Польша ВАРШАВА

Несмотря на все переживания, мысли, которые терзали его, что-то тянуло его. Как будто животный инстинкт, потребность в свободе и хоть это решение далось ему не легко, чувствовал он себя как водолаз, у которого словно закончился воздух и которому нужно срочно всплыть. Но волновался все-таки он больше, чем представлял как будет отдыхать. Сказалось на этом одновременно его воспитание, его не научили отдыхать, жажда исследований у него отсутствовала и еще и мать с пеленок приучала его к труду поскольку, и сама не умела отдыхать, но и так же то, что не легко делать такие решения тому, кто всю жизнь жил запуганный общественным мнением.     Вечером в тот же день что его и увольнение, сидя один на краю кровати и схватившись за голову в попытке перебить тот поток закомплексованных мыслей он все-таки собрался с мыслями. Он решил, что не будет много брать. Он не хотел быть типичным туристом. Каждый раз летом гуляя по набережной он проклинал туристов, которые приехали и всем видом всем говорят: “У МЕНЯ ОТПУСК, МНЕ ХОРОШО”, едят мороженое и хохочут, фотографируются в плавках голые, разве им не стыдно, особенно мужикам, жирные уставшие и так вид города портить. Естественно, они же тут не живут, вот если бы в их городе ходили толпы туристов летом, я бы на них посмотрел.    По этой причине Антон решил не брать много вещей, фотоаппарат? Нет зачем, не хотел смущать местных жителей, хотел показаться обычным работником из-за границы который приехал по командировке не более еще и город посмотреть за одно. Походный рюкзак с тремя парами нижнего белья, едой на пару дней и не какой-то там хавки. Как же он ненавидел этих, кто ест в общественных местах, особенно в автобусах. Тварь такая я вижу тебя в первые в жизни, что значит ты не регулярный посетитель автобуса номер 18, я езжу на нем каждый день, я и так устал так и ты еще, как ты смеешь, кто дал тебе, право есть свои вонючие завтраки вне дома и шуметь судочком на весь автобус, более мне не понятна реакция окружающих которым будто все равно. Вы что так устали что язык в жопу проглотили, поставите же вы его на место, вы же тоже ездите на автобусе номер 18 каждый день, поставьте, потому что я боюсь. Так же он взял два набора повседневных вещей, ничего необычного, джинсы и свободные штаны спортивного кроя, светло серые, пару рубашек и пару футболок. Из тёплой одежды только свитер и джинсы с начесом. Пару пар кроссовок, деловые туфли (в середине путешествия он их выбросит) и джинсовые длинные шорты ведь все что выше колен это отвратительно и портит вид города, и документы. Плана у него не было, не только для путешествия, но и так, в целом, по жизни, поэтому словно всю жизнь слушая и отвечая на ожидающие взгляды будучи абсолютно полярным и во власти других человек, Антон и тут решил дать право выбора куда поехать игральной кости из набора для нард в которые любил играть его отец. Кинув игральную кость за ранее предав каждой стране соседу номер, кость выбрала Польшу, потом выбрав и дав каждому большому городу свой номер от 1 до 6 в соответствии со сторонами игральной кости, кинул кость вновь и кость выбрала Варшаву. “~Хе... Как банально...”, — подумал он про себя и лег спать. Долго он не мог уснуть. Опять. Долго он думал о завтрашнем дне, о родителях, о детстве, о том какая он мразь, а я ведь так хотел быть добрым полицейским, помогать и быть приветливым как Аркадий Паровозов и о том, что нет желания и нет сил менять что, он слишком много работал что бы думать о таких вещах.    Утром он встал, умылся, сделал все, как и вчера, провел то же самое утро, за исключением того, что он был в сознании, в здравии, а не в тумане, и хорошо сознавал что возможно не скоро он увидит эту квартиру вновь. Все деньги он перевел себе на счет, а потом часть из них поменял на доллары, заранее, вдруг пригодиться. Купил билет на поезд до Львова, а сразу оттуда и на поезд до Варшавы.     