Германия ФРАНКФУРТ

После приятной, доброй Польши, которая навсегда меткой о любви легла на сердце Антона, он направился дальше, ведь это только начало, начало знакомств с разными хорошими и не хорошими людьми и новым опытом.     В тот же день, когда он заперся в номере своего отеля, в конце концов он ни о чем не думал. Это было странно. Просто смотреть и ни о чем не думать, он поглощал контент как будто полу живой следя за сюжетом как будто из-за угла, как будто слушая сплетню, но дело было не в просмотре или не в том, что ему было не интересен тот или иной фильм, сериал и так далее. Он не мог сосредоточиться на просмотре чего-либо и поэтому его это и никогда не интересовало, всегда отвлекался он на свои комплексные, мелочные, порой навязчивые и глупые, но его родные мысли и пока одни их избегают, он в них жил и томился как томаты в собственном соку. По этой же причине он был словно ребенок изумлен тишиной в своей голове, хоть и ненадолго, потом осуждающие мысли настигли его, и под предлогом того, что он и так давно ничего полезного не делал (хотя разве в отпуске благоразумно заниматься тайм менеджментом раз ты все равно на отдыхе) он решил двигаться дальше. Кинув кость на пол, он внимательно следил за ее колебаниями, и вот грань с питью точками что значило для Антона лишь то, что он едет в Германию. Второй бросок. Франкфурт. Ну хотя бы не так банально, как Берлин какой ни будь. На следующий день сразу отправлюсь. А сейчас сон. Странное все-таки чувство я совсем не помню почти ни одной серии этого сериала отчетливо и дословно. Наверное, вот так вот раствориться, может быть, и полезно, но я знаю есть люди, круглые идиоты что даже о бытовом не думают и живут в этом бессмысленном и без-мысленном для них и по их мнению мире, но даже они этого не понимают и справедливости ради наверное даже никогда не думали о таких для нас примитивных, а для них высоких мыслях.     На следующее утро, которое он уже помнил отчетливо в отличии от последних 20 лет, он педантично собрался, оделся, застелил кровать, помыл посуду, вытер пыль, одним словом, привел комнату в состояние заезда, хоть он и понимал, что все это после него будут стирать, но, для него было главнее составить впечатление хотя бы для той кто будет тут убираться. Вот она удивиться, когда увидит чистую комнату, а вдруг это будет та милая с ресепшна, вот тут то она и поймет, да и задумается кого она потеряла.     Идя по лестнице на первый этаж после завершения всех утренних приготовлений, он встретил того нахала, который терся возле ресепшна и нагло подкатывал к работнице отеля. Он пожелал ему доброго утра и сказал, что водопровод сегодня барахлит. Пожелал ему хорошего отдыха и пошел к ресепшну. Тот тип снизошёл и сказал ему спасибо и так же пожелал ему хорошей дороги хоть и сквозь слепоту утра он все еще старался казаться крутым что сверкает как бриллиант 25 карат что вылетает на одну из местных автострад. Несмотря на это он был очень мил, как Антон, так и тот “тип”. Естественно, не будет же он у такого имя спрашивать, и для чего, чтобы просто пожелать доброго отдыха, что за ересь. Но все же чувствовал себя Антоша на удивление хорошо и даже какие-то мысли добрые полезли в голову что бы начать миру больше улыбаться ведь если мир дает тебе возможность выспаться значит уже не все так плохо. А раз все хорошо значит почему бы этим не поделиться, ведь мама говорила, что надо делиться с друзьями хоть и не объяснила почему.    —Уже выезжаете? Вы пробыли всего пару дней тут, разве этого достаточно чтобы посетить все достопримечательности города.    —Ты так говоришь словно ты председатель совета и тебе не все равно на туристов хотя я понимаю, что это для того, чтобы я остался тут подольше, а следовательно, больше заплатил.    —Нет что вы, даже в мыслях не было, просто поинтересовалась.     —Та не волнуйся, я на тебя не злюсь, образ печальный, сентиментальный, я всего лишь шучу, настроение такое, веселое, что надо человеку, выспаться, да и только, уж ты то меня понимаешь.    —Очень хорошо понимаю, от всего персонала благодарим вас за пребывание в нашем отеле и желаем вам хорошей дороги.    —Спасибо, а если снять маску трудового кодекса, лично тебе я тоже хотел бы пожелать хороших рабочих дней, по меньше пьяни и быдла. Ты очень мила. Не подумай, я не быдло и не клеюсь, без всяких пошлостей, как джентльмен просто сделал комплемент красивой девушке. По аккуратнее будь с тем парнем мой тебе дружеский совет, может я и не в свое дело лезу, но такие, таких как ты, работников сферы услуг обычно ни во что не ставят, ведь это ты ему должна, а то, что ты работаешь, возможно перерабатываешь никого не волнует, а должно бы.    —Спасибо вам огромное за ваши теплые слова, я обязательно приму их во внимание, к вашему сведению вы тоже очень приятный человек и еще раз вам хорошей дороги.    Он сдал ключи, вызвал такси и ни о чем не думал. Да, он ее не знал и говорила она с ним через призму должностных обязанностей, но все же была очень приветлива, помниться как у нас в сфере обслуживания иногда работали, те же кассиры или прочие.    Дело близилось к полудню, а дорога автобусом займет минимум часов двенадцать поэтому чем раньше он начнет, путь, дорогу, тем будет лучше, тем раньше он выдохнет, ведь дорога — это так изматывающе. Он сел в такси моля о том что бы водитель не начал ту самую изматывающую лекцию словно по сценарию, как будто всех таксистов делают на заводе про то что он для себя таксует и у него вообще дом на Бали свой, это так хобби, кто его знает может это и так и его сейчас сам Илон Маск в такси везет, но кому от этого легче, а кому главнее интересно. Мой отец всегда находил общий язык с таксистами, я никогда этого не понимал. Это что твои друзья? Как ты можешь говорить с ними как с друзьями просто очень далекими и давними, которых так давно не видел и случайно стер его номер, и не знаешь гдн он живет и давно нет открыто на новый год, так много случилось и так много что обговорить. Никогда его не смущал этот запах “елочки”, который плотно осел застаревшей пылью в умах тех, кто когда-либо был в такси. Тоже мне, или это входить стандартный набор таксиста, как премиум подписка, как будто тебе положено и при оплате ты мелким шрифтом подписываешь договор о полном принятии того факта что тебя сейчас повезет условный Абдул с кепкой козырьком и с этой елочкой-висюлькой которая придает такой характерный запах который стал уже нарицательным, ты никогда не отличишь этот запах от другого и как будто это уже патент всех таксистов, как будто такси с другим запахом это не такси, а так, современный Убер без души, а лишь коммерция и конфетки которые конечно полагаются только за комфорт, других отличий между комфортом и экономом как будто бы нет.     