Point of Divergence

      С резким, искажающим пространство вихрем, появляется Флэш. Костюм его дымится и искрится. Безликий силуэт плывет за ним по залу до тех пор, пока не валит с ног, нависая над ним как лик смерти. Силы покидают спидстера под воздействием временного «дементора». Кейтлин и Циско замерли в бездействии и напугано таращатся вперёд, в то время как из тела их друга уходит жизнь, оставляя отпечаток истощения на его лице. глаза Циско по-оленьи широко раскрыты, а рука Кейтлин бессознательно впилась в его плечо.       Сквозь оглушительный вой, от которого звенело в ушах, прорвался иной звук — размеренный, металлический цокот каблуков по кафелю — он не пытался перекричать хаос, он его игнорировал. Похожий гул, но поменьше, вдруг раздается, подавая сигналы надежды.       Человек в капюшоне вытянул руки вперед. Неяркий зелёный свет выбился из его перчаток тяжелой звуковой волной. Визг призрака взметнулся на октаву выше, его форма затрепетала, как плохой приём телесигнала. Силуэт начало рвать на части изнутри, пока тот не схлопнулся в ослепительную точку, рассыпавшись впоследствии на мириады сверкающих частиц.       — Привет, Барри, как пробежка? — ухмылка сверкнула из-под капюшона.

***

      — Кроме того, что фантом пришел и чуть не убил нас, как всё прошло? — Циско уперся рукой в терминал и завел непринужденную беседу, будто буквально пару минут назад над ними не нависала угроза, чуть не унёсшая жизнь его лучшего друга.       Немного помявшись, Барри выдал ответ:       — …Интересно!       — Это хорошо или плохо? А то непонятно, — Кейтлин предприняла попытку разговорить путешественника во времени, но не получила более внятного ответа на свой вопрос. В её голосе звучала профессиональная сдержанность, однако пальцы бессознательно комкали край лабораторного халата.       — Non est ad astra mollis e terris via.       — Сколько раз повторять? С тех пор, как Уэллс исчез, никто здесь больше не говорит на латыни, — Кейтлин опустила руку на плечо Хартли.       Он вздрогнул и пришел в движение.       — Было как всегда приятно поработать с вами. Если ещё понадоблюсь — звоните, а у меня ужин.       — Мм, ужин, особенный? — протянула Сноу, обращаясь к Рэтэуэю, в уголках её губ заплясал огонёк любопытства. Хартли улыбнулся и, оповестив команду о предстоящем ужине с родителями, поспешил удалиться из лаборатории. Казалось, он оставил диалог на приятной ноте, как вдруг резко рухнул навзничь: чистая, белая, пронзительная вибрация будто распорола его сознание.       — Невозможно… — прошипел он, закрывая уши ладонями, пытаясь избавиться от пронзительной боли.       Перчатки также давали аномальную реакцию: стеклянные панели на них треснули, излучая короткие, ядовито-зеленые импульсы, которые бились в такт адскому гулу. К счастью для него, реакции устройств оказались кратковременным явление — менее чем через минуту всё пришло в норму.       Учёные столпились вокруг пострадавшего, стремясь понять, в чём же дело. Тем более все они тоже стали свидетелями странного явления — необычных звуковых сигналов, которые издавали приборы ошеломлённого юноши, лежащего в проходе.       — Этот звук… Его частота… Она не отсюда. Я не слышал ничего подобного прежде, — объяснял Хартли, с трудом поднимаясь на ноги и отряхиваясь от пыли. Бросив все мысли про ужин, он обратился к Циско с внезапной, но абсолютно серьёзной решимостью разобраться в вопросе, — Рамон, предоставь мне доступ к архивным записям с ваших сенсоров за последние двадцать четыре часа. И к квантовому спектроанализатору. Сейчас.       Он навис над консолью. Экран ожил, заливая его лицо холодным синим светом.       — Рамон, обходной протокол семь-дельта! — бросил он через плечо не глядя. — Ваши системы безопасности — образец наивной сентиментальности.       