Последний раз сел он в автобус номер 18 и с пересадкой на другой автобус он доехал до вокзала. Выжив в потоке. Как в цунами захлебнувшим город окатило его толпой людей протиснувшись через которые он все-таки смог добраться до своего места в поезде и уже измотавшись как будто путешествие уже закончилось сел перевести дух. Это был купе вагон, возле туалета немного пахло даже через дверь, но это единственное место, где кроме него никто не осмелился купить билет так что, фактически принеся в жертву свое благополучие он получил спокойствие и уверенность в том, что ему ни с кем не надо будет говорить, как и обычно в общем на протяжении всей жизнь старался делать наш Антоша. Если ни с кем не говорить, шанс что ты оговоришься стремиться к нулю, а следственно и спать по ночам я буду крепче.    Он расстелил пастельное, аккуратно и под линеечку как учила его мама, готовя к будущей армии в которой ему так и не удалось отслужить что, наверное, к лучшему персонально для нашего главного героя. Он лег и укрылся одеялом. К нему зашла бортпроводница и добрым приветливым голосом спросила будет ли он чай. Через 10 минут чашка теплого чая стояла на столе, рисуя паром узоры в воздухе. “Как в рекламе”, — подумал про себя Антон. Как в рекламе кофе из детства, странно что в детском возрасте даже реклама может запомниться на всю жизнь. Та самая реклама Кофе, которую все помнят и несут в себе как воспоминание из детства, а назойливая тема все еще периодами всплывает на поверхность нашего сознания давая знать, помнишь еще, сколько бы лет не прошло.    В момент в купе стало так уютно. Так мирно на душе, в окне мелькали деревья, сменялись пейзажи, города, люди входили и выходили, а ведь для кого-то это такой же повседневный транспорт, для кого то, это такой же способ добраться до работы, с теми же раздражающими лицами потухших свечек жизни людей. Но как же хорошо было, уютно, даже по-своему, по-домашнему что ли. Такое спокойствие и внутреннее умиротворение. Антон впервые увидел, что даже в повседневных вещах можно находить свои моменты умиротворения, когда даже от дождя майского, заката, который видишь ты каждый день и от капель бегущих по окну едущей на душе может сделаться так хорошо. Когда ветер дует и ты с ним един и все мысли выдуваются и летят потоком ветра далеко, далеко.     Так было и с ним. Поезд стучал по рельсам стремясь с наружи к пункту назначения, но внутри как будто все замедлилось, Антон был един с этим убаюкивающим стуком, с этим теплом от чая которое распространяется жизнью по всему телу, а на душе так хорошо. Потом пришел вечер, и Антон заснул.    Проснулся Антон не от будильника что стало для его организма огромным шоком, словно спустя много лет попробовал то, что в детстве не нравилось и без ума влюбился. Он встал и открыл дверь своего купе, и сходил в туалет, а вернувшись нашел то, что ему не хочется умываться. Умывался он всю жизнь, ибо родители приучили, но сейчас, а зачем, кого ему впечатлять? Он не хотел портить атмосферу девственного утра, бардака и выспанного вида. Найдя бортпроводника, он с широкой и по-детски искренней улыбкой выспанного человека попросил чаю. А когда чай ему принесли, он открыл, тихо-тихо, словно боялся, что кого-то разбудит, открыл так аккуратно как будто снимал фату у невесты. На завтрак у него были бутерброды, те самые, которые он ел каждое утро и даже не помнил из каких ингредиентов они собраны, и вообще ел ли он их. То ли из-за атмосферы, то ли от того, что выспанный мозг воспринимал все иначе, но вкуснее бутербродов он не ел со времен, та и не помнит он с каких времён, у так давно это было. Хотя что там, хлеб, колбаса, сыр и нарезанный свежий огурец, но как это было вкусно. Задался он вопросом. “А эти ли я бутерброды ел последние лет 20”, — Так и не найдя на него ответа он ел.     