/29. Никогда

      В летний период, пока не начались уроки, преподаватели академии занимались дипломатическими миссиями, исследованиями, редактурой книг, подготовкой к грядущему году, короче, всем, кроме отдыха; и одним из вариантов, чем занять себя в рабочее время, была архимагическая комиссия — та самая, что выписывала Эльзе Магика и многим другим квиточки со штрафами, заканчивающими жизнь в шкафах архива Кальвина. Дэмиан не сильно интересовался всем этим бумагомаранием, испытывая неприязнь при малейшем воспоминании о той неделе, что провел в царстве уныния и пыли; но когда верховный архимаг подошел к нему с предложением занять место в комиссии, отказать было немного не с руки — не в первый год работы, не будучи вчерашним студентом.           Пришлось согласиться, поправить черную мантию и усесться за широкий стол, заваленный бесполезными бумажками почти так же, как стол верховного архимага. Не удивительно: все листочки отсюда непременно отказывались там, и "там" на них всем было плевать ровно так же, как и здесь. Но среди череды невыносимо скучных заседаний, основным занятием на которых становилась отчаянная борьба с зевотой, порой возникали счастливые исключения: слушания с присутствием "обвиняемых" в каких-либо нарушениях. Обычно-то комиссия справлялась и без них, единогласно впечатывая ярлык "виновен" и переходя к следующему листку; Дэмиан глубоко в душе подумывал начать саботировать всю эту ерунду, нарочно вызывая виновников на ковер даже по мелким промахам, лишь бы добиться хоть малейшего разнообразия рабочих смен, но на деле, конечно, никогда бы до подобного не опустился. Да и каждый такой случай означал затягивание процесса, а затягивание процесса — больше рабочих часов и ниже результативность, а ниже результативность — хуже настроение у верховного архимага, и если увлекаться подобным, можно самому оказаться перед лицами комиссии...           Приходилось смиряться и терпеть невыносимую скуку; и за серостью однообразных задач он даже и не заметил имя Норин, и отметил бы ее квиток все той же печальной печатью, если бы она сама не появилась в зале заседаний, и не вспомни он с первого же взгляда ее волосы, глаза, а, главное — руки, эти чудесные руки, принесшие спасение...           Норин его не узнала — да и если она и девять лет назад, и сейчас была женщиной, то Дэмиан за эти годы проделал путь от мальчика до мужчины, и не стоило ожидать, что его вспомнят. Он и не ожидал...           Но все же некоторая перемена в ней за эти годы произошла — например, беременный живот, входивший в комнату раньше самой Норин, и лишний вес, наплывший на лодыжки и щеки, тяжеловесность, грузность походки, нелепость наряда... Без сомнений, это была она, всадница в дипломатической миссии; и парадоксальным образом так же кто-то совершенно другая.           — Итак, вы запрашиваете от академии денежное пособие, — прочел с листка коллега, уже занося печать со словом "отказано" к уху. — На каком основании вы хотите получать от нас деньги, не работая и не состоя в кадрах?           Дэмиан прекрасно понимал, на каком — на основании беременности и родов, очевидно.           — Мену, я проработала в академии двадцать лет, — заявила Норин, и Дэмиан испытал одновременно шок и восхищение от осознания того, в каком преклонном возрасте она решила забеременеть. К сорока годам! — Все это время я работала честно, у меня практически не было дисциплинарных взысканий, все отчеты в лучшем виде...           Коллега просмотрел другой листок в своих руках и с сожалением поджал губы — Норин не лгала. Не подкопаешься.           — Теперь я рассчитываю на возврат долга. Все-таки годы верности...           — Академия выплачивала вам зарплату, этого достаточно, чтобы рассчитаться по долгам, — отрезал мену, и печать начала стремительное падение к листу. — В связи с этим...           