Вот он, автовокзал "Zachodnia". Автобусы разных размеров и видов, автобусы мамы и автобусы папы, а также их маленькие детки. Сев на нужный и заранее заплатив мы снова окунаемся как водолазы в эти запахи, крики маленьких детей, бабушек с огромными сине-белыми вязаными пакетами в которых можно спрятать целую страну как в Троянском коне, но нас это не касается, мы смотрим в окно и дышим, стараясь игнорировать это, ведь не всем дано о великое мастерство тихо сесть и молча ждать отбытия, всем надобно орать как угорелые цыгане на свадьбе, в такие моменты даже забываешь что ты в Европе, свое родное, разве нет?    Двенадцать часов дороги, со всеми будто несогласными во всем ради просто несогласия, и тех, кому все равно, прошли на удивление гладко, словно носки которые ты предварительно пару часов перед ванной разносил и которые словно были на тебя пошиты. Антон много смотрел в окно, а когда опускается ночь, город засыпает, а мафии нет, есть только водитель, который и так не спал, Антон спит вместе со всеми. Этот храп, за двенадцать часов ко всему относиться начинаешь как то, по-семейному.    Антону снился момент из детства. Папа первое время пока ему не дали условное повышение много и часто бывал в командировках, поставщики, хорошее впечатление, а мы все его так ждали, смотрели вечерние программы, это уже были нулевые, и у нас уже был телевизор с двумя тремя каналами, и программами по типу дело ведут знатоки, мы жили в частном доме, в селе, где все друг друга знали, но не знали что с этим знанием делать. 10 часов вечера, дверь открывает и на порог входит папа весь в снегу и холодный, но тебя это не волнует, ведь даже самый холодный снег становился  топленным кипятком, когда ты обнимаешь того, за кем скучал и спрашивал “а когда папа приедет?”     —Пошли, одевай шапку и куртку, на огород пойдем, я купил кое-что, думаю тебе понравиться.    Ну вот мы стоим, из трубы дома веет дым, а вокруг поле, дома стоят, а в них светит свет, тихо-тихо, а по лукам от фонарных столбов сверкает снежок никем не топтаный, чистые луки как будто пейзаж из Вечера на хуторе близ Диканьки, и вот папа достает салют, вставляет в снег, поджигает фитиль, и вы за сугробом ждете, а он не летит, вы сидите в и ждете пока из труб домов идет дым, папа расстроенный что не смог удивить, порадовать, а ты запомнишь это на всю жизнь как и ту шоколадку, как и тот раз когда ты открыл бутылку импортной “боржоми” и тебя наругают и ставят в угол. Ты рад, даже если не с работало, папа все равно герой, и это бесценно, ведь с возрастом ты понимаешь, что героев нет, все мы обычные люди которые из вон кожи лезем что бы быть хорошими, но получается как всегда, и ты больше не стоишь на стуле и папа больше не герой, и деда мороза нет, но разве не все равно, если палённый салют купленный на вокзале под красочный показ рекламного, а ведь у него все работало, а папа смотрел на тот салют, но про салют не думал, вод бы сынок увидел, ему бы понравилось. Папа больше не супергерой, он обычный человек, как и ты. И то, что он работает на работе тебе не кажется больше таким, еду никто по-геройски в схватке не добывает, все работают и ты понимаешь, что и ты теперь тоже работник фирмы, а не охотник на мясо для очага.     Антона разбудил громкий, разрывающий, предсмертный вопль о том, что чьи-то памперсы пора менять и пора кое кого кормить. Удивительно как дети заменяют петухов, которые таким же истошным воплем будили нас по утрам в детстве у бабушки в деревне. Frankfurt central - там меня высадили примерно в четыре часа утра, заспанного, уставшего, ноги затекли, в горле сушит и немного свежо. Восход — это романтично, когда ты встречаешь его с кем-то намеренно, но высадка на рассвете, после долгого автобусного пути веет настроением типа “сигареты и кофе, где я нахожусь”. Был один отель, это отель номер в которым Антон снял по дороге во Франкфурт, находился аккурат в пяти минутах от вокзала что исключало лишние траты (денег у него было достаточно что бы купить квартиру в центре Киева) и исключало возможного диалога с таксистом (его бы не было потому что как бы Антон не старался, смыть с себя запах туриста не смогло бы даже самое хозяйственное мыло, особенно для таксистов которые ждут таких как он и за пол жизни за рулем могли дедуктивным методом как Шерлок расписать где, и кто, и от куда, и куда, и что ел, а следовательно местного от не местного они различат за секунду короче той за которою Бил Гейтс зарабатывает сотню долларов, а это уже значит если ты не местный, то и говорить с тобой не о чем, да и не как если ты языка не знаешь) поэтому он смог дойти до него пешком.    Прийдя в отель, туман утреннего сознания по немногу успел рассеяться, но лицо тех кому он предъявлял документы о брони и тех спасителей кто непосредственно дал ему ключ от номера он не знал ведь словно прокажённый, исцеленный Иисусом, побежал, забыв о спасителе и забвенно упал на кровать, даже не переодеваясь и хоть тело уже успело проснуться и донести хозяина до отеля, главный центр отдавал команды одним приоткрытым глазом. Доспав свои четыре заслуженных, но отнятых часа он заметил, что с дороги не переоделся, и решил сию же минуту исправить это недоразумение, мама же будет ругать что в уличном лег. В халате он вышел на балкон, где его встретила панорама, город на реке, местами зеленый, местами высоки, местами приземленно-наивно низкий, строгий, немецкий, виднелись соборы готических, и площадь что отсылала все к тем же, когда кони ездили, а не были хобби, когда сжигали за подозрительность женской натуры, и когда пшено и продукты скотоводов заменяли любую валюту. Эта площадь повидала много на своем веку будучи чуть ли не одной из самых старых, видела и зарождения и закаты эпох, развитие экономики, и все растущие темпы, как мужчины в кольчугах превращались в мужчин с цилиндрами. Настроение у этого города было не гнетущее, а скорее старо-почитательское, и властительно-уважительное. Этот самый город держал и держит большую часть всех финансов не только Германии, но и руководит финансами Евросоюза что только прибавляет его возрасту статусности. Он был олицетворением слова “деловой” и “прагматичный”, как и в целом Германия что читалось во всем.     