Доев, он все-таки пошел умылся ведь, как бы ему ни хотелось, родителей он уважал, хоть они и обычные люди и во многом они повлияли на то, какие привычки остались с ним воспоминанием из детского альбома, на то какие решения он принимал даже после их смерти, как будто они все еще с ним, и хоть часто они нависали над ним, раздражали, иногда он был с ними не согласен и сам жалел что возможно пошел не в ту степь в которую бы хотел, хотя и не знал он в то время чего хотел. Он все равно их уважал и любил, хоть иногда и меньше. Все-таки в том, что он вырос зажатым винтиком они тоже виноваты, статус, работа, образование затуманивали их поле видимости. Но несмотря на это, он с теплотой вспоминал как выходил в огород и собирал картошку с мамой, то, как встречал папу с работы и радовался шоколадке, дешёвой, по возможности и бюджету, но зато данную в знак внимания с теплом которое хоть и не могло растопить шоколад, но топило сердце уже взрослого и уставшего мальчика. Моментами он СИЛЬНО меньше их любил. Но все мы люди, все мы делаем как лучше, но зачастую получается, как всегда. Приехав во Львов, встретил его торжественный вокзал, развилки, проходы, указатели, люди с чемоданами, таксисты словно стервятники, парящие над всем этим народом зная, что большая часть не местные и вряд ли кто-то будет разбираться как ходят автобусы, особенно если ты только приехал, особенно когда ты с багажом. Томный голос, который объявляет станции и колеи, огромные пространства, зоны ожидания, которые на самом деле были зонами общественного сна в самой неудобной позе. Благо все это обошло его стороной и ждать поезд до Варшавы ему почти не пришлось. Львов не был пунктом назначения и даже перевалочным не являлся, хоть город был и красив собой как настоящий лев, но все ограничилось вокзалом и пересадкой на другой поезд.    Сев на поезд и дождавшись его отправки, Антон как-то даже взгрустнул. А ведь это первый раз, когда он покидает границы своей родины. Какое-то странное чувство меланхолии от воспоминаний накрыло его как будто одеялом в холодный декабрьский вечер. Как много хорошего и плохого случилось с ним в этой стране, детство, юность ему дала эта страна, не богатую, но по-своему светлую, наполненную своими яркими моментами фотографиями в альбоме. Удивительно, а ведь это просто точка на карте, которую разграничили какие-то люди давным-давно. Воевали и боролись, да и сейчас возможно на другом конце земли кто-то бороться. За свободу, свободу в выборе, и даже если выбор был разрушающее ужасен, он был твой, и ты горд этой свободой. Воспоминания и благодарность за эти воспоминания заставляет бороться людей за свободу. Воспоминания из детства, твои личные уникальные, просят тебя защитить их. Тех людей, которые воюют и устраивают войны из выгоды я никогда не пойму и буду всегда ненавидеть, такие как мой босс на работе для которых люди это ресурс. Страшное это дело. Детство Антоши, родители, азбука украинского языка, подаренная бабушкой, фотографии в костюмах в первом классе, которые так отредактировали что ты сам себя не узнаешь, но знаешь, что родителям нравиться, значит и мне нравиться.    Свобода, выбора или возможности выбор не делать. Свобода возможности пуститься листком по ветру куда и когда захочется. Ведь в самом деле, если вправду найдут когда-нибудь формулу всех наших хотений и капризов, то есть от чего они зависят, по каким именно законам происходят, как именно распространяются, куда стремятся в таком-то и в таком-то случае и прочее, и прочее, то есть настоящую математическую формулу, так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке? Мало того: тотчас же обратится он из человека в органный штифтик или вроде того, потому что же такое человек без желаний, без воли и без хотений, как не штифтик в органном вале? Как вы думаете?     