Дэмиан вдруг увидел себя со стороны: четырнадцатилетний мальчишка, внешне совсем ребенок, мелкий, худой и несчастный, и девушка, которой ничего не стоило проехать мимо — но она остановилась.           — Коллега, — прервал он движение печати, даже руку подставил, чтобы чернила, если что, остались на белоснежной перчатке, — но ведь академия выплачивает довольствие больным сотрудникам...           Остальные двое членов недовольно на него посмотрели — всем хотелось закончить с этой ерундой и пойти обедать, а не выслушивать пространные рассуждения вчерашнего ребенка.           — Мену дель Драгон...           — Я хочу сказать: почему в случае болезни мы поддерживаем сотрудников, пытаемся сохранить лояльность, а при беременности — нет?           — Беременность — это не болезнь, между прочим!           — Безусловно, — согласился Дэмиан немного слишком поспешно, испугавшись, что Норин его не так поймет. — Но тем более! Академия заинтересована в появлении новых студентов и работников, а откуда их ожидать, если не от предыдущих выдающихся сотрудников?           Норин слушала внимательно и даже прижала к животу ладонь, проникаясь; Дэмиану стало от этого жеста немного неловко, но он постарался не подавать виду.           — Но беременность — это ужасно долго! — взмолился член комиссии, державший в руках бухгалтерские документы, да с таким видом, словно бумаги могли его сожрать прямо на месте.           — И тем не менее, нам нужны новые люди, а чтобы они появлялись, женщин нужно поддерживать, — отрезал Дэмиан, искренне стараясь не вспомнить о том, что до данного конкретного момента, до конкретной женщины, и думать не пытался в сторону тягот материнства. — Я считаю, что если академия предоставляет средства больным сотрудникам, то беременным и заботящимся о маленьких детях должна тоже. Такое мое слово.           В голове возник портрет Карани, сначала в фате, а потом тоже с животом, и уверенность в собственной правоте обрела новые, мощные корни — Карани тоже не должна лишиться средств к существованию, когда окажется в таком положении! Даже если это было чисто ее желание, выйти замуж.           Даже если Дэмиан ее совсем не понимал.           — Хорошо, мену дель Драгон, — устало и немного демонстративно произнес член комиссии, качая головой. — Мы примем к сведению ваше мнение и передадим его верховному архимагу. Но он не будет сильно рад...           — С ним я договорюсь.           Комиссия красноречиво посмотрела на него, без слов давая понять, что подобными заявлениями разбрасываться не стоит; да Дэмиан и понятия, на самом деле, не имел, откуда в нем вдруг взялась подобная убежденность, объективно совершенно не имеющая с реальностью ничего общего, но теперь отступать уже было бы позорно — и он принялся усиленно делать вид, что действительно так думает. Нет, не думает — знает; они с верховным на одной волне, и если Дэмиану что-то понадобится, достаточно подать знак...           Комиссия в едином осуждающем порыве покачала головами, но комментарии не последовали; Норин глядела на Дэмиана полными обожания глазами, и зеленая, одобряющая, печать вмазала по столу с остервенением, оставляя свой оттиск на очередной бумажке.                Норин дождалась конца рабочего дня в коридоре, пропустила остальных членов вперед и вышла к Дэмиану, а он нарочито задержался на месте, делая вид, будто развязались шнурки на его туфлях.           — Спасибо тебе, — обратилась Норин к нему, прижав пухлые милые запястья к груди. — От меня и от моего ребенка тоже. И от всех матерей. Ты даже не представляешь, как много сделал для нас всех.           — А может, и для всего человечества Анэзии, — полусерьезно отозвался Дэмиан, скрещивая руки на груди и сверху вниз глядя на женщину. Прошли те времена, когда он мог влезть с ней в одно седло и вольготно устроиться на хрупком плече...           — И еще. Я тебя вспомнила, — добавила Норин. — Когда они назвали твое имя, я вспомнила. Мальчик на дороге в Омм...           