/1. Жалость

      В среду Стефан сходил поиграть с другими детьми, а в пятницу уже не смог встать с постели. Мама положила его на лавку, потому что в теплом месте над печкой он жаловался на духоту, и обтирала его лоб мягким полотенцем, вымоченным в воде с какой-то травой, но очевидно Стефану такое лечение было что мертвому припарки — его щеки горели ярче клубники, глаза возбужденно, странно блестели, а разомкнутые губы иногда роняли несвязные, непонятные фразы. Вытянув руку, Дэмиан коснулся его мокрых от пота пальцев, лежавших скрюченными на впалом животе, и убедился, что тело брата ужасно горячее.       Мама приказала сделать чай, и Дэмиан подносил чашку за чашкой, но Стефан едва соизволил глотнуть раза два, после чего сжал губы и вертел головой, а мама все равно заставляла переделывать и переделывать напиток, едва от него переставал идти пар. Это все ранняя весна виновата, это она забралась в тело Стефана и инфицировала все кусочки его легких, она потребовала уплатить жестокий налог из счастливых дней жизни, превратив их в несчастные, проведенные на ложе больного. Если бы он не выходил на улицу, если бы не играл с этими оборванцами деревенскими! Свалявшиеся в локоны волосы обрамляли его смуглое лицо, как кудри фарфоровой куклы, губы словно сильнее покраснели, а из носа вырывалось сиплое, тяжелое дыхание — у Стефана никогда не бывало насморка или поноса.       Потому что ангелы таким не болеют, а в том, что он принадлежит к тому же удивительному виду, что и отец Август, сомневаться не приходилось.       Мама провела несколько часов у лавки, причитая и молясь Абети Аинай, посылая просьбы не забирать ребенка так рано. Но ситуация не улучшалась, а даже наоборот: вскоре Стефан начал говорить, и перечислял вещи, видевшиеся ему на потолке комнаты: единорог с радужной гривой, девушка с синими волосами, принцесса в жемчужной короне…       Весна в качестве дани забрала его разум.       Отчаявшись, мама отобрала у Дэмиана очередную чашку горячего чая и указала рукой на дверь.       — Не стой столбом! — она повысила голос, но Дэмиан старался не обижаться, понимая состояние матери, убитой горем; хотя очень сильно захотелось заплакать. — Приведи сюда отца Августа.       Отца Августа очень сильно хотелось увидеть.       И совсем не хотелось, чтобы он приходил в их домик только ради Стефана.       — Но…       — Твой брат умирает! — в гневе мама напоминала медведицу, и рычание из ее горла вытекало совершенно натуральное. — Быстро беги за Августом, если не хочешь плакать на похоронах!       На похоронах Стефана Дэмиан бы ни за что не заплакал.       Но с мамой-то дела обстояли иначе; и, утерев упрямые слезы, он выскочил на крыльцо, сам ужасаясь навалившейся с небес прохладе. Еще вчера светил Нами, и воздух, казалось, стал уже летним, и все деревья вокруг, обрадовавшись этому, принарядились в оттенки зеленого и изумрудного; а сегодня небосвод заволокли облака, ветер подул противный, серый, зимний, и забирался языком под одежду, вылизывая живот и руки, словно ядовитый зверь. Если Дэмиан тоже заболеет, маме совсем туго будет.       Надо бежать.       Отец Август жил в маленьком домике, расположенном недалеко от храма, таком скромном, что некоторые даже шутили, будто Абети Аинай плохо заботится о последователях, раз позволяет им ютиться в таких халупах. Дэмиан, запыхавшись, успев по дороге еще три раза расплакаться, выскочил на дорожку перед окружавшим домик заборчиком, и хозяин тут же высунулся навстречу из-за угла: он колол дрова на заднем дворе, сменив сутану на более простую рубаху с темно-красной вышивкой по рукавам. На подмышках, спине и груди проступили темные следы пота, в стройных изящных руках было зажато древко топора; Дэмиан влетел животом в калитку, забыв предварительно отворить ее, и прокричал:       — Стефан! Мой брат Стефан! Болен! Мама зовет!       И разрыдался, как маленький ребенок, но вовсе не из-за страха за брата, а от осознания, что прекрасному отцу Августу приходится непрекрасно колоть дрова.       — Буду через минуту, — отец говорил спокойно, сдержанно, но все же нежно, не изменяя обычному своему тону. — Одну минуту выждешь, Дэмиан?       Распластанный по калитке, Дэмиан готов был ждать тысячелетиями.       Отец Август запрыгнул в дом и почти тут же выпрыгнул, натягивая сутану поверх рубахи, отчего пуговицы перестали застегиваться. Дэмиан побежал следом, держась на расстоянии пары шагов от его спины, удивляясь про себя, что священник так хорошо знает дорогу до их дома — но наверное, отец Август просто отлично знал путь к порогам всех его любимых прихожан.       Настоящий папаша Дэмиана растворился в зиме, но в лице Августа они со Стефаном обрели лучшего отца.       Август ворвался в крохотный домик стремительно и быстро, словно тайфун или иное стихийное бедствие, и всех всполошил. Даже Стефан поднял голову, невидящими глазами уставившись на фигуру, укутанную в белое, замерзшую на пороге его дома, и пролепетал:       — Ангел…       Дэмиана тряхнуло. Хотя в целом было ясно, что это слово слетело с губ брата в бреду, как и принцессы с единорогами, однако совпадение вышло почти ошеломительным. А вдруг и правда, отец Август ведь мог открыться не только старшему, но и лучшему из братьев? У Стефана все на уровень выше, кроме здоровья, но если из-за жара ты лежишь на лавке как нарисованный, румяный и кудрявый, и томно вздыхаешь, то так можно и поболеть. Отец Август любит Стефана больше, нет поводов сомневаться. Даже Дэмиан между собой и братом выбрал бы не себя.       Август преклонил колени перед лавкой, прикоснулся ко лбу Стефана, нежно поправляя его локоны, заглянул в сапфировые глаза, покачал головой. Вокруг стройных (ангельских!) ладоней показалось едва различимое глазом золотое свечение, совсем как в тот день, когда не умерла мама, но Стефан совсем не переменился, продолжил валяться, даже закашлялся, будто пытаясь извергнуть из себя легкие, подлеченные доброй магией отца Августа.       — Помоги раздеть его, — сказал он, ни к кому толком не обращаясь, и Дэмиан сам для себя решил, что это к нему, заставив посторониться мать.       Брат был горячий, а его одежда вся пропиталась по́том, но пахла не скотом, как порой бывало у Дэмиана в часы болезни, а детством, молоком и карамелью. Отец Август, придерживая свои локоны ладонью, прислонился ухом к обнаженной детской груди и сосредоточенно слушал, затем руками открыл Стефану рот, зачем-то рассматривая его содержимое (может, у него там и правда не язык и все такое, а какие-нибудь алмазные копи?). Все время осмотра мама топталась рядом и дрожала, причитала, качала головой, и нервировала этим Дэмиана еще сильнее.       Наконец, отец Август закончил осмотр и, не вставая с колен, повернулся к маме.       — Юлиана, дело плохо. Тут нужно лекарство. Плоды змеевика или эссенция слез дракона могла бы помочь…       Мама всплеснула руками и зажала ладонями лицо.       — А почему ваша магия не помогает? — спросил Дэмиан, придерживая брата под спину, чувствуя под своей ладонью быстрое биение его детского сердца. — Как тогда, когда вы только прибыли в деревню?       — Потому что я хорош только в лечении ран, а болезни, родившиеся внутри, магии поддаются очень плохо. Для таких нужен врач, — пояснил Август. — У местного аптекаря точно найдутся нужные составы, но, Юлиана, он не станет помогать бесплатно.       Мама задрожала, и Дэмиан вдруг с ужасом понял, что она плачет.       — Что же мне делать? — рыдала мама, качая скорбно головой, и все ее мягкое тело плавными волнами покачивалось вслед. — Как мне быть, Август? Нет у нас денег, ни единой кроны не осталось. Живем лишь тем, что найдем в лесу, да тем и довольны. Что теперь? Что нам теперь? Мне никто уже не одолжит, я вся в долгах почище чем в шелках наша графиня, позаботься о ней Абети; я в безвыходном положении, я в ужасе! С тех пор, как ушел мой муж, все пошло под откос, ни разу не произошло с нами ничего хорошего, а теперь мне еще и предстоит похоронить сына! Что мне делать, отец Август? Как быть? Как жить?!       