Главный и центральный ж/д вокзал Варшавы встретил меня теми же настроениями, вроде все ж/д вокзалы одинаковые разве нет, хотя если бы я делал ж/д вокзал я бы сделал его самым красивым, ведь это первое что видит турист, и ну как бы не сказать что польский вокзал плох, он восхитителен, но по телевизору, в американских фильмах например, ну разве они не все однотипные? Все спешат одинаково, едут, идут, дышат, все мы по сути же одинаковые и больше всего это заметно в таких местах как ж/д вокзалы. Да всякие там устои, традиции, территориальные отличия, различные урбанистические стратегии, но, а разве люди не меняются? От столетия к столетию, от страны к стране? Желания и переживания? Может, мне так кажется, потому что я еще недостаточно далеко от дома кто его знает.    Первым делом Антон отправился заселятся, ведь это самое главное, купить квартиру, дом, обустроить его что бы несмотря ни на что что в мире происходит, никто его не заберет и тебе всегда будет куда вернутся.     Антон настолько не хотел портить эту атмосферу приключений, что выбирать место, где он будет жить, он начал сидя в комнате ожидания на ж/д вокзале в другой стране, уже уволившись, назад пути уже нет. Выбирать долго не пришлось, первый же и самый ближайший, ведь чем короче путь, тем дешевле такси, а такси я слышал тут очень дорогое, ну как слышал, так сказали в документальном фильме по телевизору, и естественно не буду же я разбиться в линиях, маршрутках, номерах автобусах и я знаю что все это можно сделать в Гугл картах, я не от того пренебрегал комфортом спя как в газовой камере от запаха туалета, что бы еще и говорить с кем то, а вдруг там не будет свободного ряда и мне придется к кому то подсесть, а вдруг еще страшнее кто то попросит передать сдачи, а я же язык не знаю так еще и “даду” опять отвечу, двойной конфуз какой то получается, что же он обо мне тогда подумает этот человек, а ведь он может с работы едет, а тут какой то туристишка, так еще и языка не знает.    Антон поменял валюту на пару дней, и сев в такси сразу посмотрел, считает ли счетчик, ведь в такси без механического счетчика, он даже не садился.     Доехав до отеля, название которого он забыл, как только закрыв сайт букинга на телефоне его встретила очень красивая девушка в холе за столиком обслуживания. Как жаль, что я знал Английский, как жаль, что я вообще на это согласился. Он сильно покраснел и как 6-летний ребенок что протягивает ромашку маме, протянул документы этой восхитительной работнице. Я уверен таких красных и слепленых своей красотой она видит каждый день, хороша собой, наверное, знает себе цену раз проходит через такие муки каждый день. Каждый день она говорит с людьми, каждый день я уверен какой ни будь быдлан делает ей комплимент и зовет в номер пока сзади его сумкой мутузит жена. Я для нее никто и звать меня никак, а имя мое она забудет, как только отдаст ключи, даже не представляя какая натура спрятана во мне, да и не узнает никогда, жаль не будет жалеть об этом ведь даже не знает о том, что потеряла, какая искренняя натура и какая наивная любовь могла ее ждать, пока она спит. Спи себе сама, пока возле тебя меня нет.     Он взял ключи, предварительно минут пять протирая влажную от волнения ладошку и уставшим видом, характерными глазами при поднятом давлении.    Комната была обычна для нас, но не обычна для человека, который 20 лет отроду изобилия мебели не видел, а имел лишь самое необходимое для выживания живя поэтому принципу во всём. Все как в кино, хоть и номер был 3 звёздочный, все равно его поражало наличие больше, чем одного комплекта столовых принадлежностей, и вид из окна не на мусорку. Вид из окна выходил на террасу отеля накрытым сверху оградой до другого здания, по которой плелись красивые ветви дикого винограда, который никто не ел и был он сугубо декоративен, сам отель был небольшой, окруженный зданиями, а по стенам отеля то и дело росли настенные растения.    