Пока Антон внимательно разглядывал город с высоты 10-го этажа чего с захлёбом хватало что бы насладиться видом на балкон вышел его сосед, который жил в соседнем номере. Балконы у них были совместные и разделялись маленькой калиточкой, которая по виду была установлена сюда уже после покупки отелем здания ведь была сварена наспех и небрежно и мягко говоря плохо вписывалась в дизайн балкона больше походя на мусор принесённый из вне и скинутый на балкон ведь на балконы всем всё равно но все же имела какое то явное предназначение, как будто оберегая людей по ту сторону от человека который только что вышел на балкон. Эта калитка была странна и вычурна ведь на других балконах она отсутствовала что значит была приварена намеренно.     Это был пузатый Немец, в белой майке и залысиной, серых спортивных штанах что всем видом кричали, умоляли их постирать. Он незаметно вышел на балкон и уселся в кресло, настолько незаметно что понять о его присутствии Антон смог только по горькому и натянутому запаху дешёвых сигарет что даже при наличии табака могли разве что желание курить отбивать, но не как не вызывать привыкание.     —Новенький?    —В плане?    —Ну только заехал?    —Да, простите не сразу понял ваш вопрос, не то, что бы еще пришел в себя после долгой поездки.    —Курить будешь?    —Нет, благодарен вам искренне, но я не курю.    —Чушпан, нет ничего лучше, чем стрельнуть утром, а потом кинуть в окно, иногда я думаю о том, чтобы пустить струю с этой высоты, но приходиться намерено себя сдерживать, а то выселит братец. Но вот скажи честно никогда не думал об этом? Это же должно быть очень успокаивает.     —Прошу прощения, не уверен, что понял вас правильно.     —Ну струя, пи-пи, с балкона на людей, они кричат тебе снизу что то, а ты словно бог на олимпе даже разобрать не можешь что тебе там кричат, комплименты, наверное, стоишь и ссыш, с кайфом.    —А как бы вы отреагировали бы на месте человека на которого ссыте, я имею в виду если бы вы столкнулись с тем, что на вас ссали бы?    —Мне как-то похер если честно, я такими вопросами не задаюсь, жить легче, а то еще про всех думать, какой смысл мне думать о том, что подумает обо мне кто то, зачем мне делать за него его же работу, зачем мне думать о том, что вооооот, а если бы я был там то сям то, если я не буду, вот я тут на балконе говорю с тобой, пускаю струю.    —Но это же неправильно, не гуманно, не культурно.    —А мне поеб@ть как то, скажи мне вот что, а кто устанавливает эти правила, кто дал им такое право, дал согласие при рождении что я буду следовать этим правилам против моей же воли, сами виноваты что меня не спросили перед рождением, может я сидел в утробе такой, вот выросту и буду ссать с балкона но какой то уеб@н говорит мне через лет сорок, нет не будешь, и че, знал бы не рождался, но вот я тут.    —Но меня родители воспитыв...    —РАААД ЗА ТЕБЯ, но давал ли ты осмысленное согласие на то, что будешь воспитан таким образом, а не каким другим, может я хотел бы быть воспитан по-другому.    —Но мы не выбираем кем рождаться, не страну, не цвет кожи, рост, лицо, воспитание, по этому я ненавижу вот этих девушек знаешь таких, вот я против расизма но низкие сразу нет, так же ненавижу парней что говорят, сиськи маленькие, не рыжая, не готочка, идешь лесом, не понять мне, никогда, я справедливости ради ненавижу всех одинаково, я это признаю, я ужасная личность, но в дýше, в душе я хочу стать лучше, понимаете, или понимаешь, не знаю как к вам обращаться, а по поводу спрашивал ли меня кто то кем я буду воспитан, нет, но как же, на вашу личность, идентичность, влияет воспитание не в большей же мере, вы выбираете кем и каким быть. Да, часто за вас этот выбор делает добродушная старушка жизнь, которая в молодости была мазохисткой, но не смотря на трудности, сломленость, вам решать поддаться ли на провокации.    —Обращайся ко мне мой господин, я тебе приказываю, но, если ты не будешь, мне пох@й, тотальнеше, абсолютно. Ты прав, но я не говорил при рождении, не давал роспись что согласен прожить ту жизнь что я живу, и пройти те трудности что я прошел. Я осуждаю то за те выборы что я сделал, за то какой я человек, ведь глубоко внутри я понимаю и соглашаюсь с твоей теоремой. Да, мы те, кем захотели стать, но давал ли я согласие на деланье этого выбора, соглашался ли я на получение этого вопроса, я виноват в том, кто я есть, но давал ли я согласие на то, чтобы об этом сожалеть? Почему?    —Твои родители прожили хорошую жизнь, видели много прекрасного, и захотели подарить тебе возможность прочувствовать тоже, увидеть, путешествовать, учиться, любить, дарить улыбку и самому улыбаться, стоять под дождем и танцевать на кухне один или с кем то, дружить что часто одно и тоже что и любить, а если у тебя не вышло почему осуждаешь ты блуждающий порочный ум тех, кто не ответственен за то, как ты прожил свой подарок. Когда ты даришь крем от лица ты даришь его в первую очередь из любви и внимания к человеку получившему, но ты не ответственен за то что этот флакон будет использован как дилдо или как холодное оружие, как бутылка для алкоголя, как страшный атрибут переработки или лайфхаков из интернета, ты подарил подарок, а что если человек засунул этот подарок себе в жопу и он там застрял, почему же ему винить тебя если это вина получателя оного.     —Я не осуждаю, мои родители хоть и козлы, но может ты и прав, а может они просто дегенераты, которые плодились как кролики от нехер делать, скучно, не я их судья, тем более не сейчас, царство им небесное, я про другое, а может я не хотел, не хотел крем, и что что он застрял, да я повинен в неудобстве но почему я обязан делать этот выбор.    —Даже если тебе не нужен крем, суть подарка это не отменяет, тебе решать, что с ним делать, и даже если ты не хотел бы делать этот выбор, подарок подарен, поэтому в твоих же интересах использовать его с пользой.    —А если я не хочу проживать с пользой?    —А как же школа, университет, да скучно, но потом же будет хорошо, потом пенсия, и тогда можно будет отдохнуть, статус, кто запрещает тебе отдыхать, наслаждаться жизнью?    —Ну не хочу и все, кто ставил эти установки, смотри, ты сам себе противоречишь говоря что о дарящем и подарке не судят и каждый волен сам выбирать, покупать иль не покупать, но сам же говоришь о институтах институтов, институтах семьи и хорошей жизни сам же откладывая все на потом кроме того что действительно можно было в угоду своего ментального здоровья, ишь по глазам посмотрю ты не от хорошей жизни сюда приехал. Шлюшку снять решил? Может поссать захотелось?    —Я просто отдыхать не умел с умом, умел бы, жил бы не тужил бы.    —Нет не жил бы, рутина съедает тебя, какой бы хорошей она не была, ведь чем отдых по расписанию отличается от работы по расписанию, ведь то, что повторяется автоматически становиться рутиной, даже отдых, будучи отдыхом по расписанию превращается в туже рутину словно часы что идут по одному и тому же маршруту меняя только время и пейзаж на улице с ночного на утренний и на оборот, а ведь все часы в мире, идут по одинаковым стрелкам, и сами стрелки идут по одинаковой оси, и будь часы людьми мы бы не знали сколько сейчас и не знали бы день сейчас или ночь. Но как часы не меняй, они показывают одно и тоже время оставаясь верны себе вне зависимости от того немецкие ли это часы или швейцарские, вот бы и ты был тем же инженером за сотню рублей и больше бы не получил бы, было бы тебе 25, и ты все еще не знал чего хочешь, и мне кажется нет никаких оснований что бы гордиться собой, ведь твой поезд в огне и это я вижу со всей ясностью своего опыта и с высоты всей своей компетентности что ниже и меньше чем члены у типов что сейчас сидят у власти подлизывая сам за собой, ведь верхнему уже лизать нечего.    —Интересный ты собеседник, но я даже имени твоего не знаю, мне очень интересно какова была твоя тропа приведущая тебя к тем и к тому, кто ты есть.    —Сука, заеб@л, говори нормально, я быстро устаю, когда говорю, или это от того что я давно уже не говорил не с кем так откровенно, мне пох@й на то что ты сейчас там себе думаешь и надумуешь, честно, многие говорят что им все равно на мнение окружающих, что лож похлеще той что американцы были на луне, но лично мне похер на то что ты думаешь и какие выводы ты делаешь, ведь я забуду тебя как и всех остальных кто жил в этом отеле, и буду дальше пить свое пиво, зачем мне делать твою работу и думать о том что ты можешь обо мне подумать. Я Генрих, Я немец и горжусь этим пока кого то прыщет просить прощение за то что кто то там давно кого то убивал, лично я никого не трогал, мне и так херово, а мне еще извиняться за то что какой то больной ублюдок делал еще и тогда, когда меня не было, заеб@сь знаете ли, я немец и горжусь этим, если ты еврей пошел нахер, не потому что я нацист, а потому что если ты ждешь от меня извинений, х@й дождешься, лично я тебя только послал, и даже если мой дед выкосил всю твою семью, отвечать я за это не буду, я немец и горжусь этим. Не тем что кто-то кого-то гасил как последняя обиженная восьмиклассница, а тем какой нации принадлежу хоть и для этой нации я сделал ровно ноль полезного сидя на пособиях, мне похер. Я слишком долго думал о том, кому я нужен и кому я должен, кто меня любит, а кто забудет, кто меня предаст, а кто возлюбить с ревностью. Я не жалею то какой жизнью прожил, но говорю я это только в лицо, но ночью лежа на кровати я как будто проваливаюсь, хотя может это ламели на кровати сломались или матрас слежался, я думаю о том какой я ничтожный, немощный и никто кроме брата меня даже в лицо не видел, а если я умру никто не вспомнит меня, но я уже смерился с этим, я не смогу унят свои мысли, то сожаление и разочарование, хотя может это матрас слежался. Я смерился с тем, что мне уже ничего не изменить, я такой какой я есть, не нравиться, мне пох@й потому что ты тут не дольше чем на пару дней. Я просрал свою жизнь за онлайн покером, стаканом пива и сломанным как экономика, в которую я не верю моей страны режимом сна. До ночи играю и смотрю фильмы, дрочу, бухаю, а просыпаясь спрашивать зачем не приходиться, потому что тот, кто задает себе такой вопрос не устал на него отвечать. Я так боялся потерять все что в итоге забил на все и сказал себе: “Раз потеряю то и хер с ним, уйдут, значит так тому и быть”. В итоге все ушли, ведь если перестать отвечать, то даже самый близкий друг подумает ты умер, а для тебя это станет только доказательством твоей аксиомы, которой доказательства были и не нужны. Я слишком много думал о том, что я обуза для всех что в итоге ею и стал, и что бы не съедать себя заживо, я решил, что нахер их всех, просто почистив все пути связи, ведь так будет лучше для всех.    —А как же родители, разве они не пытались наставить тебя на правильный путь, работа например, увлечения, что-то кроме ленты в социальных сетях. А как же друзья, разве они не пытались тебе помочь?    —Что есть правильный путь? Разве не любой путь правильный до того момента пока ты сам так считаешь? Родители развелись, отец умер от инсульта, а мать поскользнулась в ванной и напоролась затылком об чугунный бортик, брат владелец отеля, где я живу, меня он презирает и справедливости ради есть за что, как минимум за то, что я постояльцев распугиваю, но мать с отцом любили меня и поэтому это было их завещание. Кому-то в завещание идут деньги, кому-то долги, а кому-то братья что садятся на шею и справедливости ради мне тотально нормально, я признаю все что сказал выше каждую ночь у себя в голове, но, если вместо меня, мне сказал бы это ты, я бы обоссал бы тебя и затем задушил бы подушкой.     —Не любишь слышать правду?     —Нет скорее ненавижу упырей, которые думают, что лучше меня, ведь мы все обычные люди. Я слишком часто думал о том, что все во круг меня козлы и говорят лишь о том какой я плохой что в какой-то момент я смерился с этим, смерился с тем, что с понедельника я не начну, та и, если бы начал бросил бы, зачем силы лишние тратить.    —На что копишь?    —Чё?    —Ну ты сказал, что не зачем лишние силы тратить, на что копишь силы то?    —Ха-ха-ха-ха сука хорошо, но тебя это еб@ть не должно    —А почему именно мне, ты стольких туристов повидал, стольких встретил и на английском ты говоришь свободно что значит говорил ты много, или это каждому говоришь, как сценарий?    —Да не то чтобы, говорил я да много с туристишками, но большая часть боялась меня, другая презирала, а третей говорили до боли в суставах заскриптованый бред. Хороший автопром, классная погода, приехал родителей повидать, они у меня хорошие. А ты, потому что не знаю, дух знакомый, чуйка, будто ты такой же как я только моложе, люди могут чувствовать себе подобный, в судьбу я не верю, случайности случайно случаются.    —Не думаю, что мы похожи.    —Хорошо, как скажешь мой хороший, но расскажи о себе.    