Она рыдала, и Дэмиан тоже лил слезы. Просто так задумала природа, что когда плачет мама, плачут и ее дети. А с мамой Дэмиана это случалось очень редко; даже когда ушел отец, а она лежала в красной юбке, на ее лице не было слез, лишь только усталость, глубокая, нечеловеческая, смирение и, быть может, самая капелька жалости к сыновьям, которым предстояло остаться сперва без нее, а затем и друг без друга. Зато теперь, кажется, она дала волю всем тем слезам, что скопились в глазах за столько лет, и, может быть, даже волны на ее теле изнутри заполнялись слезной жидкостью, оттого их и стало так много.       И отчаянный, скорбный, жуткий крик ее возносился к простыням под потолком домика:       — Что же мне делать, Август?!       Дэмиан посмотрел на отца в слепой надежде на чудо, на то, что с другой стороны мира явится Абети Аинай, коснется лба Стефана и вернет ему его жизнь, просто так, бесплатно, не заставляя плакать никаких драконов; а может подойдут и его, Дэмиана, слезы, или, может, слезы матери, убитой горем, а если нужно, он прямо сейчас побежит в рощу и соберет все-все плоды, какие найдет, в надежде, что хотя бы один из них окажется змеевиком; но на грани фантазий и слепой веры Дэмиан все-таки уже понимал, что ничем из этого брату не помочь.       Август поглядел на несчастного ребенка, на его голую худую грудь, ходившую ходуном, красные губы, дрожащие мокрые ручонки, и поднялся, полный решимости, от которой сделалось страшно.       — Не плачь, — сказал он маме. — Я пойду туда и договорюсь.       — Как ты это сделаешь? — не поверила она своим ушам.       — Уж найду метод, — Август наклонился слегка, взял край простыни, на которой покоился Стефан, потянул и завернул его тельце, словно пеленал младенца, с отеческой лаской, от которой Дэмиану стало так больно, будто раскаленный штырь вонзили под ребро. — У тебя очень красивый сын.       Кажется, в душе Дэмиана в тот момент что-то перевернулось, сжалось, лопнуло и сломалось, как механизм, между шестеренок которого попала чья-то рука. Хватило двух шагов спиной вперед, чтобы уткнуться в дверь наружу, чтобы картина эта развернулась перед глазами и вырезалась на сердце, словно ножиком по дереву: крохотный домик, темный, мокрый, плесневелый, толстая женщина, ползающая на коленях в ногах у высокого молодого мужчины, рыдающая, мычащая, словно корова, целующая носки его обуви, и он, милосердный, ласковый, умоляющий ее подняться, но лишь вполсилы, только вполголоса, ведь и ему ясно, что аптекарь может запросить высокую цену и будет в своем праве. И ребенок в простыне, брошенный на скамейку, как ветошь, как снятая с алтаря фигурка богини; красота, которой предстоит увянуть в этой дыре, цветок, посаженный в слишком бедную почву; и даже воздух жалкого жилища, казалось, пах больше не уютом, мамой и хлебом, а одной лишь безнадегой.       Отец Август повернулся к выходу, и Дэмиан рванулся на улицу так быстро, как только мог. Какое-то отчаяние гнало его вперед, звериное, нечеловеческое, природное; глаза застилали слезы, в легких горело, вдохнуть не получалось, а он бежал, бежал, бежал, пока кожу не лизнул отвратительный холод реки, пока одежда не отяжелела и не прилипла к телу, пока в нос не попала режущая глотку студеная вода.       И тогда, остановившись, Дэмиан поднял глаза к небу, с трудом удерживаясь внутри буйного потока, уставился на бока планет, бездушно глядевших на мир смертных со своих небесных пьедесталов, и сказал сам себе, так четко, так уверенно, как только мог:       Дэмиан так жить не будет.       