Переодевшись, открыв шампанское, налив, а после и выпив его из одного из бокалов, заботливо оставленные персоналом, как будто они могут их не заботливо оставить, сервиз это обязанность отеля и он должен быть в каждом номере, а то что это номер да без посуды и от куда мне знать заботливо они его оставили иль нет, может его оставил какой то хмурый подросток заранее в него плюнув зная что никто не заметит и ему все равно заплатят его поганый гроши которые он потратит на игры, а может и та милая работница с низу. Эта мысль его грела и хоть шанс был 50 на 50, во второе он верил больше, а алкоголь кололся на языке мыслью о том, что ему никогда не хватит духу попросить у нее номер, ведь он же турист, подумает еще быдлан какой-то пошлый. Выпив и пойдя на временное перемирие со своими мыслями, он лег и долго думал обо всем этом и о том, надо ли это все ему, зачем он поехал, хотя, с другой стороны, отживи он хотя бы один день по старому сценарию в одиночестве, застрелился бы и никто бы его не вспомнил, а соседи бы даже не знали имя кого они хоронят. А зачем, собственно, им меня хоронить, если даже имени они не знают, оставили бы, наверное, меня так мертвым в квартире, вот сюрприз будет риелтору. Во как он удивился бы, заходишь представлять квартиру покупателям потенциальным, а на входе мужик какой-то с дыркой в голове сидит, вот смеху было бы, хотя, наверное, не было бы и меня все-таки похоронили бы, это так навязчивые мысли перед сном. Давеча я думал, что застрелюсь, отживя лишь один день по старому сценарию как будто прописанному, но сейчас я даже как-то скучаю по старой квартире, но это, наверное, до первого рабочего дня. А ведь вернись я там на ж/д, куда бы я пошел, и зачем я уволился, вот юноша, вот он максимализм на эмоциях, надо было, наверное, взять отпуск. Вот прошляпился, вот оконфузился, а хотя, с другой стороны, хорошо что уволился, вы бы видели лицо моего босса, ой это надо было видеть. Так и надо гниде, думает, наверное, как меня потерял, а я вот уже и не вернусь.     И вот он заснул. А снилось ему как он по поле бежит босым, и как ветер шелестит листьями, и как впереди него в платье бежит, работница отеля, в красивом прекрасивом платье, и как смеяться, и как обнимает его, и как говорит, что любит его таким какой он есть, и крутиться, и крутиться, а платье красивое, а волосы шелковистые, и говорит что любить меня будет, каким я есть, а как мы лежали и смотрели в небо на поле пока дерево отбрасывало на нас свою тень, так и шелестя, и шелестя своими листьями, а на душе так спокойно и тепло. А ты говоришь, что вон то облако похоже на рожок с мороженым и мы пошли и я купил тебе мороженое ведь это так романтично, а ты так мне была благодарна и так целовала как в первый раз, и так меня любила, как свою родную мать не любила, и ели мы морожено и смеялись, и смеялись пока листья все шелестели и шелестели       Проснулся он от грусти, печали лёгшей печатью на его сердце, ведь он не спросит, он знал, что он не спросит, для него это было как-то вульгарно, но и помнить ее он теперь будет до самой старости, особенно этот сон. Он проснулся впервые понимая, что он свободен. Странное чувство, однако, пока, пора, завтра будет лучше, чем вчера. Он ничего никому больше не обязан, но и сам он не знал чего хочет, плана у него не было и отправился он в это пресловутое путешествие по наитию, потому что душа звала, но открывать пособия для туристов он не хотел, он не хотел стать тем, кого осуждал. Ему было все равно на общественное мнение, он просто думал, что если в толпе будет хоть один такой как он кому не все равно на туристов, которых он не звал в свой дом, то он будет стараться казаться нормальным обычным “по проезду”.  