Такого он не ожидал, дернулся, занервничал; Норин наблюдала за этой переменой с материнской улыбкой, будто немного даже любуясь румянцем на его щеках. Два часа назад эта женщина тряслась перед столом комиссии и блеяла что-то в свою защиту, словно маленькая, а тут вдруг сделалась такой серьезной и уверенной, такой взрослой; как они, женщины, это делают, хотелось бы знать?           — Добро должно быть... вознаграждено, — сумел он наконец выдавить из себя, хлопая ресницами, как маленький. — Ты мне помогла... и я...           Норин шагнула вперед, раскинула руки и заключила его в объятия, дав ощутить кожей тяжесть того груза, что повис у нее в брюхе.           — Если все так, то ты тоже должен ждать награды, — произнесла она. — Ты заслужил. Заслужил как никто другой; я буду с гордостью рассказывать своей дочери, что знала тебя, Дэмиан дель Драгон.           Отмерев, он коснулся раскрытой ладонью ее затылка и довольно улыбнулся, чувствуя сладость каждого ее слова на языке.           Конечно, она должна этим гордиться.                На дворе сделалось невероятно шумно, и Дэмиан решил выглянуть из окна, игнорируя гору работы, высившуюся на письменном столе. Сцена, открывшаяся взору, наводила на самые тревожные мысли: внизу, под башнями, собралась толпа народу, и все глаза были устремлены вверх, а взволнованные голоса создавали неприятный шум, похожий на гул пчелиного улья; все это собрание объединяло некое волнение, витавшее в воздухе, а их ропот казался напряженным, испуганным, как если бы кто-то собирался сигануть из башни. Повернув голову, он нашел глазами открытое окно и действительно увидел в нем человека, опасно свесившего ноги наружу. Вернее, человеком это создание было лишь в перспективе: судя по тонюсеньким ножкам, а в особенности — розовым колготкам, это был ребенок, а точнее девочка, а если уж совсем точно — некая юная Магика, с длинными розовыми волосами, которые жестоко трепал ветер, и очень недетскими намерениями.          — Элеонора! — различил Дэмиан крик, донесшийся снизу. — Немедленно залезай обратно, иначе я сообщу твоему отцу!           Элеонора набрала в грудь побольше воздуха, крепко сжала руки и прокричала во всю силу своего худощавого тела:           — Меня зовут Нотте!           В голове Дэмиана что-то щелкнуло, и словно мигрень, вокруг висков пронеслись слова Кальвина: "Найди того, кто отличается".           Что, если это шанс?           Несколько мгновений Дэмиан боролся с замком оконной рамы, но затем механизм поддался, и в лицо ударил сильный ветер, смешанный с запахом перегретой на огне кастрюли. Стояла летняя жара, и железная башня превратилась в настоящий котел, нормальную температуру внутри которого поддерживала магия, но снаружи стенки нагревались вполне физически, испепеляя всякую муху, которой пришло в голову приблизиться к ним. Дэмиан подобрал повыше подол профессорской мантии, вторую руку вытянул, призывая к ладони духов ветра, обратился к ним, услышал ответ и бесстрашно перешагнул через окно, выходя на воздух, как на землю. Толпа внизу ахнула — среди собравшихся наверняка было немало архимагов, но даже в их рядах не всякий мог позволить себе повторить то, что сейчас делал Дэмиан дель Драгон. Воздух сплотился, загустел, поддался ему и покорно подставлял спину под его ноги; мантия змеей обвивала тело, развевалась, как флаг, и, может быть, в том виде, в каком Дэмиан предстал перед перепуганной толпой, даже было что-то святое, возвышенное, небесное; но как ни хотелось ему остановиться и покрасоваться, он заставил себя не забывать о цели и идти дальше, пока окно с Элеонорой Магика не оказалось совсем близко.           Она заметила, повернулась в его сторону и обмерла, выпучив глаза, а Дэмиану стало еще приятнее; даже среди Магика не каждый смог бы вот так ходить по воздуху!..           — Не подходи! — крикнула Элеонора, едва стало ясно, что именно она была целью этого маленького трюка. — Не подходи, а то я прыгну!..           Дэмиан не стал ничего отвечать, лишь двинул рукой и вызвал сильный порыв ветра втолкнувший девочку внутрь комнаты.           — Ах ты! — она перекувырнулась через голову, вскочила, удивительно ловко управляя нескладным детским телом, и ломанулась обратно к окну. — Ну все!..           В проеме уже стоял Дэмиан; худые руки девочки взметнулись, чтобы вытолкнуть его, но против молодого парня у нее не было ни шанса. Дэмиан крепко схватил ее запястья, про себя ужаснувшись тому, какими огромными его руки казались на фоне детских, а затем протащил ее глубже в комнату. Под ногами скрипело дерево, в центре помещения до сих пор темнело кострище, а окно было попросту выбито; спустя столько лет в комнате до сих пор витал дух Карани, призрак того вечера, когда их руки соприкоснулись, и фантом того Дэмиана, каким он был в свой первый год в академии...           Осознав, он опустил взгляд на отчаянно бившуюся Элеонору и разжал пальцы, немедленно запечатав окно плотной завесой из переплетенных лиан.           Несчастная девочка замерла, уже готовая к рывку навстречу смерти, и медленно перевела взгляд на Дэмиана.           — Кто ты? — спросила она на удивление спокойным голосом. — Это запретная магия.           — А ты кто? — парировал Дэмиан. — Нотте Магика?           Она сделала маленький шаг в сторону, запоздало испугавшись; Дэмиан сам поймал себя на мысли о том, что каждая минута, проведенная наедине с девочкой в запертой комнате, может сказаться не лучшим образом на его репутации, но в следующую же секунду добавил со злой иронией что, может быть, после этого профессора академии окончательно посчитают его одним из них. Таким же. Подходящим...           — Нотте, — повторила Элеонора; Дэмиан рассматривал ее детское лицо с круглыми щечками, плохо сочетавшееся с худым телом, длинные, растрепанные розовые волосы и глаза — глаза взрослой женщины.           В рукаве была только одна козырная карта, и он решил разыграть ее тут же.           — А я — друг Эльзы Магика.           Элеонора переменилась, словно не поверила.           — Моей сестры Эльзы?!           На душе запели птицы.           — Твоей сестры, — подтвердил он. — Королевы Морани.           Пару секунд Нотте молча смотрела на него, обдумывая услышанное, а потом рассмеялась:           — Ты лжешь. Я тебе не верю.           — Нет, моя дорогая, сейчас я совершенно искренен, — он поднял левую руку и осторожно расстегнул манжет мантии. — И у меня есть доказательство.           Из-под плотной ткани он вытянул длинный отрез зеленой материи, расшитый бисером, и протянул растерянной Нотте. На ткани остались пятна от земли и разводы травяного сока, некоторые бисерины отвалились, оставив после себя напоминание в виде обрывков зеленой нити; Элеонора выхватила лоскуток и удивленно повертела в руках.           — Это правда, — прошептала она. — Оно пропитано магией Эльзы...           Дэмиан улыбнулся, мол, ну я же говорил!           — Ее настоящей магией...           Она подняла глаза, он ответил спокойным, прямым взором; деревянная башня скрипела и трещала, словно собиралась рассыпаться на груду досок.           — Так что же, — подал голос Дэмиан, — может, расскажешь мне, с чего вдруг тебе пришло в голову вылезти в окно?           Нотте расправила лоскуток и прижала к щеке, размазывая по своему лицу грязь; Дэмиана передернуло, он слишком тщательно хранил эту ткань, опасаясь смазать и малейшее напоминание о той ночи, но вообще-то в его комоде лежало почти целое зеленое платье, и при желании можно было бы отрезать еще один талисман...           — А что мне остается? — мрачно переспросила Элеонора.           — Это какой-то слишком широкий вопрос...           — Что мне остается, а? — повторила она. — Я не хочу оказаться на том же месте, где она.           — Тебя можно понять, — Дэмиан скрестил руки на груди и принял более свободную позу, понимая, что раз Элеонора заговорила, то замолчать уже не сможет. — Никто не хочет очутиться в Морани.           — Не в Морани, — возразила Нотте. — Я не хочу служить. Я не служанка! Я не хочу работать на благо семьи. Я подчиняться не хочу!           Дэмиан задумчиво покивал, в мыслях уже составляя план того, как можно использовать эту маленькую искру бунтарства на пользу себе.           — Но если ты спрыгнешь, ты, может быть, освободишь себя, да и то далеко не факт, — произнес он довольно плавно, внимательно рассматривая Нотте и пытаясь заметить мельчайшую перемену в ее настрое. — Однако саму проблему это не решит. И затем на свет появятся другие Нотте. И их тоже ждет рабство семье...           Ее глаза немного заблестели, но, кажется, не из-за того, что он сказал, а из-за постоянного обращения к ней по прозвищу. Детей так легко купить... Подыграй один разок — и они у тебя в кармане...           — У меня есть для тебя план получше, — продолжил он. — Если ты хочешь что-то изменить, то тебе нужно вырасти. Стать могущественной и умной волшебницей, и тогда ты, я в этом уверен, сможешь привести дом Магика к падению...           Нотте покачала головой, очень по-взрослому, и протянула ему обратно зеленый лоскут.           — Я не сумею. Я одна ни за что с ними не справлюсь.           Вместо того, чтобы забрать ткань, Дэмиан взял ее руку и пожал, как будто заключая некую сделку.           — А кто сказал, что ты будешь одна? Я тебе помогу.           Нотте смотрела исподлобья и качала головой, слишком умная, чтобы доверять незнакомцу, но слишком замученная, чтобы стоять на своем.           — Эльза мне верила, — произнес Дэмиан многозначительно. — И ты поверь.           Взгляд Нотте упал на ткань; если бы Эльза не доверяла этому странному человеку в черной мантии, то не стала использовать бы при нем магию Земли, правильно?           — Допустим, — выдавила Нотте. — Но я не знаю...           С грохотом распахнулась дверь, и отец Эльзы (и Элеоноры?) вбежал в комнату, перепуганный, бледный, трясущийся. Дэмиан был так поражен этим видом, что забыл отпустить руку девочки; впервые в жизни ему вдруг пришло в голову, что Магика могут по-настоящему волноваться за своих детей, по крайней мере, маленьких. По крайней мере, выгодных...           Элеонора — точно не покровительница Земли.           — О Абети, дочка, — на выдохе произнес Эдмунд Магика, хватаясь за голову. — Что ты тут устроила?           Дэмиан ощутимо сжал руку Нотте, и она вздрогнула, послала ему испуганный взгляд, но быстро взяла себя в руки; ее взор остановился на отце, и в глазах появилась странная покорность.           — Прости, папа, — произнесла она ласково и вежливо. — Я больше так не буду. Этот профессор мне все объяснил. Я пойду в школу, как ты хочешь...           Ручка Нотте мягко выскользнула из его ладони, худая фигурка приблизилась к трясущемуся, грузному отцу; они обнялись, а благодарный взгляд Магика остановился на Дэмиане и потеплел даже сильнее, чем стоило бы. Сначала Эльза. Теперь Эдмунд. Затем Нотте.           Кажется, Дэмиан только что укрепил свои позиции в академии, а в перспективе завел питомицу, которой сможет пользоваться.           И к чему же он ее приговорил?..                Через несколько дней Нотте написала письмо неаккуратным детским почерком, Дэмиан ответил, довольно искренне порассуждав с ней на волнующие девочку ее возраста темы: семья, взросление, учеба, мальчики, по негласному договору ни разу не упомянув власти Магика над ней, но явно имея это в виду; а затем Нотте возникла на пороге учительской, и Дэмиан ее принял. Рассказывал о драконах, шутил и в принципе был обаятелен, как никогда. Эдмунд Магика появился еще пару раз, но об общении дочери с преподавателем отзывался положительно, отмечая, что она стала спокойнее, улучшила оценки и пристрастилась к чтению, что