Циско, привыкший к манере бывшего коллеги, лишь вздохнул и поспешил выполнить то, что прозвучало ровно как оскорбление, но на деле было точной инструкцией — Хартли говорил на языке бэкдоров и аварийных протоколов. На главный экран выплеснулся поток хаотично скомпанованной информации — десятки перекрывающих друг друга графиков, каждая линия была историей города: всплеск скорости Флэша здесь, выброс темной материи там, фоновый гул мета-людей повсюду. Для любого другого это был бы непроницаемый шум.       Взгляд Хартли сузился. Его пальцы взметнулись, выхватывая из общего хора отдельные «голоса».       — Фильтр по акустическому спектру. Отсечь всё выше 40 килогерц и ниже 5 герц. Человеческое ухо — грубый инструмент. Ищем то, что оно не может уловить.       Графики послушно очистились, но некая мешанина осталась.       — Всё ещё не годится, — пробурчал компьютерный червь. — Частотный джиттер, фазовые сдвиги… Рамон, кто вообще настраивал эти датчики?       Он не ждал ответа. Его руки снова взлетели, запуская самописные алгоритмы ректификации. Линии на графиках стали более резкими. И вот тогда он увидел тонкую, почти идеально прямую линию аномалии, пронзившую все частотные диапазоны ровно пять минут и двенадцать секунд назад. Она была такой узкой и такой стабильной, что это не могла быть природная или мета-человеческая аномалия. Это было похоже на луч лазера, случайно попавший в датчик и оставивший там свой отпечаток.       — Когерентное резонансное эхо. Длительностью в… наносекунды? Пикосекунды? Ваши сенсоры слишком медленные, чтобы это уловить. Они увидели только «хвост»…       Он переключил вид. Теперь перед ним была не линейная временная шкала, а трёхмерная карта квантовых состояний — мерцающее облако вероятностей и энергетических уровней. Это был тот язык, на котором он думал, в великом множестве других.       — Сдвиг на 0.0047 ангстрема по линии Лайман-альфа… — его пальцы скользили по голографической карте спектральных данных, выхватывая узкий участок в ультрафиолетовом диапазоне. — Видите? Не просто смещение, а асимметричное расщепление дублета. Вместо чётких пиков на 1215.668 и 1215.674 ангстрем — размытый хвост, уходящий в сторону уменьшения энергии. И декогеренция на подслое… — он увеличил кластер, показывая области квантовой интерференции, которые выглядели как разорванная паутина. — Это не случайный шум. Это следствие внешнего воздействия на тонкую структуру атома...       Кейтлин наклонилась ближе к экрану, её брови сдвинулись, а глаза принялись изучать информацию.       — Погоди. Линия Лайман-альфа — это переход электрона между уровнями n=1 и n=2 в атоме водорода. Её дублет обусловлен спин-орбитальным взаимодействием. Чтобы вызвать такой сдвиг, нужно либо колоссальное гравитационное поле, либо…       — Либо изменение постоянной тонкой структуры, — перебил Хартли, его глаза горели. — Но это не всё. Смотрите на фазовые аномалии в спектре. — Он выделил участок, где данные выглядели так, будто их «прогрызли». — Энергия не исчезает. Она перераспределяется в пользу несуществующих переходов. Ну как если бы сами законы квантовой механики в этой точке были… повреждены, как битый файл.       Циско присвистнул:       — То есть ты говоришь, что какой-то объект в мультивселенной жуёт наши физические константы и выплёвывает их обратно, создавая эти «помехи»?       — Объект? Нет, Рамон. Явление, — поправил его Хартли. — Онтологический паразит. Сущность, которая существует не как материя или энергия, а как искажение самих правил реальности. Как дыра в логике уравнения. Этот сдвиг в 0.0047 ангстрем — не причина. Это симптом. Симптом того, что в ткань нашего пространства-времени внедрилось нечто, что питается самим понятием нормы.       Он переключил дисплей на симуляцию, основанную на данных спектроанализатора.       — Видите этот паттерн? Он повторяется с периодом в 10⁻¹⁵ секунд. Это не излучение. Это отпечаток паразита. И линия Лайман-альфа — лишь индикатор, потому что она фундаментальна для водорода, а водород фундаментален для Вселенной.       Кейтлин медленно выдохнула:       — И ты считаешь, что твои «камертоны» считал именно эту… вибрацию? — она кивнула на металлические перчатки Хартли — главное его инженерное детище.       — Не считаю. Скорее, ответил на неё, уловив сигнал, — Хартли посмотрел на свои перчатки. — Они создали резонансную частоту, которая совпала с частотой паразита.       Он обвёл взглядом команду.       — Мы имеем дело не с инопланетной технологией. Мы имеем дело с ошибкой в коде мироздания. И нам нужно найти её источник, пока она не начала исправлять саму себя за наш счёт.       — И какой у нас план? — спросил Барри, скрестив руки на груди.       — Мы ответим на зов.       Рэтэуэй наконец отвлекся от мерцающих экранов и обернулся к команде. — Теперь у нас есть образец. Считайте, мы знаем форму ключа, так что теперь мы можем отлить дубликат.       — Ты хочешь сказать, что мы можем сгенерировать ответный сигнал? — Голос Циско дрожал от неподдельного, детского восторга. Он уже видел мысленным взором уравнения, которые выводил Хартли. — Настроиться на эту частоту? Не пробивать дыру, а… подслушать?       — Бинго, Рамон. Наконец-то в твой голове что-то щёлкнуло, кроме шестерёнок от сломанного тостера.       Барри шагнул вперёд, его лицо было серьёзным. Скорость часто делала его импульсивным, но с годами борьбы с кризисами в нём выработался стойкий иммунитет к опрометчивым решениям.       — Стойте. Вы хотите сказать, что эта… сущность, этот «паразит», жуёт сами основы реальности. И наш план — просто вежливо постучаться к ней в дверь и сказать «привет»? Что, если она не будет слишком гостеприимна?       Хартли вздохнул с преувеличенным страданием, как учитель, в сотый раз объясняющий азы нерадивому ученику.       — Аллен, лучший способ понять ядовитую змею — не убегать от неё с криком, как ты это любишь, а изучить механизм её ядовитого укуса под бронированным стеклом. Я не предлагаю звать её на чай, я предлагаю подслушать, о чем она говорит. Отправить слабый, когерентный импульс — эхо её же собственной вибрации — и записать то, что вернётся. Это не приглашение. Это сондар. Мы просто посылаем «ping» и ждём «pong».       — А если «pong» окажется кирпичом? — не сдавался Барри.       — Тогда, — Хартли язвительно улыбнулся, — мы полагаемся на твою легендарную скорость, чтобы выдернуть вилку из розетки прежде, чем этот кирпич прилетит нам в голову. Или ты сомневаешься в своих способностях?       Барри сжал губы и выказал явное раздражение. Кейтлин понимающе взглянула на Барри и кивнула.       — Ладно. Мы сделаем это, но с подстраховкой. На мне — медицинский мониторинг и системы жизнеобеспечения наготове. Циско — дублирующие экраны и аварийное отключение энергии. Барри… — она посмотрела на него, — ты на ручном управлении. Если что-то пойдёт не так, я не крикну «стоп». Я крикну «Барри, беги».       Спустя мгновения S.T.A.R. Labs погрузился в работу. Оторвавшись от мониторов, Циско обратился к Хартли:       — Твои «Камертоны» стабилизированы? Они выдержат импульсный режим?       — Они выдержат больше, чем твоя нервная система, Рамон, — откликнулся Хартли, не поднимая головы от пайки какого-то дополнительного модуля к своим перчаткам. — Просто обеспечь мне чистый сигнал.       Кейтлин, в свою очередь, превратила угол лаборатории в полевой госпиталь. Она подключила к Хартли датчики ЭЭГ и ЭКГ, выводящие данные на отдельный монитор.       — Малейший признак сбоя в работе нервной системы — и мы прекращаем, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Я не буду собирать твой мозг по кусочкам, Рэтэуэй.       — Не волнуйся, док, — ухмыльнулся он, позволяя ей прилепить датчики к его вискам. —      Мои когнитивные функции как минимум на семь порядков выше, чем требуется, чтобы пережить твой назойливый крик.       Барри, оставшийся без конкретной технической задачи, метался туда-сюда как тигр в клетке. Его скорость была бесполезна здесь, в мире, где всё решали микроны, герцы и наносекунды. Он стал живым предохранителем, так что его взгляд был прикован к главному рубильнику, готовый в миллисекунду обесточить всё здание по первому сигналу Кейтлин.       Наконец, всё было готово.       