Заказав на завтрак кофе с круассаном, не романтизируя магию утра, поев и умывшись он решил податься куда глаза глядят, вернуться он всегда сможет по навигатору, а вот идти куда-то, с целью побыть туристом он не хотел.     Поскольку отель его был относительно не далеко от бизнес-центра Варшавы то первым делом забрел он именно туда. Первое что бросилось в глаза, это масштаб, если его офис был одним из самых высоких зданий в Одессе, то тут он оказался в эдаком Нью-Йорском каменном лесу, единственное что из-за того, что дорожные пространства были сильно широки то иногда было трудно перебраться от одного берега до другого как будто разделяла их не дорожная траса с тремя линиями, а целый Днепр или даже океан. Эти все люди, которые спешили. Все эти офисы были забиты, как муравейники, людьми, которые спешат и трут пятно от зубной пасты на рубашке. Их плотность превышала всякие нормы личного пространства, возможно, потому что сейчас утро и не сезон. В первые он смог посмотреть на себя со стороны, и ему все это показалось таким смешным, он жил лет 20–25, вот точь-в-точь, а ведь и правда люди везде одинаковые. Все эти сонные, но натужно серьёзные лица, которым не все равно что о них подумает заурядный туристишка, которые спешат вряд ли на любимую работу, ведь по-другому не могут, отшельничество в лесу, но счастливым? Все они мечтают стать богатыми не что бы купить дом побольше и машину по круче, а что бы быть свободным, свободным в том как ты тратишь свое время, многие из них откладывали хобби, зал, музыкальные инструменты, здоровье, семью, та и всю жизнь на завтра, ибо по-другому не могли, и дети их не смогут, и друзья вряд ли, ведь так делают все. Для того ли мы были рождены, для того ли нам была дана жизнь что бы люди сами себя в рамки загоняли? Что бы мы себя сами свободы лишали?     С этими мыслями он гулял дальше и вышел на район старой Варшавы что по-настоящему обворожила Антошу. Он знал, что это все было отстроено с нуля и по всей Европе будут города по старинней и величественней, но это и подкупало, та упертость, та настойчивость и преданность разрушенному городу и желание отстроить то, где прошла чья-то жизнь, по воспоминаниям старых владельцев отстроить красивые улицы, по которым еще ребенком ходили теперь строившие ее после войны. Кафе, люди радостные, молодые не знавшие, но в душе благодарные за тот труд, тяжелый труд. Семейная атмосфера, дети сидели на плечах родителей, другие пугали голубей по улицам, кто-то ел мороженное. Даже мне захотелось побыть в кой то веки туристом, в разрешенном для этого месте, в честь всеобщей радости, красоты архитектуры, и отдав дань уважения тем, кто это строил.    На удивление, несмотря на то что была только середина марта, люди только планировали куда поехать летом в отпуск, и только сейчас начали якобы приводить свое тело в форму говоря, что начнут с понедельника, все равно три месяца впереди, было достаточно людно и достаточно тепло. Гуляя по аллеям и скверам, наполненных жизнью, он забрел в район “Прага”. Стрит арт, который ворошил сознание, а виды, квартиры, спальные районы, пугали любой бандитский дух, но и имели свою атмосферу, даже не отдельно, а на прямую отсылавшую меня в мои родные края напоминая о том что я все таки не достаточно далеко от дома и той атмосферы которая резонировала словно звук в комнате с плохой шумоизоляцией от стен старых хрущевок, сталинок, и других многоэтажек и тех дворов, уютных дворов, своих. Но после богато культурной старой Варшавы, такие районы вбиваются иглой в глаза, не от плохих людей или еще что-то. Нет, люди в Польше раза в два были добрее и приветливее даже те самые офисные хоть и в глубине души возможно и оскорблялись присутствием туристов и быдланов которые едят в автобусах утром, но старались это старательно не выдавать, и даже себе старались улыбаться. Дело было в огромном контрасте, словно ландшафт и застройка Днепровская, где в центре города среди хрущевок может расположиться узенький жилой сектор с домами и желая куда то дойти ты то в гору, то с горы катишься. Вот что поражало, контраст он старой к как будто бы еще более старой Варшавы. Прага действительно ощущалась даже старее “старого” города.    