США ЧИКАГО

Человек десять попались на эту уловку то ли маркетинга то ли жизненных обстоятельств. У каждого были свои причины покупки билета по подобной программе в спешке. У одного дядьки с огромным носом, морщинами, но одновременно детскими веснушками по носу и под глазами было день рождение у брата, о котором он забыл. У другого парня, по моложе рождался сын, а сам он был в командировке, деловой костюм, который из-за спешки был похож на скомканный клочок бумаги, выброшенный поэтом в порыве поиска вдохновения. У другого парня умер брат, он был молод, на вид лет девятнадцать, но грусть и тоска, как будто вместо лица черная дыра старили его как будто ему миллионов лет, морщины грусти словно грим грустного клоуна. А был я, который не без небольшого разочарования сидел в аэропорте не пройдя контроль ведь визы у меня нет. На что я надеялся. В аэропорте их как буклеты про натяжные потолки на базаре не раздают. Сказали ожидайте. Сколько не сказали. Вот эти их маркетинговые уловки, я уверен все подстроено. Один сосед по несчастью сказал, что ждет уже третий день в аэропорте, потому что рейс отменяют, а назад нельзя виза закончилась.     Спать не удобно, достал вещи из багажа спал на них, а чемодан как подушка. Не понятно как на долго все это, я провел тут уже порядка двенадцати часов. Еда тут, конечно, дорогая, но денег хватает, а по неимению опций кушать приходиться как-то. Хотя бы по минимуму.     Сегодня же состоялся диалог с иммиграционной службой, они искренне извинялись за неудобства но во избежания возможных предполагаемых конфликтов всех французских пассажиров никуда не пускали до более прогнозируемых и чуть более спокойных времен. Была в этом месте своя какая-то атмосфера. Лететь куда попало не хотелось та и нет возможности, либо Франция, либо там, где уже сейчас, так сказали кости, не то, чтобы он был какой-то вредный хотя не без этого, но тут больше про какую-то врожденную покорность. Раз мама сказала, раз кости сказали. Чернокожий работник иммиграционной системы сказал, что во Франции сейчас опять теракты и протесты, кто, кому, что не понравилось он не уточнял, но на лице читалась раздражённость. Это же расизм разве нет? По этой причине во францию многие рейсы отменены вне зависимости куда. А он то думал то-ли он такой не везучий, то-ли уж больно часто слышал он французскую речь. Была в этом месте своя атмосфера. Оживленная днем и мирная ночью. Днем можно было погулять, бутики, покушать, так интересно было разглядывать людей, таких разных, строить сюжеты про них нереальные, дедуктивные, смотря на самые маленькие детали и как маленький ребёнок подражать наиграно в голове. Такие разные. Такие колоритные, разные сюжеты, смотря на повадки, одежду, словно в библиотеке, столько интересных историй, а про что они думают, а куда спешат, какая одежда, какие манеры. Кто сам, кто с кем то, а с кем, а кто кому кто. Правда, как библиотека. А ночью так тихо. Город призрак, даже гуляя ночью по городу не было такого чувства, так тихо-тихо, кто-то спит, у кого-то задержали рейс, а ветер гуляет словно он тоже пассажир и только прилетел, словно турист ветер гулял по огромным пространствам. Как по своим родным, но холодно не было.     Спустя пару дней, в очередном порыве поисков, сюжетов, когда ветер уже стал свистеть свои баллады и когда с ним ты как с уборщиками уже на ты, Антон сидел ночью и опять о чем-то усердно думал, мечтал, тратя калории на мысли, просто мысли, мечтания. Он огляделся и взгляд, гуляющий вечно смотрящий словно за ветром следующий наткнулся на человека, сидящего рядом. Девушка, раздраженная, лицо что-то между хомяком и кроликом, шарф серо оранжевый в крупный квадрат, очки, пальто, джинсы и вязаный свитер тоже серый. Чем-то расстроенная, даже раздосадованная на грани то ли истерики, но не понятно какой хотя разве истерика может быть хорошей? Это либо разрывной плач, либо извергнувшаяся бездна печали.  —Все в порядке? Ты чего?    —Ой простите меня пожалуйста что разбудила. Я не хотела вас разбудить    Впопыхах начала она вы протирать глаза, жмуриться словно только проснулась и глаза просто то заспанные, может так на своего хотела сойти, вот тоже спала, что бы не дай не подумали что плачу, а то еще успокаивать начали, мне бы хотелось в зубы за такое дать, твое какое дело, не смей мне тут морали читать, а с другой стороны ответил бы я так, вроде бы и правда какое дело, а вроде сам интересуюсь, вроде сам странное чувство что ли из эмпатии какой то спрашиваю, ей может и не до моралей, хотя ну она же вроде не плакала даже, может это опять мое воображение дорисовало, думать меньше надо, и рот открывать меньше.    —Нет, вы меня никак не разбудили, я тут уже немного больше, чем следовало, парни никак не могут решить, что со мной делать, вот сидел с ветром на ты разговаривал.     —Ну слава богу, а то я уж подумала было бы очень неловко, я как увидела, что вы сказать что-то хотите думала отругать хотите    —Та вы не то, чтобы сильно шумели, вы просто выглядите немного чем-то то раздосадованной в чем то, надеюсь то же не отвлек вас вопросом.    —Все хорошо, просто у моих родителей годовщина, они очень хотели бы что бы приехала, последнее время у нас натянутые отношения та и со здоровьем никак уже не все так гладко, а мы уже года 3 не виделись из-за того что я работаю, виновато себя чувствую из-за этого, так еще и рейсы во францию все по отменяли из-за политических всяких. А мне много не надо живут они в мааааленькой деревне с ними то все хорошо будет, хотя все равно волнение это унимает лишь слегка.    —Я уверен с ними все будет хорошо, я думаю ты и сама знаешь, но вот по поводу рейсов, у меня та же проблема, хотел туристом побывать давно нигде не был, ох работа как я тебя понимаю, она меня как пучина ада поглотила и даже заставила поверить что это навсегда но вот решил выбраться, не с кем так сам, но так забавно вышло что я проспал свою пересадку, а сам очутился здесь, без визы, но хотя бы не голодный. А по поводу родителей, у меня у самого, они умерли, и я часто последнее время стал вспоминать, возможно как раз таки от смены обстановки, наверное. Хорошие они были люди. Я уверен и твои хорошие. Тоже скучают небось, как сумасшедшие, родители всегда будут родителями, как минимум хорошие.    —Да, такие они у меня, когда вы подошли я как раз вспоминала как в детстве, мамины синнабоны мы с папой обожали, потом появился брат и синнабонами пришлось делиться, но на него я не обижалась, обижалась, наверное, на какое то детское вот бы еще вкусных синнабонов, ела бы их каждый день, ой, а у вас тоже такое было что вы думали, что вот когда выросту обязательно буду кушать только мороженое например, было бы все так просто, потом ты понимаешь что родители не супергерои.     —В детстве, в силу возраста мы словно щенки не готовые к тому что родитель может нам навредить, может быть злым просто так, или даже случайно, для нас если наступили на хвост значит намерено, а потом уже ты начинаешь наступать на хвост и просить прощение, а причиной не всегда служит случайность, чаще усталость, грусть, недосказанная сказка под названием жизнь, и я не горю желанием лезть в чужой монастырь, я видел эту жизнь без прикрас, не стоит прогибаться под изменчивый мир. Он пробовал на прочность этот мир каждый миг    —Такое ощущение как будто мне наступили на хвост, а я не забыла, и потеряла вот это, что-то важное    —Ты просто выросла, ты не потеряла, ты усыпила, возможно ребенка внутри себя, возможно любовь, все-таки прогнулась, и прогнулся я, и оба мы похожи в тем, что устали. Прости меня моя любовь. Тихо не слышно не часов не чаек, послушно сердце выключаем. Но я лишь, хотя бы в воспоминаниях, хотя бы для себя пытаюсь взрастить, эту любовь я буду теплить и вынашивать, чтобы она разрослась во мне деревом. И ты расти. Легко потерять себя во всем и одновременно ничем за гроши, находя себя на смертном одре в одинокой комнате на фоне трансляции стола в казино, с бумагою в обнимку, с открытым окном впускающий ветер, унося и унося.    —Мне тяжело, я взрослый человек, у меня есть свои мысли, заботы, а их, их одиночество и скучание, вечные манипуляции, хотя возможно это лишь вопросы, а любишь ты меня, вроде же вопрос, но почему то у одного он вызывает тоску, жалость того что, человек вырос, а у другого раздражение, и это же вызывает у меня боль, вызывает чувство вины, я не виновата, я хочу, и мне больно когда им больно, но хватает меня не надолго, и вот я снова в своих заботах а они в своих но к сожалению жили мы так долго, я люблю их и хочу любить больше но жизнь теперь мой родитель, и он очень строг, по этому же я старалась им не грубить, но не всегда получалось, может все таких их манипуляции сработали, а может от части это и правда, а возможно и не от части, я лишь хочу быть хорошей дочкой и всех любить, но как будто бы иногда, слишком сильно я воспринимаю понимание других, хотя другие не часто понимают меня. Почему я думаю про источник гнева и про эмпатическую сторону этого чувства по ощущениям больше, чем это делают по отношению ко мне. А может манипуляции и правда сработали, а может и не сработали. Я не знаю.    —А что ты пыталась делать, чтобы не испытывать это чувство, что ты делала что бы помочь себе и им, то, что они старались, а ты не всегда давала им ту поддержку, которую по твоему мнению они заслуживали иногда, но разве это не естественный путь, ручей событий, ты просто стала взрослее. То, что ты охолодела, перестала выходить на связь, это страшное чувство, когда ты одновременно не хочешь, а одновременно в голове как старые фотографии, чудо польское радио и сухое вино, детские фотографии мелькают перед глазами и тебе уже стыдно, но одновременно и не хочется, в тягость, может стояло бы поговорить об этом не с незнакомцем как будто бы, а с теми, кому эта проблема адресована?    —А что бы это изменило? Я лишь только разогрела в духовке сердца старые раны, им бы этот диалог вряд ли понравился, останется от него тягость цепью на спине та и я честно говорю, боюсь говорить с ними о том что чувствую, как будто меня за это накажут, я хочу избежать лишних вопросов, а с другой стороны зачем их избегать, если бы они умерли я бы жалела что не воспользовалась этой возможностью, про мои первые отношения они узнали после года, просто не потому что я их проверяла или не была уверена в этих отношениях справедливости ради была права, но больше потому что лишние вопросы напрягали меня, а с другой стороны, а что плохого, вот умерли бы они тогда, и я бы жалела что не была искренна, и что не говорила, не слушала советы, расспросы, а хорошенький ли он. Теперь эта пропасть стала лишь больше, шире, ее не перейти так просто.    —Но, если ты сама говоришь, что будешь жалеть, так почему бы нет? Разве это не идеальное время? Что плохого в неудобных разговорах если это тоже разговоры, их наличие, сближение, что плохого в неудобных разговорах за исключением того, что многим для них придется заговорить с тем, с кем они возможно никогда по-настоящему и не говорили.    —Возможно ты прав, и сама я это понимаю, но каждый раз просто говорю “простите, больше не буду, все хорошо, нормально” или вовсе вру что бы не отвечать на лишние вопросы, потому что привыкла, и то, что привыкла и то, что это не хорошо тоже понимаю, и от этого понимания только тяжелее.    —Прости, может это покажется странным, даже мне самому в голове это кажется странным, но я бы хотел тебя обнять, почему-то мне кажется, тебе и мне станет от этого легче, прости, если для тебя это нарушение личных границ, или у тебя есть любые травмы, или замки, прости я понимаю.    —Все хорошо, почему-то у меня такое чувство что сама хотела спросить того же, но естественно я бы постеснялась, какой незнакомец не убежит от такого спонтанного предложения. Я даже благодарна, наверное, за то, что ты предложил, ведь сил бы у меня не хватило бы.     Они встали, и обнялись, аккуратно, словно стесняются, словно дети, которые делают это впервые, но резко, стало так спокойно, как будто шум утих, как тогда, когда в Польше Антон весь день телевизор смотрел, так спокойно, никаких мыслей, никаких бабочек, лишь спокойствие, и даже ланиты не покраснели. Какое-то родство, неосязаемое, душевное, сплетенное самыми маленькими нитями, душевными лесками. Они просто молчали, а в аэропорту никого, и даже самолеты не летают, и лишь жужжание лампочки и тиканье часов, как свидетели, так тихо, даже аэропорт уже был не осязаемый, а земли не было, ничего не было кроме чувства спокойствия.     —Слушай, я тут достаточно давно, я знаю одно маленькое кафе, которое работает и в ночную, иногда, когда не спиться я хожу туда и беру круассан, но сейчас как будто бы можно взять и кофе, что думаешь? Я думаю, нам будет полезно.    —Да, наверное, а какое кофе ты любишь?..    Они пришли, заказали кофе, говори и курили, пахли дымом и любовью, потом люди пришли и к нам подсели, мы подвинулись немного, говорили и курили. Обо всем, нет смысла пересказывать и в точности описывать каждую тему, каждую шутку и каждый ответ, каждый взгляд и каждую улыбку. Думаю, Антон хотел бы оставить это личным и как будто бы приватным. Говорили они и о жизни, о друг друге. Все-таки два незнакомца, нашли друг друга, и как будто бы 10 лет были знакомы и вот снова встретились. Всю жизнь перескажи. И хоть у Антона была не самая интересная жизнь справедливо, между нами, за все эти года работы-дома слушать он научился и впервые слушать ему хотелось, хотелось отвечать и говорить, что думает. Ее звали Александра. Они просто говорили, узнавали друг друга. Оказалось, у них много общего, много того, в чем то они были не согласны, но находили компромиссы мнений, что обоим нравилось. Они попили, посидели, поговорили, и пошли, пошли гулять по пустынному аэропорту, просто гулять, между киосков и залов ожидания, между конвейеров, паспортных контролей, штучных цветов, деревьев и огромных окон, таких же больших, как и сами пространства, потолок был высок, а сам аэропорт был длинный, длинные залы как побережья. Они говори, смеялись, кружились, несвойственно для друг друга дурачились, словно друг в друге открывали то, что долго ждало, забилось на закорках души и вот высвободилось хоть и всегда было с ними. Они были уже не в аэропорте. Ночное побережье, песок, луна и морской бриз, запах соленой воды, а они кружатся и общаются, а ветер уже не был заперт в закрытых пространствах, а свободно гулял и с моря дул, и шли они по побережью, кафель аэропорте превратился в песок. Джинсы воды набрали и прилипли, мне кажется, мы крепко влипли, тихо не слышно не часов не чаек, а ты в песке как будто в бронзе. Волна бежит на этот берег, волна бежит и что-то бредит, и в голове смешались мысли, и босиком с бутылкой виски, мы изучаем этот берег. Как в фильме “Вечное сияние чистого разума”, и они общались и ни о чем не думали, расплываясь между строк, плавая в том, о чем говорили, плавая в темах разговорах, плавая в самом разговоре словно в море, словно в сугробах, как в фильме “Вечное сияние чистого разума”.    Они много говорили, не описать словами как много, и о чем. Сразу на ум приходит всякие романтические фильмы и вроде, когда ты один ты веришь и согласно-одобрительно качаешь головой на упреки что это лишь кино и так никогда не бывает, и что так никогда не будет, но, когда ты влюблен, не вольно твой же разум начинает все романтизировать и не сказать, что это плохо. И вот ты уже находишь себя в персонажах, в песнях, ты и есть то, про что писали Ромео и Джульетту. Все романтические фильмы лишь про нас с тобой.    Все свободное время, которого у них было ооочень много, все-таки в аэропорте не так много есть чем заняться они развлекали себя, как могли, шутили над уборщиками, играли в карты с персоналом, общались, узнавали друг друга, представляли, погружались они в самих себя и в свои фантазии как в кинотеатр. А сегодня туда полетим, а завтра отпуск там, представляли разные культуры, как бы они с ними уживались, кривляли друг друга, словно были знакомы пол жизни. В один из таких дней Атон в порыве скуки и что бы оживить свою скучающую пассию, предложил якобы разыграть местного старого уборщика Джефа, с которым они были хорошо знакомы, он всегда был к ним добр, приветлив, улыбчив, простодушен, худенький старик с густой сединой. У Александры ланиты порозовели от одной мысли о таком страшном преступлении. Когда уборщик оставил тачку со всеми принадлежностями и ушел в туалет, они оба подкрались за стульями с сначала стащили за угол швабру хихикая как два школьника как будто им по 17 лет, и они снова молодые играют во дворе и подкладывают кнопки под стул друг другу. Когда старик вернулся и обнаружил пропажу он подумал, что уже преступил к уборке и взял швабру с собой. Когда он возвратился в туалет что бы проверить не взял ли он швабру случайно с собой, они подкараулили и стащили все баночки с моющими средствами, взяв все под руки они убежали за угол чуть-ли не лопаясь от смеха, покраснев как будто час пробыли под водой, лишь испуская воздух изо рта под сильным давлением их губ. Когда старик обнаружил и эту пропажу он как начни ругаться.    —ДА ЧТО Б ТЕБЯ ПОБЕРИ, Я ЧТО СОВСЕМ СТАРЫЙ ГОСПОДЬ МИЛОСЕРДНЫЙ НЕ ЗАБИРАЙ, КАКАЯ ДЕМЕНЬЦИЯ, МОЖЕТ ЭТО ГАЛЮЦИНАЦИИ ИЛЬ Я НЕ ДАЙ БОЖЕНЬКА В КОМЕ.    Он повторно проверил не взял ли поди он все с собой и как только проверив уже заворачивал из туалета услышал восхитительной музыкальной гаммы шлепок чего-то лица об кафель. Оказалось, что в очередной раз пытаясь уже стащить всю тачку на цыпочках идя Антон поскользнулся, и завернувший за выход туалета старик застал уморительную картину того, как Александра словно восковая статуя сейчас растает от раскаления такого красного оттенка было ее лицо стоя на цыпочках и лицом плашмя упавшего об кафель Антона, который просто лежал и умирал со смеху. Ничего больше, чем небольшая школьная шалость двух 30-летних которые нашли себя в друг друге. Ничего особенного, но такой романтикой был наполнен этот аэропорт. А ветер все гулял и был то ли соучастником то ли просто свидетелем их разговоров и шалостей, свиданий и выпечки на против огромного вида на взлетную полосу и закат, солнце оранжевым светом пробивалось, оставляя на всем тень и солнечных зайчиков словно в саване, словно дома родном закат под углом пробирался через окна пока за окном шумно просыпался огромный город Чикаго. Иногда ночью аэропорт был словно спящая красавица, а иногда как японский трудоголик, днем и ночью. Но ветер всегда один и дует одинаково.    В одной части аэропорта еще до них начали делать ремонт, потом перенесли, и вот уже неделю как они тут есть только помещение недостроенное, как и они сами. Признаков того, что там кто был, не наблюдалось. Ни инструментов, ни тех, кто эти инструменты приносит и использует, лишь строительный без порядка, разобранная плитка, фасады колон, занавески, пыль, разделанные и изуродованные стены. Единственное что могло на толкнуть на мысль что тут кто-то был, а не то, что это место просто заброшено, это стулья. Они смастерили из стульев кровать сдвинув их к друг другу в ряд и постелили то, что было в багаже. Они просто смотрели в потолок надеясь, что на них ничего не упадет, представляя и придуриваясь что лежат они на поле, а плесень и отеки на потолке — это тучи, которые плывут по небу, и вот то плесневое пятно похоже на зайчика, а то на самолет, а то на политические границы государства под названием “Н”.    —Мне так страшно и мне так одиноко, я инженер на сотню рублей и нет никаких оснований гордиться своей судьбой, и не уверен хотел ли я остаться самим собой, и мне не 25. Мне так приятно проводить с тобой время, я был одинок долгие годы, и вроде начал я принимать свое гордое одиночество, по самурайский идти одному геройски принимать все ментальные нападки, но оглядываясь назад я понимаю что был до того ничтожен что был готов упрекать бабушку в автобусе утром за то что она улыбается, а я нет, и нет ничего в одиночестве благородного, может только по началу, но живя годами ты лишь обманываешь себя говоря что ты просто волк одиночка, и даже сейчас я боюсь что ты убежишь, не поймешь меня, испугаешься моих проблем, и говорить даже о них я не хотел бы, но лежу я как в записках из подполья и говорю с фактически почти незнакомкой для меня, открываюсь потому что хочу открыться, и все равно корю себя за то искренен и даже в том, что говорю искренне корю себя за не искренность, и словно на работу завтра вставать, и словно уйдешь ты и решишь память стереть, а потом и я следом, и потом мы не встретимся вопреки сценарию, ведь в голове я жуткий, я странный, какого черта я тут делаю, я не подхожу этому месту, я мечтаю быть особенным, ты такая особенная. И я вроде хочу, но меня так пугает эти советы моих коллег, которые мне друзьями даже не были, вот как я так, сам, Антон ну ты же понимаешь, вот это вот играй с ней, отвечай не сразу, горячо-холодно, дари подарки  но не сильно, проявляй внимание но не сильно, будь но не до конца, будь искрений но не сильно, а я лишь хочу любить, по настоящему, а время опущенная штора, я обращаюсь черепахой, по исполнению приговора. Я хочу быть, я хочу говорить, не удобно говорить, работать, обсуждать, я