Сказал он это с наигранным тоном то-ли мамы, то-ли гея, манерно словно заигрывал, но в тоже время мы понимали, что он просто дразнит меня.    —Я был обычным офисным работником, тоже много кого не любил, тоже тяжело вставал по утрам, не спрашивая зачем, просто времени на это не хватало, но вот решил выбраться в отпуск, пока хорошо, а в Германии проездом. Так город посмотреть. А вас меня жаль конечно, человек вы явно не худший, просто несчастный, вам бы в отпуск, поменять обстановку.    —Жалеть не смей, жалеют наркоманов и шлюх, тех кого жизнь трахает лучше любого клиента или дозы, а я осознанно тут. Как вини пух что застрял в проходе и говорит, что он просто отдыхает, но вытянуть ему было не кому, а в дыру он сам влез, та и за столько лет ему эта дыра как своя родная. А в отпуск никогда не поеду еще вид города буду портить, а то подумают турист. —А почему бы тебе споротом не заняться например?    —Ты уже не первый кто мне такое говорит, наверное, классно отвлекаться, но вот эти опухоли, а не руки, и вот этот весь спортивный культуризм позитивизм отталкивает, вот эти вот все за ЗОШ и фитоняшки тупые у которых в голове ничего нет, плюс у меня очень слабое сердце могу в любой момент откинуться    —С сердцем аккуратнее, а то и правда с таким образом жизни конки двинешь.     — А мне похер АХАХАХХАХА    — Нет я серьёзно, сердце, мне было очень приятно пообщаться, но сердце — это же опасно, не зря же здоровый образ жизни называется здоровым, а полезные привычки полезными, люди, которые их так называли, наверное, не дураки, и ладно если ты просто как в детстве отлежался на боку и как начинает колоть все умираешь. Но когда тебе уже за пятьдесят условно, не знаю, я знаю тебе похер, ты живешь каждый день как последний, но врачи не зря получают свои деньги. Он долго смеялся глубоко-гортанным смехом выдавая то что ему не 20 и каждая бутылка бьет по нему самому но его это не сильно волновало, он курил и говорил, курил и говорил, а смех его был похож на смех Санты Клауса только вне службы и уже давно не пенсии, спившийся но не пропив хотя бы смех и смех был при нем. Но как будто Геху это не сильно тревожило если его вообще могло что-то потревожить.    Выйдя из отеля на душе, оставался небольшой осадок после разговора с Генрихом. Не большая горечь, граничащая с дружеской обидой, которую можно описать как весь цимес того детского разочарования, когда тебя сравнили не с тем персонажем мультика, с которым ты себя ассоциируешь и сделать ты с этим ничего не можешь как бы не пытался.     Разве я на него похож, а он на меня, почему он нашел во мне родственную душу, которой открылся, разве я такой противный, разве я такой злой, я же воспитан как полагается, и меня любили и я не закомплексованный ну как так. Да мне не все равно как я выгляжу, да мне не все равно что про меня подумают, но разве это так плохо? Нет я со всем другой, мы разные, мне не близки его мысли, даже противный, это сломанный человек, над которым жизнь пошутила, но сама ужаснулась тому, до чего дошла она в порыве юмора. Он же вроде говорил, что был так же воспитан, и не всегда был таким, что могло его так сломать же? А сломало ли? Может он просто такой какой есть? Может ничего и не сломало и может просто шел по течению не напрягаясь копя силы на что то, на что правда сам ответ дать не в состоянии    Но стоило ему открыть дверь отеля, все мысли выдуло из него воздухом нового города, словно этот диалог был прологом, а это, это чувство, входа в новую главу, перелистывание страницы. Но справедливости ради он думать об этом до конца дня так и не перестал, время от времени возвращаясь к этому диалогу, перебирая у себя в голове, комбинации ходов на шахматной доске. Первым делом Антон вышел на главную площадь минуя как усаженные деревьями узкие аллеи, домики старые и ооочень старые, средневековые, с амбарами и этими характерными окнами украшенными деревянными брусками на крест и гранившими с ними яркое доказательство что просто не значит не красиво, скорее однообразно, но все же величественно, а прогресс все не стоит на месте, и стеклянные великаны все стоят и вот вроде сейчас ветром сдует, но не дождусь. Иронично как иногда такие здание почти ничего не разделяет, и они стоят в притык словно в музее, словно отражение разных эпох. Интересно сколько раз я сказал слово “словно”, а сколько скажу, не сосчитать, наверное, как азиатов, которые бережно делают фотографии в самых популярных тур-местах. Центр города был культурно богаче, словно машина времени, как название старой группы. Такие виды я видел только на картинках в учебниках истории, большие много оконные дома и не похоже, что их построили вчера, это не высотки и хай-тек. Дерево, камень, гвозди и огромные силы купцов и жителей эпохи, которую я описывал у доски, и за которую мне поставили два, а как стыдно было. Говорил я себе, где мне эта история пригодиться, но кто же думал, что я увижу ее наяву. Танцы, пиво, песни, кони, навесные ларьки в стиле старых карет, флаги старых королевств, конфетти, новые земли, война выиграна, встречай страна, встречай простой народ своих спасителей на белых конях, встречай страна Папу что святил этих героев, за нас воевали святые, а ангелы на небе вторят и играют на фанфарах, брусчатка кладена в 10 слоев и на века без дорожного катка по которым стучат копыта лошадей веденными купцами.    Гулять и наблюдать по городу было чудно, тот контраст в котором магическим образом как в сказках про короля Артура сосуществовали готические соборы, высокие и задающие тебе вопрос, а как без должной техники, а как руками, видимо раньше геометрия, алгебра, физика и правда были нужны, и высокие муравейники без индивидуальности но человека из той эпохи вводящие не в меньший ступор и животное изумление от величия здания. Река, которая текла тут и тогда, и сейчас. Но город не отступал и шел в ногу со временем. Экономическая столица Европы как не как, и те, кто вместо кольчуги одевали цилиндр перед выходом так и те, кто одевали цилиндр шли в офис поправляя галстук, а шаферы пересели с колесниц и повозок на дорогие не иномарки ведь в кой то веки отечественное значит хорошее.    Но Антон к ним испытывал странное чувство, чувство тревожности, но не терзающей, так мелкой, как совесть коррупционеров. А сколько из этих воротничков действительно счастлив, и счастлив ли вообще, а что для них счастье.    