Дети все так же качались на качелях, отопительные трубы были частью местной архитектуры и являлись так, своего рода самобытным современным искусством рисуя узоры от пяти этажки к пяти этажке, все как дома думал я, пока гулял по Праге, но все равно люди тут как будто добрее, даже бабушки сидящие на лавочках у подъездов как будто приветливее, хотя не понятно, то-ли это от лицемерия и на самом деле под улыбкой они скрывали еще большую желчь и неприязнь, то ли это от общего европейского настроения, а может они и правда были мне рады, даже услышав мой акцент при приветствии, добродушная улыбка не спала с их морщинистых лиц, как будто знали они меня с пеленок и всю жизнь со мной в одном районе прожили.    Из Праги он вышел в Пражский парк. Мимо алей и фонтанов, мимо людей и их судеб, он словно листик облетал парк заворачивая за очередную развилку, просто наслаждаясь хорошей погодой и тем, что ему никудошенки не надо. Он купил мороженное и сел на лавочку по какой-то из ветвей парка. И в моменте его голова стала одним целым с его душой, а душа с местом и окружением, в котором он сидел. Он вспоминал как в детстве, очень далёком, когда он не ходил в школу и был бременён лишь мамиными просьбами ложиться вовремя, когда можно было гулять и смотреть мультики, ночевать у бабушки, и ходить по паркам, конечно. В парке просто так, не по работе он не был с той самой поры, когда был еще дошкольником, сидя и вспоминая то время, когда мир казался добрее, наивнее, как и ты сам, он вспоминал как прыгал на батутах и катался на паровозике. Ему всегда было интересно почему мама не прыгала с ним на батуте, нравилось ли ей всегда ждать его, или она выгуливала его по паркам потому что так делали все хорошие матеря, ведь даже для сына, хоть он и пока не понимает она старалась казаться и запомниться как хорошая мать, хоть и часто прикидывалась что ей интересны его интересы, даже родному сыну она казалась, ведь ей было так важно что он о ней подумают, если не сейчас то в будущем. А с этими воспоминаниями и очищалась его душа, он так давно ни о чем не думал, он так давно не сидел просто что бы сидеть. Он просто смотрел на фонтан. Потом купив в ларьке батон хлеба, он начал любя кормить. Он начал хихикать и плакать, вытирая слезы как будто он плачет на каком-то важно мероприятии, хотя в парке никого не было, он плакал и смеялся, кормя голубей. Жизнь, наверное, у них ненамного проще чем у нас, иногда кормят, иногда нет, ты гадишь на памятники, а тебя ненавидят, хотя разве тебя учили, где можно гадить, разве ты заканчивал школу с отличием что бы понимать такие тонкости, и вряд ли мог бы даже научиться, не то осмыслить. Он кормил и плакал, а потом смеялся, а ветер не дул, будто боясь перебить, вмешаться, словно боясь показаться наглым и нахальным даже этого не предполагая, как будто войдя в незапертый туалет, где оказывается кто-то целуется. А он все плакал и смеялся. Не громко, не истерически, интимно и почти про себя, словно с самого себя.    Вечер опустился резко, казалось, он просидел в парке считаные минуты, но это были часы блуждания не только по лабиринту парка, но и лабиринту самого себя, глубокого, и не изведанного, ведь когда, если ты мужчина, ведь мужики не плачут говорил ему папа с зеленкой в руках. Ведь когда тебя бродить по лабиринту душевного себя если ходить и негде, по крайней мере пока ты не упираешься в тупик, всем нам кажется, что дорога проста и прямолинейна, до первого тупика и там уже все убеждаются, что плакать могут и мужики.     