Глава 27. Шторм

      — У тебя это забота, да? Так называется? А я марионетка, Маркус. Именно так себя и чувствую.       Старший Белов задохнулся от возмущения. Он шумно задышал через приоткрытый рот и понял, что накатившая мелкая дрожь усилилась — от гнева Маркуса начало приметно трясти, и мужчина поднялся на ноги вслед за братом, медленно, осторожно, чтобы тело не повело от тремора.       — Что, не нравится? — добавил Яр, залитый кровью, начиная от левой брови, заканчивая штанинами светло-серых брюк. — А, да, нечестно… Нечестно мне диктовать, как жить. Правильно жить тем более. Ты же сам… Ты сам свою жизнь без «пыли» не вывозишь. И я должен тебя слушать, вот такого?…       «Откуда ты знаешь про пыль?..»       Адвокат загорелся внутри. Его бросило в лютый жар, потому что коксовые дорожки он тянул только в пределах закрытого клуба или в одиночку, и то, что младший об этом узнал, подломило под ним опору.       «И какая же сука меня сдала?..»       В голове мужчины мгновенно выстроилась цепочка возможных подозреваемых, тесно связанных не только с ним, но и с Яром; он разозлился до исступления — мало того, что вместо прямого разговора младший предпочёл крысятничество, так ещё и помогли ему люди, давно проверенные, на которых адвокат открыто полагался. Яр без их участия даже при всём усердии ничего бы не узнал.       «Я всё, конечно, понимаю, но со мной нельзя так играть».       И вот такого, Яр, — это какого? — додумал мужчина с горечью. Фоном, никак не ожидая, что мысль искрой пролетит по нервам и выцепит изнутри что-то смутное, неуловимое и похороненное в очень глубоких слоях сознания. Что-то, сорвавшее пломбу с законсервированных эмоций; адвокат почувствовал, что напряжение стало неудержимо распирать его тело, и разум начал опасно крениться. Глубокий вдох и выдох, проверенная годами техника, не удержали бешеный напор ярости, которая затмила собой всё, перемешав и своих, и чужих. Желание наградить брата парой синяков уплыло на самый дальний план; время словно замедлилось; после ответа Яр успел только перемяться с ноги на ногу, а Маркуса в состоянии психического шторма накрыла неуправляемая череда когда-либо услышанных упрёков.       Не спрашивал, не хотел, решил, не дал. Нечестно. Марионетка. Молчание. Вот такой. Безжалостно перечёркнутые годы стараний. Снова. И снова. И снова…       Мужчину переклинило. Мозг отключился. Адвокат рванулся к брату, не видя его самого, не мигая, не чувствуя ничего, кроме буйства адреналина. Он рухнул вместе с противником на пол, затрещала разорванная ткань, и верхние пуговицы на рубашке адвоката разлетелись куда попало. Между ударами Маркус поправил кольцо на указательном пальце; он пробил несуразный блок Яра, которым тот попытался защититься, и врезал прямо под рукой по рёбрам. Раз. Второй. Методично вышибая дух из младшего Белова, старший устремился перед собой немигающим отрешённым взглядом. Он не думал; тело сработало на автомате, обездвижив Яра, и Маркус предельно сдавил брату шею, поймав от его отчаянной борьбы чувство удивительного внутреннего покоя.       «Кайф…»       Эта мысль вспыхнула после долгого, казалось, бесконечного затишья, и адвокат ухватился за неё, вынырнув из вакуума. До ушей его долетел беспомощный хрип; реальность вокруг опять обрела детали и краски, Маркус волевым усилием осознал себя и то, что в его удушающих объятиях погибал брат.       «Отпусти».       Это была даже не мысль — импульс, от которого мужчина подорвался с места и забился в леденящем ужасе под барную стойку. Освобождённый Яр закашлялся, жадно хватая воздух и чуть ли не выплёвывая внутренности; Маркус уставился на него, до смерти перепуганный, — на измазанный кровью пол, на обломанные до мяса ногти, — и тихонько дополз до брата, когда тот, наконец, измученный, затих.       — Яр, — шёпотом позвал Маркус, тронув младшего за плечо. — Яр… Боже…       Он сорвался на громкий всхлип, затем на второй, но стремящийся наружу плач задавил чудовищным усилием.       «Я потерял контроль…»              Но так и не понял, из-за чего. Память не выбросила секунды между последней репликой брата и пустотой; мужчина запутался в спорных чувствах и навязчивом ощущении дежавю, безбожно трясущимися руками схватился за голову, согнувшись в немой истерике, и после выбрался в коридор, чтобы там, не видя младшего, вызвать экстренную бригаду частных врачей — из той же клиники, откуда сбежал сегодня утром.       — «Скорая» уже едет, — доложил он обесцвеченным севшим голосом, вновь опустившись на пол рядом с братом. Яр дышал, видел Маркуса, наблюдал за ним краем глаза, не залитого кровью, но лежал неподвижно, как парализованный. — Ты вправе подать на меня заявление по тридцатой. Там часть третья, неоконченное преступление, лишение свободы на срок от пяти лет. — Адвокат через силу сглотнул. — Я всё на почту пришлю, не запоминай.       «Он вообще меня слышит?.. Ты слышишь, да?..»       — Яр, — сказал мужчина и придвинулся к младшему ближе, — дай знать, что ты понимаешь, о чём я говорю.       Вместо ответа Яр закрыл глаза. Маркус потрясённо закачался из стороны в сторону, понимая, что если он не убил родного человека, то нет гарантий, что не оставил инвалидом на всю жизнь.       «Какой же я всё-таки конченный…»       И всегда им был. Адвокат сгорбился и сжался до состояния эмбриона с рычащим стоном. Он не знал, как объясняться перед врачами, которые вот-вот приедут; как об этом сказать Косте прежде, чем это сделает кто-то другой; как собрать себя, раскрошенного в пыль, — похожую на ту, без которой он действительно не вывозил эту жизнь, — и продолжить дела. И как объяснить психотерапевту на ближайшей сессии, что он чуть не стал убийцей.       «Я как будто что-то прожил заново, но что именно — не помню».       Сигнал домофона вытянул Маркуса из переживаний, заставил быстро на ходу сконцентрироваться и сбросить разорванную рубашку. Бригаду врачей он чётко и собранно встретил, проводил до брата, честно признался, что в драке переборщил, и велел поместить Яра в ту же палату, где сам лежал ещё утром.       — Я попрошу вас ещё об одной услуге, — сказал он прежде, чем медики подняли носилки. — Меня привезли конфиденциально, потому что журналисты заклевали бы и меня, и клинику. Поэтому очень прошу вас, пожалуйста, Яра тоже как-нибудь задним числом проведите. Он всё-таки весь в крови, будет очень много ненужных вопросов.       — У Вячеслава Антоновича насчёт вас всё схвачено, — успокоил врач. — Не волнуйтесь.       «Я боюсь, а не волнуюсь».       — Он же выберется? — спросил адвокат, открывая входную дверь, и девушка терапевт кивнула.       — Конечно. У него шок, но угрозы жизни нет. Более подробно будем смотреть уже на обследованиях, но если вдруг что найдём, то позвоним вам сразу же.       — Спасибо.       Маркус аккуратно улыбнулся, проводил врачей и уткнулся головой в ростовое зеркало, стерев с лица деловую маску.       «Молись теперь, сука, чтобы он тебя реально не посадил. Семёнов из кожи вон вылезет, чтобы накинуть статей по всем делам, и ты, блядь, сгниёшь на пожизненном».       Адвокат ударил кулаком в косяк. Оттолкнувшись им, он шагнул в сторону пальто, всё ещё лежавшего на полу, вытащил телефон из внутреннего кармана и прислал на почту брата образец заявления для полиции, как обещал. Пока направлял письмо, блуждающим взглядом окинул пространство; младший Белов обитал на двадцати квадратах, не считая верхнего яруса, и квартира по сравнению с личным жильём в Москве старшему показалась очень тесной и давящей со всех сторон.       «И конурой не назвать, и развернуться негде, одни углы».       Он неспешно прогулялся по студии, касаясь кончиками пальцев буквально каждой поверхности на пути. Гладкая спинка дивана, столешница барной стойки, матовое стекло обеденного стола, деревянный поручень широкой лестницы, шершавые обои без рисунка, мягкое бельё на двуспальной кровати. На втором ярусе Маркус облокотился на поручень и с чувством сожаления взглянул оттуда на квартиру брата.       «Я думал, что знаю про него всё, а сам даже ни разу тут детально не осмотрелся».       Мужчина присел на край постели и лёг на спину, раскинув руки. Студия пропиталась ароматом свежего кофе; более плотный запах обосновался в углах и под потолком, более мягкий и тонкий остался шлейфом, как после недавнего завтрака. Маркус к такому светлому уюту не привык; он атмосферу своей квартиры выстроил на сочетании глубоких сумеречных оттенков и любимой ванильно-карамельной тяжести. Яру бы там не понравилось.       «Ты уверен, Мар?»       Он сквозь зубы тихонько выругался, на минуту опустив голову на руки. После сделки с Маршалом, Карины, — будь она неладна, — впечатления собственной копии, дерзости в палате и сегодняшних упрёков, невзирая на боль и кровь, Маркус понял, что больше не может высказываться о Яре безоговорочно.       Хотя упрёки брату всё же стоило вернуть, потому что адвоката занесло на чувстве замкнутого круга. Он не только поймал отголосок чего-то повторного и затёртого; мозг у него закоротило на непробиваемой убеждённости Яра, что Маркус его воспитал и вырастил как удобную куклу. И что бы старший ни говорил, как бы ни объяснялся, тема снова и снова всплывала в очередном конфликте.       Снова разговор о праве выбора, когда уже сто раз обсуждали, почему его не было; снова избегание факта, что Яр годами всё это принимал, не задавая вопросов — молча; снова попытка перенести ответственность за безразличие, за покорность, когда Маркус в ответ на возражения мог свободно показать, почему в условиях жизни старшего младший Белов загнулся бы непременно. Костя вечером понедельника ненароком создал параллель на отчасти совпавших претензиях, и Маркус оказался загнанным в тупик.       Он вернулся на первый этаж и сделал себе капучино. Парить в этих стенах адвокат не рискнул; он, сидя за барной стойкой, отписался Косте, чтобы тот не ждал его до конца недели, а Маршала попросил отдать ему новую девочку по самому дешёвому тарифу. Мужчина хотел с ней спокойно и обстоятельно поговорить, — если спокойно и обстоятельно вообще применимо к его состоянию сейчас, — но Маршал не из тех, кто позволяет девочкам тратить время бесплатно. Маркус его уважал за это; сутенёр ответил, что Карина согласилась на часовую классическую программу, и адвокат, надев пальто прямо на голый торс, отправился на такси в бордель.