Что такое успех, а что такое счастье? Счастье это наслаждение от совершенного усилия, да ты что-то сделал да тебе хорошо, но иногда система, аппарат считки ломается, и кто вообще оценивает, что хорошо и на сколько это хорошо. Ты можешь встать утром и сказать себе вот я встал умылся, поел и сходил в магазин, я уже лучше 80% людей у которые этого не делают что верно, да ты молодец что помыл посуду, а не играл в игры, но так ли это значимо если в масштабе жизни это ровно тоже что и не делать ничего вовсе. А есть другая крайность, вот ты сидишь и думаешь, есть футболисты, знаменитости, они зарабатывают миллионы пока я это говорю, что-то я не молодец, но верно лишь от части. И как понять ты молодец или нет, за что можно мозгу тебя вознаградить, а за что мало, не заслужил. Аппарат рушиться, когда ты становишься сильно зависим от института общественного мнения и начинаешь слишком сравнивать себя с другими, не зная каков был путь оных. А с другой стороны хорошо, ты не переоцениваешь себя, да ты молодец что дышишь ведь кто-то уже нет, да ты молодец что умылся ведь 80% условных этого не делают, но есть ли у них ресурсы и возможности, где вставать, что есть и чем умываться, и вот опять парадокс. Счастье это наслаждение от совершенного усилия, а усилие это то, что тебе далось с трудом, не с первого раза, что могло и не получиться, но оно получилось ведь ты тренировался старался и пытался до этого. Даже самые маленькие вещи, совершенные с усилием достойны мозгом похвалы, но проста бездна стагнации ведь она глубока как бездна и мелка как лужа. Совершая усилие с каждым разом, превосходящее по значимости для тебя самого и в твоих собственных глазах ты становишься лучше. Отдых равносилен труду и без одного нет другого. А баланс должен быть во всем, все есть яд, и все есть лекарство как говорила моя мама, но в вечной струе жизни так легко потеряться и утратить свой баланс, поэтому баланс, как и счастье, уровень и тяжесть усилия каждый выбирает себе и для себя сам. Жаждущий стать счастливее станет счастливее пройдя свои собственные трудности, одолев своего собственного Голиафа, а жаждущий БЫТЬ счастливым найдет крупинку счастья в том что сидит в парке и деревья колышутся и в том что свет светит и в том что друзья это друзья, а семья это семья, трудности это трудности и ты их проходишь оставаясь воспоминанием и напоминанием, темой для разговора на кухне поздно вечером.    Антон сидел в каком-то парке пока тень от дерева падала на землю и пока люди проходили мимо, парами, компаниями, пока кусты шелестели как будто там кто-то прятался и вот-вот выпрыгнет на тебя, но ты не колебнешься ведь ты уже далеко, ты слышишь, как сверчки играют на скрипках, а окружение было им аккомпанементом. Антон сидел и думал, много думал прислушиваясь к смеху сливаясь с миром, просачиваясь словно в сам код, словно буква просочилась в переплет. Много думал про утро, и про вечер, и про все-все, а иногда даже думать не надо, сидел бы так и сидел на скамейке, будто ты не человек, а опавший листик, который лежит и ему никуда не надо и лишь ветер несет его, а листик спокоен ведь знает, что все будет хорошо    После парка Антон зашел в какой-то народный немецкий ресторанчик, насыщенный как кислородом хвойный лес немецким колоритом, и заказал Говяжьи рулетики (Rinderroulade) и пинту немецкого пива, а то как же был в германии и даже не пил и не ел, отец будет глубоко раздосадован упущенным шансом, который на его долю никогда не выпадал, пусть хотя бы сын порадуется. Насыщенный вкус мяса и хмельной вкус пива, который даже не пьянил, только разве что душу, но не тело, а мясо таяло и расплывалось ручьем в немецком лесу, по телу. Вкус специй смешивался и не перебивал, а лишь как тени и контуры на готовой картине идеально дополнял вкус самого мяса.    Солнце уже зашло за горизонт, и если в его родной Одессе это лишь значило, то что вечером в большей части города наступает покой, все пришли с работы к своим семьям и диванам, и лишь где то там за горизонтом кто то отдыхал порочно как говорила мама, то тут город преображался многократно. Не повезло Антону оказаться в самой пучине этого смрада. Вызывало это у него лишь отвращение, здешние обычаи резко стали его пугать и отталкивать, сердце начало стучать чаще, а ладошки мирно спрятались в окопы карманы, а капли пота были дождем на поле битвы. Крики, смех, пьянство, вывески, который били по голове только своим видом. Дышать стало сложнее, а мысли заполнились обстрелом, градом, мраком, который окутывал. А вдруг украдут, а вдруг заставят, напоят, обокрадут, надругаются. Стоны раздавались из публичных домов, а на тротуарах лежали те, кто уже далеко за пределами Германии, за пределами тела, сущности. Иди по улице думая о том, как бы он хотел оказаться как те на тротуарах, далеко и подальше от этого страшного места, как в друг из транса, прихода паники его отдернула рука просящего с пола, уже не знающего что он просит, по лицу было видно, что он не за словом тянется, дергает штанину мыча не разборчиво. Холодный пот прошел по спине, а футболка под рубашкой уже давно приросла и стала частью тела, организма. И Антон побежал, побежал не оглядываясь, ему кричали в спину и отвлекали свое внимание стояло ему лишь в сантиметре проскользнуть в толпе, а он бежал и не о чем не думал, отрывисто дыша глотая воздух, пропитанный запахом травы, спермы и алкоголя. Чем дальше он бежал, тем легче ставало ему дышать и тем чище становился рассудок. Он забежал в узкий проулок между двумя зданиями ведущий в тупик просто перевести дух ради присел на холодную землю. Где не где проступала трава между кирпичами клади. Он стал дышать, глубже прислушиваясь к такту своего дыхания.    —Ahh... Füttere mich, guter Mann, ich sehe, du bist nicht arm...                            Окликнул его бездомный, весь в лохмотьях ободранный, из темноты что при первом разе его было невозможно даже разглядеть до чего темно было, но бездомный видимо даже через тяжбы тяжелых “вещей” уже привык к темноте и выработал иммунитет.    Не от страха подхватить всякие болячки, не от убогости самого места и не рецидива паники побежал Антон и лишь от животного испуга. Вдруг убьет узнав, что не местный, вдруг убьет узнав, что не дам я ему не червонца, не серебряника.     