хочу строить, отношения — это экстремальный спорт, а я в нем хочу стать профессиональным строителем, и главное не сольным, ведь что страшнее когда ты тянешь плуг не за одно, а за кого то, так хочется стать психологом тому кто готов стать им для тебя, как хочется стать врачом тому кто готов стать донором, вот что такое любовь. Что страшнее найти человека ужасным другом спустя 20 лет, вы ценникам злым не верьте, у вечной любви нет смерти. Но найти эту любовь сложнее самого дорогого сапфирами     —Не раз я была на твоем месте, я тоже не молода и у самой опыт был, и любовь моя всегда выходила мне боком, занозой под ноготь жить мешает но больно вытащить, а я просто хотела что бы меня любили, и так страшно найти себя над пропастью когда ты не нужен, когда ты не к месту, о тебе не думают, и так страшно вставать по утрам, знать что считают тебя не красивой, грудь маленькая, а очки косят, а смех раздражает, прикрывать рот когда смеешься при якобы любимом человеке, а на деле страшно что все такие, а лучше не будет, ведь ты такая не интересная, а слушать не хотят, и вроде не логично, а вроде начинаешь сама сомневаться. Страшно, когда свистят на улице, или когда в 14 лет дальний родственник говорит что ты уже такая зрелая, и вроде за общим столом, и вроде комплимент, но все равно ловишь себя на угнетающем парашюте что спускается только в низ как и руки того кого ты любишь, а руки все ниже и ниже, а ты не понимаешь то-ли ты недостаточно любишь то-ли человек тебя любит как то не правильно, и все это превращается в осуждение самой себя что вот ты такая уже не молодая, а детей бы нянчить растить себе подружку, умную красивую, но не с кем, не с кем лежать и чувствовать эмоциональную безопасность, и вроде восточный красавцы говорят что обеспечат но не тебе говорить мне что лишь хочется положить голову и не знать не тревог не бабочек и лишь тишину и шепотом спасибо, открывать альбом и класть туда еще одну фотографию, открывать этот альбом кажется это было так давно когда в руках держу этот альбом, нам было абсолютно все равно не имея ничего иметь все, вот чего я хочу.    —И я этого хочу, и я хочу танцевать на кухне под пластинки, но как же страшно, что ты не поймешь, а тебе страшно что не пойму я, а еще страшнее от того что я понимаю о чем ты, иногда может показаться что нет, но самое страшное что я понимаю о чем ты и мне не менее больно от того что на каждого хотя бы вменяемого десять что будут свистеть и страшно если ты так и не находишь выход из этого страха, а идешь в оборону, и хорошо если в оборону если не в нападение, и так и рождается ненависть хотя бы говорить об этом умеем, и вроде вот я тот кто хочет того же, но смотришь на себя со стороны, а достойна она такого как я, такого злого, хмурого, мужчину в пальто, когда шел по лестнице одевал капюшон, я хочу улыбаться что бы не разминуться, парус надежды, но хожу и гажу, или гадил, и в этом я не уверен, а хочется быть, хочешь любить, но как если не любишь себя, но хочется научиться, готов учиться, но вдруг ты сделаешь мне больно, а с другой стороны почему я этого боюсь, а с третей стороны да по той же причине что не уверен в том что найду еще кого то. Так не хочу, чтобы как у мамы с папой, а с другой стороны, они хотя бы любили друг друга, хоть и не без скрипа. скорбь – штука опасная, в том смысле, что, если люди не разделяют ее, она сама разделяет людей. Полюбить кого-то – это все равно как поселиться в новом доме, – говорила Соня. – Сперва тебе нравится, все-то в нем новое, и каждое утро себе удивляешься: да неужто это все мое? Все боишься: ну ворвется кто да закричит: дескать, произошло страшное недоразумение, никто не собирался селить вас в такие хоромы. Но годы идут, фасад ветшает, одна трещинка пошла, другая. И ты начинаешь любить дом уже не за достоинства, а скорее за недостатки. С закрытыми глазами помнишь все его углы и закутки. Умеешь так хитро повернуть ключ, чтоб не заело замок и дом впустил тебя с мороза. Знаешь, какие половицы прогибаются под ногами. Как открыть платяной шкаф, чтоб не скрипнули дверцы. Из таких вот маленьких секретов и тайн и складывается твой дом    — И я так не хочу как у родителей, на меня возлагали огромную отвесность и не всегда