могло в будущем оказаться очень кстати, когда из нее вырастет талантливая волшебница; Дэмиан принял эти слова к сведению и в скором времени, едва заметив в юной Нотте первые искорки магии, начал обучать ее, чтобы точно обеспечить поступление подружки в академию, а для верховного архимага прикупил бутылку дорогого вина, надеясь таким образом поспособствовать определению Элеоноры Магика именно в тот класс, в котором он будет вести практические занятия. Как именно стоит использовать появившееся вдруг преимущество владения личной Магика, Дэмиан пока не знал, но главное — иметь средство, а применение ему найдется точно. И у Дэмиана средство было.         У Дэмиана была Нотте.                С недавних пор в профессорскую столовую он входил победителем.           Неважно, как прошел день, не имеет значения, хорошо ли вели себя ученики. Если Дэмиан открывал дверь и появлялся на пороге, все непременно отвлекались от еды и разговоров, смотрели на него, молча восхищались, смущенно прятали глаза, а некоторые, близкие, вставали, чтобы пожать руку, и приглашали присоединиться к ним за столом. А Дэмиан даже мог выбрать, чью компанию осчастливит своим присутствием в этот день. Потому что Дэмиан был особенным, и все это знали. Потому что он был уникальным. Он жил иначе.           В квартире постепенно начала образовываться нужная мебель, уже не приходилось спать на полу и есть за комодом. Более того, он настолько почувствовал свою власть над этим жилищем, что накупил синей краски и выкрасил потолок, а затем наклеил на него золотые звезды, абсолютно не беспокоясь по поводу того, что в двадцать пять лет подобный декор комнаты может показаться кому-то слишком детским. По изголовью кровати он пустил живую лиану, применив магию земли, фартук кухонного гарнитура украсил пестрыми наклейками, а напротив входной двери прибил пробковую доску, усыпанную снимками, сделанными за прошедшие годы, чтобы всякий раз, входя в дом, на глаза первым делом попадались восхитительные воспоминания. И после этого, на следующий день, вернувшись домой и открыв дверь, он почувствовал запах — тот самый запах, который бывает только у родного дома, какой ни с чем не спутать, каким невозможно не насладиться.           Дэмиан обрел дом.           На работе все тоже шло неплохо. Если ученики не справлялись или проявляли характер, он вспоминал свой первый преподавательский год, глядел на посох, скромно украшенный одной-единственной подвеской с драконом, иногда сжимал этого дракона в руке и сразу испытывал небывалый прилив веры в себя. И студенты это чувствовали, отвечали дружелюбием и прилежанием, коллеги даже иногда восхищались способностью юного дель Драгон успокаивать самых отпетых хулиганов, и это даже не прибегая ко всяким там угрозам исключением и прочим излюбленным в академии методикам преподавания. Дэмиан лишь улыбался, хлопал глазами и мягко твердил, что это просто такие замечательные у него дети, бла-бла; а перед началом занятий регулярно находил на своем столе любовные записки от учениц, тщательно собирал, сортировал по почерку и сохранял на память, представляя себе, как в старости будет перечитывать и вспоминать, до чего же был красив, умен и талантлив. И все это непременно в собственном огромном доме и при полном штате прислуги, на который сможет заработать с помощью Нотте Магика. Сейчас, конечно, подробности такого плана придумывать еще рановато, но скоро, скоро-скоро...           Жизнь превратилась в яркий мармелад из цветастого пакета: каждый раз вытаскиваешь новую форму и цвет, но заранее знаешь, что будет сладко.           