Что сделал отец Август в тот день? Ползал на коленях перед аптекарем, целовал ему ботинки, продал старинную семейную реликвию или еще что, чем владел в тайне, принеся это в жертву красоте, родившейся в бедном доме в сердце ничтожной деревеньки? Дэмиан так никогда и не узнал правды, однако когда он вернулся домой, мокрый и продрогший, отец тоже был там, выглядел несчастным, бледным, усталым, но держал в руках пузырьки; и проклятый красотой Стефан уже через три дня почувствовал себя вполне сносно, а через неделю, когда на улице уже вовсю потеплело, даже начал выходить на прогулки.       Но Дэмиану уже было плевать. У Дэмиана был план, и брат его не касался.       Если хочешь жить иначе, начать стоит с самого банального и необходимого в то же время: об-ра-зо-ва-ни-я. Отец Август рассказал, что хотел покинуть свой город, чтобы работать в деревне, и так и поступил; но ключевой частью его маленького рассказа было вот что: он учился в каком-то там церковном заведении, откуда и смог начать свой путь. А если ты с детства только и умеешь, что искать корешки в роще да стирать в речке белье (причем из рук вон плохо), то на что в этой жизни надеяться? Не на что!       Кто мог бы обучить Дэмиана чтению и всему остальному, что с ним связано?       Ответ напрашивался сам собой: Август. Отец Август добрый, ласковый, и точно умеет читать, ведь у него есть книжка в металлической обложке, и иногда он раскрывает ее, чтобы зачитать прихожанам какую-нибудь историю из жизни Абети Аинай или ее последователей и последовательниц. Нужно лишь подойти к отцу и заявить о своем намерении, и признаться в своих планах, попросить о помощи; а отказывать отец Август не станет, это же совершенно ясно, яснее некуда. Отец Август всегда поможет. Он добрый, заботливый, он уговорил аптекаря…       Дэмиан стоял перед запертой церковью и рассматривал две башни над ее крышей, напоминавшие рога козла или какой другой зверюги. Серая, словно сделанная из кусочков пыли, прекрасная церковь, с витражными окнами, изображавшими богинь, с зеленым алтарем, перед которым стоит на проповедях отец Август; церковь, шаг в которую способен разделить жизнь на «до» и «после» Стефана. Но как же страшно! Зачем так страшно? Что с этим делать? Куда исчезло то доверие, позволившее Дэмиану упасть животом на калитку Августа, попросить о помощи, сидеть на скамейке с ним вдвоем после проповеди и разговаривать, и болтать ногами, и собирать перья, ни одного себе не взяв — какой же он был такой дурак, что не стащил ни штучки!       Нет, так нельзя. Нет, так не выйдет. Отцу Августу больше нельзя доверять; отец Август, как и мама, выбрали Стефана, потому что он маленький, миленький и пахнет розами, а Дэмиана оставили позади себя.       Но Пурус пусть и мал, а этими тремя не ограничивается. Есть холм, утопающий в персиковом саду, весной дольше всех стоящем белым, будто бы под снегом; на вершине этого холма построен дом, высокий, розовый, с женским лицом над дверью, бесстрастно взирающим на мир, с балконами, портиками и парапетами; в доме том живет граф, и раз уж он — граф, нетрудно прийти к выводу, что именно он должен быть самым умным человеком во всей деревне.       А значит, Дэмиану туда и надо — найти графа, упасть ему в ноги и целовать его ботинки, умоляя научить читать. Да, звучит как план. Да, так и надо сделать.       Мама вообще-то послала его за корешками на обед в рощицу, но вместо этого Дэмиан дошел сперва до церкви, а потом и вовсе направился к персиковому холму, как раз наряженному в самый торжественный свой убор. Деревья были черные, стройные, как девушки, изящно раскидывали свои тоненькие веточки, на каждой из которых росли гроздями белые цветы, словно кольца на тонких женских пальцах, спрятанных в перчатки. Крестьянам не запрещалось восходить на холм, но и не разрешалось тоже: если кто-нибудь попадался на глаза садовнику, его просто убедительно просили не трогать графские персики и выпроваживали, но никогда не били и даже кубарем не пускали со склона. Однако Дэмиану повезло, впервые в жизни повезло: худой и посеревший от голода и усталости, он легко прятался в тени, а привыкшее к долгим вылазкам в рощу тело уверенно несло его все выше, позволяя быстро сбегать из-под внимательных взоров садовников. И