обязательную, часто просто показательную просто потому что родители такие же как и я люди и что то чувствовать им легче что то тяжелее и естественно они не в поисках сложных путей, и часто для своего спокойствия накладывали ответственность, а я то не резиновая и вот эта пропасть и росла и росла и вот уже и я выросла и все еще этот шрам лежит на мне. Не знаю почему но все еще сложно мне не то что найти кого то но даже найдя работу я все еще словно ищу себя и даже читая книги и окружая себя всякой активностью она как будто чувствуется пустой, как будто просто кучи разных действий спорт, книги, работа, увлечения мало, по сути своей если пытаешься ты убежать от себя и это так странно ты смотришь на то как продуктивны и энергичны, как люди горят тем что делают, а ты вроде делаешь тоже самое, и это тоже самое хоть даже не вызывает у тебя рвотного рефлекса и хоть тебе может и нравится что ты делаешь все равно чувствуется оно пустым как будто, и пока кто то наполняется продуктивностью и от нее кайфует и ею горит, ты наполняешься той же продуктивностью, уже своею и вроде даже застрелиться после нее не хочется и идет она не в тягость но все равно пусто внутри.     —Ты закрывалась, потому что тебе не давали свободу и помнишь, что я сказал? Про то что, что плохого в неудобных диалогах если это все равно диалоги, их присутствие, так вот я тебе более скажу, даже пустые диалоги это диалоги, их присутствие и сейчас мне нравиться, мне нравится с тобой просто пусто не думая но говорить и говорить искренне, я чувствую что мог бы даже горы свернуть потому что наверное постепенно влюбляюсь и мне уже не все равно с каким взглядом ты ответишь на мои слова, я обращу на это внимание, с сияющими глазами, наверное это звучит так глупо, как будто мне снова 17 лет. Но зеленый мой любимый цвет и когда я вижу его мне нравится. Даже если мы не станем никем, мы встретили друг друга, а значит уже не зря, и я рад что проснулось во мне это чувство, чувство того, что я безвозмездно хочу выслушать, понять, поменяться. Значит я живу, значит я чувствую. И даже если я никем не стану, никто не узнает, никто не услышит, я все еще не зря живу, есть вещи что делают меня счастливым, пейзажи, листки осенних деревьев что опадают вырисовывая виражи, музыка из маленьких кафешек и уютные закоулки в которых хочется остаться, я все это чувствую, я все это проживаю и даже если я никем не стану и никто меня не услышит у меня будет маленький круг людей который сделали эту жизнь уникальной. Я прожил каждое мгновение жизни.    —И я хочу жить, и я живу, просто, как же страшно бояться    —Лучше бояться и делать, и все равно не кем не стать, никого не найти, чем умереть никого никогда не любя. Был у меня один такой знакомый немец, который хоть и сам выбрал, и сам жить, и всем доказывал что нет их в нем вины, и нет ничей, и нет вины вообще, но умер он сам, хотя в его мыслях есть свой смысл, своя идея, идея свободы, кого то опьяняющей кого то мотивирующей, но свободы, а возможно эта свобода была в его голове лишь оправданием того что он так и ничего, возможно он выбрался из матрицы сам того захотев, или точнее загнал себя назад сказав что только так он хочет, может это был затянувшийся протест против любви родителей не поделенной поровну, хотя он сам говорил что они с высоты его колокольни заботились о нем, правды о нем я уже никогда не узнаю, он умер очень быстро, успев подарить последний искренний диалог тому кого знал только вот-вот.    —Все мы по сути своей лишь хотим быть счастливы, и каждый по-своему, а любовь — это когда эти желания совпадают, есть что-то грустное в том, когда один хочет летать, а другой хочет спокойно ползти не потому, что он не может, а потому что хочет, в этом его счастье, в мирном ползении.    