Добежав до своего отеля, Антон наспех, нервно и дергано здоровается с работником и только отголосок голоса остался в холле пока Антон прыгая одну ступеньку через две пытался попасть в номер, где будет его ждать тишина и спокойствие и ничего не будет ему угрожать, никто не окликнет, никто не дернет за штанину не понимая в Германии он еще или уже на зеленых лугах неведомой страны, никто не ахнет, никто не крикнет, никто не кинет банку пива ругаясь. Антон закрылся в туалете и минут 20 под аккомпанемент работающей вентиляции, которая как белый шум при правильном месте и в правильное время только успокаивает сидел и дышал, давно Антону не было так страшно. Я так боюсь не успеть, хотя бы что-то успеть, замороженными мыслями в отсутствии, конечно, воды. И те двадцать минут ощущались как четырнадцать недель тишины.    Выйдя, переодевшись и попив чай с берлинскими пончиками, вот это да, да и во Франкфурте, он заснул, а снилось ему детство. Это было так давно. Лет восемь или десять. Это был теплый июньский день, полдень, и ива все еще смерено шелестит. Антон вышел из квартиры под просьбу мамы не гулять далеко. Спустился по подъезду всегда спрыгивая с 6 ступеньки, а через окна подъезда на лестничную клетку пробивался свет оголяя каждую пылинку что витала в воздухе, а запах сырости, табака и краски был верным напутствием на впереди идущий день. Улица, светофор, пешеходный переход и среди новомодных хрущевок панелек, это сейчас от них всех тошнит и одни их романтизируют, создают отдельные жанры музыки, а другие сносят возводя новомодные комплексы, которые те-же панельки только по новее, раньше это было роскошь и нововведение, по этому промеж жилых кварталов все еще стоял и одноэтажный, частный сектор словно они всегда тут были, а 10-этажки как грибы после дождя, резко, невпопад, повырастали то там то сям.     Антон заходит за угол, выходя из узкого проулка, и лишь голова его виднеется из-под забора.     —А Юра выйдет?    —Сейчас спрошу    Через пять минут дверца металлической калитки раскрываются, и выходит бабушка Юры, очень слабая, старая, в одной руке кравчучка, а в другой цепь которая сдерживает озлобленно лающую собаку, как бы она не пыталась ей ее гавканье не унять, по этому ей пришлось перекрикивать, а в какой то момент ее голос смешался с лаем собаки и они начали кричать в унисон.    —НЕТ, ой прости сынок, НЕТ ЮРА НЕ ВЫЙДЕТ, дай бог мне здоровья, ОН ЗАБОЛЕЛ ПОЭТОМУ ПРОСИЛ ПЕРЕДАТЬ ЧТО БЫ ТЫ, ну, когда же ты успокоишься, ЧТОБЫ ТЫ ШЕЛ БЕЗ НЕГО.    —Хоро...    И тут из рук бабули выскакивает цепь и собака, немецкая овчарка, на всех парах летит на встречу Антоши, который окоченел, но раньше времени не заплакал. Собака прижала Антона к забору на против и начала кусать, она вцепилась зубами в ногу Антона, а из-за того, что он сопротивлялся она по переменно кусала его то за бока, то царапать за спину. Пока бабушка привела хозяина, отца Юры, все шортики были испорчены, а футболка свистела сквозными царапинами. Антон побежал к маме, которая, хватаясь за голову осмотрела и повезла его в пыхтящей копейке такси до поликлиники, где Антошины ранки промывали хозяйственным мылом и делали уколы. После этого Антон до 14 лет боялся любого лая собак, от маленьких до больших, и боялся он не самих собак, привыкнуть к ним можно, можно подружиться, но повторять процедуры в поликлинике никто не хотел. А помнишь, как тебе в детском лагере, когда ты пришел к маме пчела в ухо залетела? Я снова боюсь собак и оставаться один в квартире, а деревья такие большие, незнакомые плохие слова, это я не достаю до пола ногами или пол до моих ног не достает, а те, кого я считал врагами просто делают мед. Ты забыл давно, самый солнечный год, девяносто второй, ну чего же ты ждешь?    Доброе утро, привет, это я, новый день, ты начал ждать меня, хотя всегда был я для тебя нежеланным ребенком, другом которого ты не любил, а я все навязывался. Ты принял меня, и стал отвечать на мое “привет” пока не с широкой улыбкой, но уже без отвращения и с хоть не с улыбкой, но уже с ухмылкой, ухмылкой путешественника, новатора, нонконформиста, в начале своего духовного пути.     Антон проснулся от странного ощущения, не резко, но и не по своему желанию как будто бы, может звал кто то, или будильник должен был зазвенеть, но я проснулся за минуту до этого, может мама завтракать звала, а то в школу опоздаю. Но на самом деле, меня разбудило не это. Громкий гул доносился со стороны балкона, может кто-то вломился ко мне домой что бы выпить кофе и закурить сигарету именно в моей квартире и именно на моем балконе, и сидит, и мило беседует, как романтично. Он накинул на себя уже знакомый нам халат и вышел на балкон что бы осмотреться. Никого не было что сбивало с толку. Восклицательно я посмотрел в сторону шума прислушиваясь. Он доходил из открытого окна моего соседа. Может опять допоздна смотрел сериалы или играл в покер, а может и спал, ну знаете когда отцы спят напротив включенного телевизора и тебе запрещено его выключать. Я бы не обращал на это внимание, мне было бы все равно если бы не было так громко. Удивительно как я раньше не проснулся.     —ЭЭЭЙ, Я НЕ ЗНАЮ СПИШЬ ЛИ ТЫ ИЛИ НЕТ, НО МОГ БЫ ТЫ СДЕЛАТЬ ПО ТИШЕ, Я НЕ МОГУ СПАТЬ, НЕ ПОДУМАЙ, ЧТО Я МЕРКАНТИЛЬНЫЙ НО Я ВСЕ-ТАКИ  ЗАПЛАТИЛ ЗА ЭТОТ НОМЕР.     Ответа не последовало. Антон ждал примерно минут пять смотря из балкона на улицу и прислушиваясь, но кроме голосов из телевизора не было слышно не шороха.    —НУ ЛАДНО ТЕБЕ, МУЖИК, СДЕЛАЙ ПО ТИШЕ И НЕ ПРИДУРИВАЙСЯ ЧТО ТЫ СПИШЬ, Я ЗНАЮ ТЕБЕ СКОРЕЕ ВСЕГО ЛЕНЬ ПРОСТО ВСТАТЬ И СДЕЛАТЬ ПО ТИШЕ, ПОЖАЛУЙСТА.    Антон, укутавшись халатом из отеля, белоснежно белым, не ношеным и девственным, словно нетоптаный снег утром он пошел на первый этаж к работнику отеля.    —Доброе утро, простите меня за такой ранний визит, но я хотел бы чтобы вы возможно позвонили или как-то сходили поговорили с моим соседом, он, наверное, опять заснул смотря казино в прямом эфире , а окно закрыть забыл.    —Вы из какой комнаты?    —173    —АГА, ну все понятно, с Генрихом я вам не помогу, я тут новенький и ходят слухи что прошлый новенький до меня ушел, потому что он отгрыз ему палец пока тот просил сделать телевизор по тише, поэтому можете нажаловаться на меня администратору, он меня поймет, но помочь я вам не могу, по этой же причине мы продаем эту комнату в пол цены. Если вам сильно не комфортно я могу дать вам ключ, и вы попробуете поговорить с ним сами, но предупрежу что наш диалог записывается и беря ключи вы соглашаетесь с тем, что после этого момента мы не несем за вас ответственность и все последующее что может с вами случиться на ваш страх и риск    —Ой та ладно тебе, он немного угрюмый, но в целом просто старый ворчливый немец не более    —Как скажете    Антон поднялся все равно не много переживая и прокручивая слова работника хотя подсознательно понимал, что это все бред и басни не более.    —МУЖИК Я ОТКРЫВАЮ РАЗ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ПО-ХОРОШЕМУ    Ответа не последовало. В комнате было очень грязно, везде грязные вещи, поношенные носки, иногда вещи с дырками которые никто видимо не чурался встречать по утрам и выбрасывать тоже никто не собирался. На полу возле кровати стояли бутылки, несколько закатилось за кровать, банки от энергетиков и повербанки, в углу самой кровати лежал потрёпанный рулон туалетной бумаги, на котором остались следы рук. Зачем и почему кто-то сжимал рулон бумаги так сильно не понятно. Повсюду из-под одеяла, между матрасами, у стены валялись использованные клочки туалетной бумаги, а в комнате в целом пахло оооочень затхло и сыро при том, что окно было открыто. Может оно открылось само, случайно, а может запах уже впитался в стены. Прокуренные потолки, пожелтевшие от дыма и пренебрежением правил безопасности об курении в закрытых пространствах.     Антон попробовал разбудить Генриха, тормоша его, проверяя зрачки, но он не просыпался, осмотрев клочки бумаги он не нашел следов крови, не следов суицида, бутылок и банок конечно было много, и бумага которой явно вытирали не йогурт было много, но скорее не от злоупотребления, но и поэтому тоже, а потому что никто ничего не убирал тут очень давно. Видимо служанки отеля непросто пропускали эту комнату, а может и Генрих их не пускал. Но Генрих так и не просыпался, проверив сердцебиение и дыхание. Он умер. Антон уселся на офисный стул на против кровати и не плакал, но думал, его пугало то каким человек был Генрих и то, как он умер, где и почему. Это было грязно и от того еще грустнее. Мне было его жалко, не от того что он умер, а то кем, он бы послал меня матом, сказал бы что это не мое дело, что он счастлив и сам выбрал такую судьбу, наверное он прав в том что сам выбрал то как умереть, может он и хотел, а может просто не боялся смерти уже давно от того что дни слились в один. Но мне его жалко, это ничтожно и это не оскорбление, а искреннее сожаление и сочувствие, эмпатия. Страшно подумать, что кто-то мог оказаться на его месте. Страшнее от того, что он сказал, что находит схожести в нас. Кто знает, может и я бы так кончил если бы не уволился и продолжил терпеть, кто знает, как бы меня это сломило.     Антон долго сидел в потрясении, час, может два, время напротив трупа длиться дольше, словно время замерло на моменте смерти, словно время что есть атрибутом жизни, деревья растут люди стареют, замерло тут, как будто вместе с Генрихом умерло. Эта картина шокировала его, но он не кричал, не плакал, но замер в оленьем ужасе смотря в глаза хищного зверя под названием смерть. Антон просто смотрел на Генриха и думал пока механические часы как метроном отбивали и стучали, служа единственным атрибутом того, что время все еще скоротечно   Время длилось одновременно быстро и одновременно медленно, это странное и не описуемое чувство, когда ты смотришь на часы и вау уже глубоко день, а из-за тоски и какого-то опустошения так как будто бы просидел ты месяц и годы у кровати, словно дух жизни за короткое время относительно времени и длинный относительно целой жизни рассказал тебе на ушко историю этого человека от начала и до сегодня.     Я спустился по ступенькам. Отдал ключи. На вопрос администратора что там с ворчливым старпёром не ответил. Спросил, может причина моего настроения то, что этот хрящ послал меня. Нет это было не так. Он умер. Молодой мальчик подскочил. Ухмыльнулся. Наверное, он был рад или что-то вроде. Для них он обуза. Брату, наверное, будет трудно, а может и нет.    На следующий день я выселился. Надо было идти дальше. Люди умирают. Их жизни уходят, а поколения сменяют друг друга. Но я не хочу стоять на месте. Надеюсь, он будет рад тому, что прожил жизнь не зря и для меня стал уроком. Все работники отеля даже некоторые уборщицы попросили у меня прощения за предоставленные неудобства, а брат  сказала мне спасибо что я стал человеком которому он перед смертью смог выговориться и найти во мне среди всех тех одноразовых туристов что ждут пока найдут того кто делает мыло и познакомиться в самолете, того с кем возможно для меня лично далекую но для него близкую схожесть, родственность и сказать все как есть. Он сказал, что скорее всего Генрих мне благодарен. Хотя, между нами, он разделяет радость работников. Циничность системы, возможно, но, когда человек хоть и близкий, но доставлявший неудобства не только тебе и твоей работе покидает тебя, тоска смешивается с облегчением хотя я могу это понять, но все равно не разделяю, а даже немного осуждаю.   Уже в аэропорте бросил кости на холодный кафель под объявлением томным голосом про посадку такого-то рейса. Германия выходит в море поэтому аэропорт, потому что не понятно куда надо будет ехать, а может надо будет лететь. Как предусмотрительно. Франция. Канн. Как классно. Мы едем на море. Единственный рейс на Канны шел не прямой, а пересадочный. Сам рейс шел до Чикаго, а в Каннах для до заправки или чего-то того. Билет из-за поздней брони на Канны взять не удалось, пришлось скребя сердцем как коты новый диван, с огромной болью словно дети выросли переплачивать за полет до Чикаго плюс работник аэропорта предупредила что нужно быть внимательным и не проспать посадку хотя она уверена, что даже бывалые летуны тряску от посадки проспать не смогут и мило посмеялась. Я бы мог поехать автобусом, но раз я уже в аэропорте как-то жаль тратить деньги на дорогу до автовокзала плюс что-то новенькое. На самолетах Антон, естественно, не летал. А автобусы от дома до работы еще не настолько продвинуты в родной Одессе что бы летать. Все это выглядело немного подозрительно, но не желание тратить лишнее время на поездку до автовокзала и небольшая детская любознательность взяли верх. Он за все заплатил, не без интереса прошел контроль, и сел на самолет. Страха не было, было непривычно, но достаточно комфортно, места для ног мало правда, но лететь совсем не много. Взлет был немного с тряской, но мужчина с права сказал это нормально. Главное не проспать, вряд ли это будет, сложно учитывая то с какой тряской был взлет. С этими мыслями Антон уснул. Рейс был ночной плюс Антон пережил большой стресс из-за смерти Генриха и его телу нужен был небольшой отдых.