Двери столовой впустили Ризза; спустя несколько лет верности ему позволили официально и полноценно войти в коллектив академии, пусть и не в качестве преподавателя, а как штатному архимагу, занятому в основном дипломатическими поручениями. С Дэмианом они почти не пересекались, хотя если такое происходило, держались сдержанно и отстраненно, но вежливо, словно два хищника, прогуливающихся по границе охотничьих угодий. Дэмиан на Ризза совсем не злился, давно простив ему все те неприятные эпизоды, случившиеся еще во времена учебы, осознав и приняв, что с самого начала их общения и до трагичного финала виной всему был Кальвин со своими грязными интригами. Ризз же, кажется, боялся, что тень бывшего покровителя накроет его шаткую академическую карьеру, стоит только пересечься с дель Драгон, и потому старался избегать общения и сидеть очень тихо. И так, можно сказать, между ними установились вполне хорошие отношения, устраивавшие обоих. Не трогай — вонять не будет.          Кальвин тоже перестал быть проблемой — ныне он почти полностью жил на доходы с изобретенного им определителя магического следа, и в академии появлялся раз-два в неделю, по крайней мере, не путаясь под ногами у Дэмиана.           А сам Дэмиан...           Он откинулся на спинку стула и поднес к лицу чашку с кофе, вдыхая сладкий аромат. Сейчас он быстро позавтракает, потом — на уроки, второй курс пишет сегодня проверочный тест по теории магии, а после еще предстоит оттачивание воздушных заклинаний с третьим, но с этим он справится, если только та одна особа...           Ризз остановился рядом с его столом, и у Дэмиана в груди свернулся неприятный, холодный комок, из-за чего трудновато стало дышать, но он постарался улыбнуться, надеясь, что предстоит натянуто-дружеский разговор, а не катастрофа.           — Чем могу быть...           — А я только что с дороги, — заявил Ризз игриво, немного флиртуя, что совершенно не соответствовало его нормальному поведению, отчего страх разросся еще сильнее и будто бы превратился в воздушный шар в животе, прижавший все органы к горлу, — ехал всю ночь, никак не мог успокоиться...           — Тогда, может, кофе? — попытался предложить Дэмиан, еще надеясь, что внезапная перемена в недруге вызвана невесть откуда взявшимся приступом дружелюбия.           Ризз победоносно улыбнулся.           — Прошлую-то ночь я провел в Пурусе.           Захотелось плакать.           — И знаешь, кого я там встретил?           Стефана. Он встретил Стефана. Без сомнений. Но что здесь такого? Да, репутация, происхождение важны, но слуга в графском доме — это не самое худшее, что может иметь за душой архимаг. Слуга в графском доме — это почти престижно, это не алкоголик, не наркозависимый, даже не мелкий взяточник, а чистенький, работящий родственник, которым кто-то менее восхитительный, чем Дэмиан, мог бы даже открыто гордиться...           — Встретил твоего брата, — опасения подтвердились, но Дэмиан уже успел заготовить план защиты и постарался не волноваться по этому поводу. — Оказывается, он недавно женился.           — Ну как недавно, прошло уже года три...           — Женился на проститутке, — ласково произнес Ризз, заглядывая Дэмиану в глаза. — Причем довольно недорогой, как я выяснил. И сколько-сколько месяцев прошло до рождения его первенца? Шесть-то едва наберется. А впрочем, ничего удивительного: мне всегда казалось, что брюхатая шлюха — вершина того, на что мужчины рода дель Драгон могут рассчитывать.           Вокруг послышались шепотки; те, кто ценили и любили Дэмиана, конечно, посмеялись, полагая, что столь мелочная претензия просто не может всерьез навредить человеку, добившемуся всего тяжелым трудом. Но Дэмиан почувствовал, ощутил в воздухе, что удар, нанесенный этим утром, будет очень трудно перенести; что дух брата, а вернее, его грязной жены и еще более грязного потомка, повис над головой, угрожая всему, угрожая маленькому мирку, выстроенному за семь лет верности академии, за одиннадцать лет борьбы, за целую жизнь усилий...           Оглядев столовую еще раз, он на пальцах пересчитал тех, кто после оглашения неприятной новости остался на его стороне, и мрачно констатировал:           Счастье продлилось секунду.