Он вернулся в номер по Гугл карте вечно делая вид что кому-то пишет по работе что бы не дай бог не подумали, что не местный, а вдруг еще дорогу предложат показать, а вдруг еще окажется что это забытый и потерянный друг детства, который переехал и каким-то образом, ты вообще думал он умер, а он еще и смог тебя узнать.    По дороге зайдя куда-то и плотно поев ведь за весь день он почти не ел, он довольный и немного пьяненый хорошим настроением пошел в отель. Хорошая штука все-таки эти ваши “pierogi”. Все-таки не зря я живу, не зря прошел, не зря люблю и не зря чувствую.    Я мило поздоровался с той девочкой на ресепшне, тускнея от того, что отвлек и от того, что к ней терся какой-то новоприбывший, модный, красивый, приятный, харизматичный, а она и не прочь, ведь по глазам же вижу, что взаимно, оттого ли что он правда достойный, или оттого ли что ты видела, как он приехал на Майбахе. Ланиты твои румяны но так глупы, невежественны, и так подкупны, не то что бы я завидую или на что то претендую, с самого начала я понимал, все понимал, противно просто от этого вида, на душе так противно, аж блевать тянет, дура ты круглая вот что я о тебе думаю, и не потому что не заметила, на меня все равно, я и не хотел, от него мне противно, ведь он пустой как чугунный казан от стука по которому звук резонирует, с ним не сваришь каши, она подгорит, зато как блестит. А люди любят, они стоят с букетами в метро, как будто ждали свидания целый год, люди любят, хрусталь и столовое серебро достают на юбилей, покупают коньяк и торт, и я бы тоже любил, по-настоящему, но тебе то откуда знать.    Он переоделся, принял душ, и заснул, а снилось ему детство, когда ты не знаешь от куда берутся деньги и как с приходом денег в твою жизнь, сложность растет, а ты растешь только внешне.     Весь следующий день он провел в номере, не от того, что ему не хотелось или хотелось, он просто устал, ему нужен был отдых, потому что даже от переизбытка отдыха нужно отдыхать. Он купил мороженого и чипсов, так много, что хватить что бы забыться, но не хватит что бы потеряться, ах если бы матушка видела, обязательно бы отругала что снова ничего не делаю ведь так и бывает, трудишься лет 20, все равно не замечают словно должное, скорее всего должным и было ведь они такие же, не отдыхают, а значит и я не должен был, а когда не работаешь как они сразу бездельником клеймят. А ведь ты стараешься, но ведь мы тоже стараемся, уникальный что ли такой, а если мы отдыхать захотим то, что тогда, что ты кушать будешь?    Накупил словно за все те года юности, которой его лишили, за все те пачки что он не доел, и за все те бутылки что он не допил. Никто не назовет меня больше бездельником и трутнем, а иногда и хотелось бы.     Он смотрел Нетфликс на отельном телевизоре. Дребедень какая то, даже без помыслов досмотреть подобный низкосортный шлак, мизер, который будет смотреть последнийший что бы заглушить мыслей поток, или от того, что думать не о чем, но и в тишине сидеть одиноко, на фоне словно белый шум.     Я досмотрел все 4 сезона, впервые мне было интересно, не то, что бы понравилось, смотрел я за свою жизнь и по качественней и по значимей, но мне было интересно, почему-то интересно. Я весь день смотрел какой-то дешёвый детектив, без вкусный, заурядный, но как будто бы изголодавшись я смотрел, поглощая и все глубже ныряя в одеяла как в синий океан, а на улице пошел дождь и все бил и бил, не то, что бы я ни пошел куда-то именно из-за него, но как хорошо он играл на атмосферу, ух актер, оскар ему, до чего плох был этот, что лучшим актером в нем был дождь что шел у меня за окном.