К вам.       — Это… не совсем то, что я имел в виду, — он замер, держа руки перед собой. — Но я ценю, что ты так трепетно ко мне относишься. Мне тоже очень нравится говорить с тобой. Я думаю, ты очень разумный юноша…       Он стоял так близко, что Дэмиан мог видеть каждую пору на его лице, каждую черточку, складку, прядку; втянув носом воздух, священник расправил плечи и поглядел на Дэмиана немного игриво, готовый разделить какую-то тайну.       — Готов? — спросил он и тут же добавил, даже не дождавшись ответа. — Смотри.       И вдруг, в одно жалкое мгновение, в секунду, все пространство церкви заполнилось чем-то светлым, воздушным, нежным, словно сотня белых голубей ворвалась в него через невидимые глазу окна в потолке. Лица Дэмиана коснулось нежнейшее мягкое перо, почти белое, лишь с легким персиковым отливом, и опустилось ему на руки. А вокруг перьев было еще больше, тысячи, сотни тысяч перьев; и источником всего этого ванильного великолепия оказался отец Август, за спиной которого появились огромные птичьи крылья, и все его прекрасное лицо озарилось таинственным, магическим сиянием изнутри, и глаза стали напоминать драгоценные камни в обрамлении темных ресниц; это значило…       — Вы ангел?! — ахнул Дэмиан, вспоминая старые сказки обо всяких потерявших смысл жизни смертных, во спасение которым являлись с небес посланники каких-то выдуманных богов. Отец мягко рассмеялся, и даже голос его зазвучал как будто бы колокольным звоном:       — Нет, вовсе нет. Я — хелиптер. Мы — народ, проживающий в архиепископстве Архиградском со стародавних времен, мы населяли эту землю еще до появления самого архиепископства. И с тех пор мы верно служим всякому, кто занимает его трон. Из года в год, из поколения в поколение       — Значит, вы родились хели… хелиптером, — произнес Дэмиан благоговейно, поглаживая пальцами мягкое шелковое перо. — И будете служить Архиграду до конца веков, потому что так получилось…       — Казалось бы! — провозгласил Август. — Но на деле все не так. На деле я сложил крылья, покинул свой дом и поступил в услужение Абети Аинай, как обычный человек. Для нас это считается достойным занятием, хорошим занятием, и все же не каждый из нас решает выбрать путь аскезы и веры. И я даже оставил позади страну, чтобы переехать в Пурус, потому что это то, чего я всегда желал. Об этом я хотел тебе рассказать, Дэмиан. Не важно, родился ты с крыльями или без. Главное, что ты сам из себя сделаешь.       — Значит, у меня могут вырасти крылья?! — восхитился Дэмиан. Отец Август рассмеялся, подошел ближе; его тяжелые шаги мягким эхом разносились по церкви, с крыльев на пол срывались блестящие, невесомые перья.       — Это, честно говоря, вряд ли, — его мягкая рука коснулась всклокоченных волос Дэмиана, обдавая теплом и любовью. — Но если ты хочешь полетать, есть много других способов. Способов просто бесчисленное множество, и никогда не знаешь, как повернется жизнь. Главное, что необходимо помнить: не теряй ориентиров. Всегда помни, в какую сторону смотреть, за что бороться. Важнее этого ничего нет…       — А как это сделать? — Дэмиан мечтал, чтобы этот момент не заканчивался, чтобы длился вечно; но отец Август вдруг убрал свою руку, и его крылья исчезли, будто растворившийся в прохладе ночи мираж, оставив после себя лишь перьевой ковер, улегшийся на пол.       — Когда придет подходящее время, ты все поймешь сразу. Я это точно знаю. Ты ведь замечательный мальчик, Дэмиан. Ну, а пока, пожалуйста, помоги мне здесь все прибрать, потому что сам я с этими перьями не справлюсь.       — А можно мне оставить себе одно? — спросил он с придыханием, проводя стволом пера между пальцев, чтобы чувствовать мягкость каждой отдельной его бородки.       Отец Август повернулся спиной, и Дэмиан с удивлением увидел дыру на сутане сзади, которую раньше неизвестным образом не замечал, и легкое волнение воздуха в том месте, где остались крылья, сделавшиеся невидимыми.       — Нет, — ответил Август миролюбиво, но строго. — Это может слишком меня скомпрометировать. Да и неправильно как-то. Все равно как если бы ты захотел оставить себе мой ноготь или прядь волос. Странно.       Перья полагалось собрать в корзину, куда отец Август складывал весь мусор. Дэмиан на коленях ползал по церкви, заглядывая под каждую отдельно взятую скамейку, чтобы ни одного пера не осталось на полу, и целыми горстями относил их в общую кучу. Нападало столько, что пересчитать невозможно, и отец Август не слишком тщательно следил за своим маленьким помощником. Часто наклонялся, отвлекался, двигал скамьи, чтобы убедиться, что улик не осталось; перья в руках Дэмиана ощущались как самое драгоценное на свете сокровище, каким он мог бы владеть в своей жизни. Потому что нет на свете ничего белее, нет ничего прелестнее. Перья такие мягкие и шелковистые, так сладко пахнут, так похожи на концентрированный, сгущенный свет…       Прощаясь в тот день с отцом Августом, Дэмиан широко улыбался и чувствовал себя невероятным богачом.       Ни одного пера из церкви он так и не вынес.