какие это были садовники, какие взоры! Чистые зеленые фартуки, спускавшиеся почти до земли, манжеты рубашек белые, перчатки серенькие, толстые, самое то для работы в саду, волосы чистые, блестящие, стриженные, а на ногах — сапоги с железными скобами. Впервые увидев такого, Дэмиан даже подумал, что это, наверное, сам граф, ведь так изящно наряжаться простой человек не будет; но человек вдруг откинул свой фартук, снял штаны и помочился прямо на корни стройного черного персика, и Дэмиан подумал, что у графа, наверное, есть уборная для таких дел, и точно он не стал бы поливать собственное дерево.       Так он усвоил, что люди в фартуке — не графы; и продолжил свое восхождение через пелену белых лепестков и кружащего голову аромата.       Дом рос на вершине холма, словно посаженный из волшебного семечка. По окнам Дэмиан насчитал три этажа, хотя самые верхние были заметно меньше остальных. На втором были балконы, от которых до земли шли высокие розовые колонны; их с комнатами соединяли высокие двери, закругленные сверху, полностью сделанные из стекла. На первом этаже окна были такие же огромные, светлые, почти прозрачные, и только главная дверь имела немного дерева, будто бы какой-нибудь вор, решивший забраться в особняк, непременно пошел бы через эту дверь, а не попытался бы разбить окно. Крыша, холмистая, покрытая сверху темными зубцами, была выложена темно-синей плиткой, только вокруг маленьких верхних окон остались розовые полосы, словно завитки крема на торте (Дэмиан видел такие, сделанные из гипса, через витрину пекаря); но сильнее всего внимание приковывало то самое приветливое девичье лицо, вырезанное над центральным балконом второго этажа. Она и сейчас будто бы смотрела на Дэмиана, вопрошая: зачем пришел ты, что ищешь здесь? Прекрасное лицо, вечно-молодое, нежное, улыбчивое; Дэмиану не по себе становилось при виде этих ненастоящих глаз и хотелось сконфуженно улыбнуться, зашаркать ножкой и убежать.       Но он уже проделал слишком долгий путь, уже не мог развернуться и отступить; робея, дрожа, он поднялся на розовое крыльцо, чистое и блестящее, словно натертое воском, подошел к двери и постучал, три раза, а затем, подумав, еще разок.       Дверь открылась, и молодой юноша в красивом розовато-желтом уборе уставился на него не то с недоумением, не то с отвращением, явно не успев за пару мгновений решить, какую эмоцию вызывает оборванец на графском пороге.       — Здравствуйте! — Дэмиан боялся, что будет мямлить, и потому старался кричать погромче, заставляя юношу вздрагивать при каждом слове. — Мне нужно поговорить с графом!       — Пусть приходит твой отец, — отрезал юноша и попытался закрыть дверь.       — Отца нет! — Дэмиан вцепился в эту дверь руками, ужасаясь про себя тому, какими грязными и отвратительными они выглядели на фоне чистого светлого дерева.       — Тогда мать, — юноша грозно нахмурил брови. — Граф все равно с детьми не разговаривает.       — А ее это не касается!       — Слушай, мальчик, не заставляй меня проявлять жестокость, — устало попросил юноша. Его рука в белой перчатке накрыла ладошку Дэмиана, и от этого прикосновения по телу прошлась приятная дрожь, тут же сменившаяся ужасом: взрослый по одному отгибал маленькие пальцы ребенка от двери, заставляя больно щелкать суставы.       — Пожалуйста, мену!..       — Мама пусть приходит, — дверь выскользнула из рук, словно бабочка, пойманная в ладошки, и стукнула о косяк. В голову запоздало пришла идея, что надо было сунуть в щель между ним и дверью ногу, и тогда бы закрыть не получилось; но теперь и совать было некуда, и сколько бы Дэмиан ни колотил по светлому дереву, уже никто не отзывался. Если так усердствовать, кто-нибудь из дома разозлится и спустит собак или еще что придумает…       Отвернувшись от двери, Дэмиан сошел с верхней ступеньки крыльца, сел на нее и задумался. Как поступить? Как быть? Вернуться к маме ни с чем, делая вид, что просто загулял в роще? Слишком обидно!       