Центральный зал S.T.A.R. Labs погрузился в полумрак. Свет исходил только от множества голубоватых экранов, на которых пульсировали сложные симуляции, построенные на данных Хартли. В центре комнаты, словно дирижёр перед оркестром из электроники, стоял он сам. Его перчатки гудели тихим, готовым к действию, звоном.       — Начинаем, — его голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине. — Циско?       — Частоты очищены. Буферы заполнены. Готово.       — Кейтлин?       — Показатели в норме. Готова.       — Аллен?       — …Готов.       Хартли сделал глубокий вдох. В его глазах не было страха — небольшое промедление лишь служило целью прочувствовать ситуацию и подготовиться к вероятному прорыву в научной сфере.       — Отлично. — Он поднял руки, и его пальцы сомкнулись на невидимых рычагах управления. — Послушаем же, что шепчут нам из края мира.       Молодой учёный запустил последовательность и лаборатория S.T.A.R. Labs затаила дыхание.       Воздух в лаборатории застыл, став густым и вязким, словно наполненным невидимой дрожью. Голубоватое свечение экранов отбрасывало резкие тени на сосредоточенные лица. Руки, облаченные в звуковые перчатки, замерли в воздухе, и тихое, едва слышное гудение сменилось пронзительным, высокочастотным писком, болезненно режущим слух.       — Поехали, — его шёпот был едва ли не громче этого писка.       Он не делал резких движений, пальцы сжались в специфичных точках на тыльной стороне перчаток. Волна сфокусированного звука, бросилась вперёд, занимаясь собой всё пространство. Она был невидима, но её воздействие проявилось мгновенно: стеклянные поверхности в лаборатории — экраны мониторов, дверцы шкафов, колбы на столе Кейтлин — завибрировали, запев тонким, дребезжащим хором. По ним побежали рябью круги, словно от капель по поверхности воды. Воздух затрепетал, искажая очертания предметов, будто сквозь жару. На главном экране, куда выводились данные с «камертонов», поплыли безумные графики, являя собой стройный, чужой, непостижимый узор. Спирали Фибоначчи, переплетённые с фракталами Мандельброта, возникали и тут же рассыпались в потоке raw-данных.       И тогда, в эпицентре, лишь на какие-то ничтожные секунды зависла проекция.       Это была абстракция — геометрический кошмар и откровение одновременно. Вращающийся тессеракт — гиперкуб, четырёхмерная фигура, проецируемая в трёхмерное пространство. Его грани мерцали, переливаясь цветами, которых нет в человеческом спектре, складываясь и разлагаясь на составляющие. Он пульсировал в такт шипению перчаток, такой живой и непостижимый.       Циско, не в силах вымолвить слово, протянул руку к голограмме, но его пальцы прошли сквозь неё. Это был мираж, порождённый чистой математикой и квантовым сбоем. Длилось всё это действо не более пяти секунд. Проекция дрогнула, её идеальные линии поплыли, исказились и, наконец, рассыпались на сонм сверкающих пикселей, которые угасли, так и не долетев до пола.       Хартли резко разжал пальцы. Излучатели перчаток умолкли, а дребезжание стёкол вмиг прекратилось. В наступившей оглушительной тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание команды и яростный стук их сердец.       — Данные… записаны, — первым нарушил тишину Циско, его голос был хриплым. — Все до последнего бита. Но что это, чёрт возьми, было?!       Хартли уже не слушал. Его глаза были прикованы к его собственным перчаткам. Стеклянные панели на них, только что излучавшие холодный свет, теперь покрылись изнутри паутинкой микротрещин. Дымок больше не шёл, но устройство выглядело… исчерпанным, достигшим своего рабочего предела.       — Это была… визитная карточка, — пробормотал он, и в его голосе впервые за вечер не было и тени сарказма. Только благоговейный ужас.       — Циско, быстро! Триангуляция источника! — скомандовала Кейтлин, её врачебный инстинкт отступил перед научным шоком.       Циско, всё ещё дрожащими руками, запустил алгоритмы. Данные, захваченные за те несколько секунд, были колоссальны. Голографический глобус Земли возник в центре комнаты, испещрённый сетью энергетических линий, и все они сходились в одну точку — прямо над S.T.A.R. Labs.       — Источник… он здесь? — недоверчиво прошептал Барри.       — Нет, — голос Хартли прозвучал глухо. Он смотрел не на глобус, а на спектрограмму возвращённого сигнала— Это не координаты в пространстве. Это… частотная сигнатура существования. Эхо пришло не оттуда. Оно пришло изнутри разрыва, который мы же и создали. Источник сигнала — не в другой точке нашей вселенной. Он в другой плоскости реальности.       Внезапно Циско резко увеличил один из второстепенных данных — фоновый шум, который алгоритмы отсекли как помеху.       — Погоди… а это что? — Он выделил слабый, повторяющийся паттерн, замаскированный под основным сигналом. — Похоже на… энергетическую сигнатуру. Очень старую. Очень сложную. Структура… не человеческая. И в ней есть… математическая строгость. Почти что… кельтские узоры в основе кода?       В этот момент перчатки, снятые с рук, и оставленный без присмотра на терминале, снова начали издавать гул, постепенно наращивающий свои темпы. Перегруженный входящими данными, процессор терминала совершил единственно возможную для него операцию — перестал сканировать. Перчатки начали автоматически настраиваться.       — Нет… — прошептал Хартли, и его лицо побелело. Он ринулся к перчаткам, но было поздно. — Чёрт! Они устанавливают стабильное соединение с чем-то, что не здесь!       Барри метнулся к главному рубильнику, превратившись в размытую полосу света, чтобы отключить камертоны от передатчиков, но мир опередил его: пространство в центре лаборатории, где секунду назад висел голографический глобус, разорвалось.       Это был не взрыв. Это было молчаливое, беззвучное рассечение реальности. Из ниоткуда возникла щель, извергающая ослепительный, холодный белый свет. Она растянулась в вертикальную эллипсоиду высотой в два человеческих роста. Края её были не рваными, а идеально ровными, словно разрез был сделан лазером по стеклу, и сквозь этот разрыв был виден пейзаж. Чёткий, стабильный, реальный. Бескрайнее море песчаных дюн под неестественно фиолетовым небом, где висели два огромных, незнакомых спутника, отбрасывающих противоречивые тени.       Воздух из портала хлынул в лабораторию — сухой, раскалённый, пахнущий озоном и чужим прахом. Хартли, стоявший ближе всех, отшатнулся, заслоняясь рукой от невыносимой жары и света. Но было поздно.       Из портала, словно плюнула сама чужая реальность, вырвался не звук, а сжатый удар по самим законам физики. Невидимая гравитационная или резонансная волна ударила в Хартли, отбросив его от консоли, как тряпичную куклу. Его отбросило с такой силой, что камертоны — эти сложные, многослойные перчатки — с громким хрустом лопнули по швам, не выдержав обратной волны. И без того повреждённые стеклянные излучатели взорвались осколками, точно повторяющими рисунок паутины трещин, а металлические пластины сорвало с креплений. Казалось, сама технология, породившая этот портал, стала его первой жертвой.       — НЕТ! — крик Барри прозвучал как выстрел: резко и метко.       Спидстер рванулся вперёд на максимальной скорости. Мир вокруг него замедлился до ползания и он видел, как частицы пыли застыли в воздухе. Видел, как медленно-медленно, кадр за кадром, тело Хартли пересекает черту портала. Видел, как за спиной учёного вместо лаборатории разверзаются инопланетные песчаные дали. Он протянул руку. Его пальцы были в сантиметре от ладони Хартли, но в ту же миллисекунду портал, выполнив свою работу, схлопнулся, не забыв захватить с собой то, что осталось от звуковых перчаток, являвшихся способом связи между этими двумя мирами.       Не со взрывом, а с тихим, окончательным хлопком, похожим на звук захлопывающейся книги. Воздух хлынул обратно, заставляя уши закладывать. Барри рухнул на пол, его рука схватила пустоту там, где только что была рука Хартли Рэтэуэя.       В лаборатории воцарилась абсолютная тишина. Пахло гарью и песком. Портала не было. Хартли не было. Только на экране главного терминала, на секунду задержавшись перед переходом в спящий режим, мерцала одинокая, зловещая строка данных, подписанная системой: > CONNECTION TERMINATED. TARGET: TATOOINE.