Если не вышло напрямик, пойдем в обход.       Со своего места он видел, как заканчивается стена дома и начинается невысокий решетчатый заборчик, увитый розами. Наверное, персикового сада графу показалось мало, захотелось еще и цветочный добавить; такую ограду перелезть — раз плюнуть, а в сад наверняка должна вести еще одна дверь, и может там удастся уговорить кого-нибудь пропустить в дом…       Звучит как план!       Пригнувшись, замотав головой из стороны в сторону, он убедился, что никто не подсматривает через огромные окна, мысленно показал кулак тому юноше, что отказался впустить по-хорошему, и, предвкушая хотя бы моральную победу над этим надменным человеком в розовых с желтым оборочках, побрел в сторону забора. Сколько роз! Сколько форм, цветов и размеров! Желтые, красные, голубые и даже черные, все до одной пахучие, бархатные, и с шипами, покрывающими стебли. Главное не оцарапаться! У одной из старушек в соседнем доме муж умер от того, что случайно укололся булавкой, а потом его рука почернела, и аптекарь ее отрезал, только жизнь мужа это не спасло; а от роз, наверное, еще выше шансы умереть, чем от какой-то булавки.       И зачем только граф выбрал себе заборчик с таким количеством завитков и изгибов? Сомнений нет: специально, чтобы через него было удобно перелезть.       Перемахнуть через забор в сад оказалось настолько легкой задачей, что Дэмиан сам удивился. Даже ни одной розы не зацепил, вот какой ловкач; повернулся, чтобы осмотреться, и обомлел от увиденной красоты.       Цветы! Цветы! Море цветов! Большинство из них Дэмиан видел впервые в жизни. Одни росли на клумбах, как зеленые палочки, воткнутые в землю, на вершине которых распускались цветные лепестки; иные осыпали кусты, зеленые, изумрудные, салатовые, а были и такие, что распускались на пучках травинок и сгибались к земле под собственным весом, а белую беседку обвивали пурпурные и голубые лианы, и даже стена розового дома сзади была усыпана цветами. Насекомые, едва успевшие проснуться, вертелись вокруг, жужжали, изучали; ветер приносил в лицо то один аромат, то другой, кружа голову, и сочные краски смешивались, создавая сплошной узорчатый ковер всех возможных и невозможных оттенков, и если бы ночные планеты увидали этот сад в цветении дня, то утратили бы все свое сияние, поняв, что им никогда не превзойти по красоте цветы графа.       Дэмиан поймал себя на том, что бегает по саду и рассматривает то кустик, то веточку, умирая от восторга; подумал, что занятие это какое-то недостойное господина, решившего жить иначе, вытер выступившие на глаза слезы и попытался сообразить, в какой примерно стороне может быть черный ход в дом. Определенно, черный ход должен крепиться к стене. Значит, нужно подойти ближе. Значит…       Сделав два шага вдоль пышного куста гортензий, похожих на замерзшие всполохи синих фейерверков, он вышел на дорожку, ведшую в светлое нутро беседки, и случайно наткнулся взглядом на какое-то существо, державшее в маленьких ручках круглый розовый мяч. Вместо шерсти у него было кружево, кружево окружало все тело, устилало подол, серый от садовой грязи, покрывало колоколом стоявшую юбку, рукава, края перчаточек, отложной воротничок, поясочек; вместо рогов на голове чудище носило шляпку, похожую на воронку, отделанную кружевом и завязанную под подбородком атласной лентой. Из глубины этого ванильного водоворота на Дэмиана смотрели огромные серые глаза, одновременно и испуганные, и заинтересованные, прилепленные на маленькое лицо сердечком с аккуратным носиком и розовыми губками, недоуменно приоткрытыми.       — Ой, — сказало существо, зашаркав по дорожке крошечными розовыми туфельками с невинно-белыми бантиками на носках, — ты кто?       Перед лицом столь очаровательного животного, Дэмиан чувствовал себя коровьей лепехой.       — Я Дэ… я Дэмиан, — пролепетал он, с трудом выдавливая слова из горла. — Мне надо с графом поговорить.       — Ой, папочка с ребенком разговаривать не станет, — заметило оно; и чем меньше становился участок дорожки, отделявший его от Дэмиана, тем яснее он видел лучики в серых глазах и завитые в тугие кудри золотые волосы, торчавшие из-под воронки шляпы — Лучше пусть придет твой папа.       — У меня нет папы.       Кажется, разговор с юношей в розовом рисковал повториться слово в слово, только вот слушать девочку в кружевах было куда противнее.       — Ой как жаль! Нет папы, — повторила она, рассматривая Дэмиана глазами испуганного котенка. — Ты бедняжка.       Его затошнило; не хватало еще, чтобы всякие кружевные пустышки его жалели!       — А давай так. Я попрошу папочку поговорить с тобой, если ты поиграешь со мной в мячик? — предложила она, роняя мяч на землю и тут же ловя его снова, пачкая кружево на перчатках. — Дэмиан.       Горло сжалось от отвращения, захотелось сплюнуть; как же неприятно осознавать, что твоя судьба, судьба человека, зависит от какого-то ничтожного желания существа в кружевной шляпке! Кто распорядился так, что Дэмиан родился в жалкой хижине, а сероглазая — в графском доме, и обрела таким образом возможность решать о жизнях других? Абети Аинай, если это была твоя идея, то ты недостойна звания богини!..       Но нужно решаться, Дэмиан.       — Ладно, давай сыграем, — Дэмиан вытянул подрагивающие руки и попытался улыбнуться так искренне, как только мог. — А как тебя зовут?       Мяч прилетел ему в ладони, упругий, гладкий, мягкий, желтый, словно Нами, сорванный с небес.       — Дочь графа никогда не назовет своего имени простолюдину, — отозвалось существо в кружевах. — Но для тебя я готова сделать маленькое исключение, потому что у тебя красивые глаза. Меня зовут…       Дэмиану ужасно не понравился этот подход: то назову, то не назову; тем более, договорить она не успела. Из беседки выглянула взрослая женщина, тоже утопающая в кружевах, видимо, прежде дремавшая, и уставилась на вторгшегося в покой сада крестьянина таким взглядом, от которого у него задрожали поджилки.       — Стра…       — Нет, постойте, юмено! — воскликнула графская дочка, всплеснув руками. — Это Дэмиан, мой знакомый из деревни!       Очевидно, от таких заявлений «юмено» откровенно ошалела, замерла, рука в кружевной перчатке на перилах беседки, вторая, обнаженная, на груди, терявшейся в рюшах, напомаженные губы разомкнуты, широко поставленные голубые глаза распахнуты; графская дочка снова взглянула на Дэмиана и протянула к нему ладошки, чтобы получить обратно мяч-Нами.       — Мы играем, — добавила демонстративно, поднимая мячик над головой. — А сейчас пойдем к папе.       — Госпожа…       То, как они обращались друг к другу, немного резануло Дэмиану слух. «Госпожа» и «юмено» было почти одним и тем же словом, просто сказанном на разных языках: том, что принадлежал всем и каждому в равном мере, и загадочной даболе, говорить на которой изволили лишь сливки общества и отец Август, которым доступны были старые книги и древние тексты, ведь в быту эти слова уже совсем не использовались. И Дэмиан задумался: то ли «юмено» не читала умных книжек и не учила умные языки, то ли графинька каким-то образом хотела похвастаться знаниями перед его лицом…       Почему?       — Граф не станет разговаривать с ребенком, — заметила женщина сипло.       — Но со мной же он разговаривает, — уверенно парировала графинька, прижимая мяч подмышкой к телу, цепляясь за руку Дэмиана и утягивая его в сторону дома. От прикосновений кружевной перчатки к коже ему сделалось почти дурно; он ощущал мягкость, сравнимую с шелковистостью перьев отца Августа, но в тех местах, где тонкие нити складывались в плотный цветочный узор, материал становился толще и немного колючим, а сквозь все это пробивалось тепло детской руки, такой маленькой, такой гладкой, сухой и цепкой.       Оказалось, что вход в дом располагался прямо у него за спиной, просто из-за присутствия графиньки Дэмиан перестал видеть что-либо, кроме нее; кружилась голова.