Сколько таких откровенных диалогов было, и могло бы быть. В итоге они уснули, вот так, вон там, а разбудил их гул, старый добрый гул аэропорта, самолеты, люди что давеча прилетели, и будут лететь вот-вот. Пыльные свитера и неаккуратные рубашки, опоросившись они пошли завтракать в одну из кафешек аеропортский, что уже наизусть выучили их имена, некоторые уже начали давать скидки по старой дружбе. Много они там так говорили, это была их поляна из “1984”, где никто их не слышал, или они так думали, ночью обычно даже близко никого не было. Часто они вот так вот, по душам говорили и туда приходили. Суммарно они провели в аэропорте около пары недель, пока митинги не утихли окончательно, и рейсы снова открыли. И вот настал момент расставаться, долго они обнимались, это сложно назвать отношениями, скорее платонически роман, без пошлостей, а лишь с психологическими сеансами друг для друга, но пора двигаться дальше, кидать кости, лететь, кому то к родителям, где ждут неудобные диалоги, но под огромным влиянием от друг друга, и уже с небольшими изменениями в голове. На друг друга они повлияли, лишь поделившись мыслями, каждый выговорясь и выслушав поддержку, сопереживание, обменявшись контактами и кто знает, что будет в будущем, но каждый с новой верой в будущее готов делать шаг в перед, кидать кости и говорить, и пожелав друг другу хорошего пути, успехов и главное счастья они отправились каждый в свой путь. Все будет хорошо, главное не бойся, даже не так, бойся, но не давай страху как злому начальнику говорить, что тебе делать, и все будет хорошо, увидимся. Пока кому то нужны общие музыкальные вкусы, общая работа, интересы, любовь к спорту, иногда бывает так что люди находят друг друга в схожих проблемах ведь проблемы у всех одинаковы, в схожих причинах для грусти, становясь друг другу пластырем.    Он долго провожал ее взглядом от момента прощания и до момента, когда самолет с ней уже не было видно. Наверное, это и есть счастье. Каждый раз видя, обсуждая, строя сюжеты, всех тех, кто словно вода в реке, текли по потоку жизни из города в город, от тех, кто использует самолеты на ежедневной основе чаще автобусов и до тех, кто впервые за все свои года, от мала до велика летит, с небольшим тремором волнения. Одно ему было не понятно. Мотивы, не знал он это чувство, но теперь он хотя бы может его вообразить. Счастье — это когда ты не только ребенок, который ждет папу с фейерверком из командировки, но, когда и ты уже в роли папы, едешь, летишь, едешь, со всеми этими людьми. Кто-то спешить к родным, к любимым, с работы, к родителям, к животным, к чему угодно что роднит тебя с землей и с самой жизнью, едешь со всеми этими людьми, а в окне едущей, дома, многоквартирники в которых уже зажегся свет где-нигде. И где мама ждет с чаем, по зимней погоде, а дома тепло, когда дома та самая, кто знает тебя лучше, чем знаешь ты себя сам, те друзья и братья, с которыми ты прошел и огонь, и воду, животные которым ты нужен. И все эти обряды, у каждого они свои, но так иногда хочется заглянуть во все эти окошки, где тебя не ждут, но кого-то точно ждут, готовят ужин, режут овощи, достают сервизы, родная для каждого своя кухня, комната, телевизор, книги, виниловый проигрыватель и домашняя одежда. Счастье это и есть все эти обряды, когда тебе уже не холодно и тебе есть куда вернуться.    В прошлый раз выбирая между, Францией, Бельгией, Нидерландами, Швейцарией, Данией, и Австрией мы случайно без туристической визы попали в США, сейчас возвращаться во францию уже поздно та и не зачем, буду думать о ней, подумал Антон, и решил двигать дальше, уже отталкиваясь от США. Сейчас был выбор, данный костям между Канадой, Мексикой, Россией, Японией, Китаем и Австралией, кости выбрали небольшой, но колоритный остров под названием Япония, город Осака.    Рейс на Осаку был не скорый, и уже без всяких маркетинговых “пересадок”, без спешки, хуже непунктуальности, лишь пунктуальность на грани, когда если что-то пойдет не так-то вот-вот опоздаешь, а нет, минута в минуту запыхавшись. Рейс на Осаку в отличии того же в Канны, никуда не спешил, и посадка на рейс начиналась через 13 часов. Самолет Александры был вечерний так что, проводив ее можно и подождать, во сне время идет быстрее, а еще мысли обо всем что было, черно-белыми воспоминаниями не будут мелькать 25-ми кадрами перед глазами.    А снилась Антону школа. Школьные годы, молодость, вечная молодость, кучу уроков что сменяют друг друга, министерство по производству бессмысленных и однотипных заданий по типу спиши текст и впиши пропущенные буквы что, ниткой пронизывает всю школу, встречаешь ты эти задания и в первом классе, и в последнем. Школьная столовая, группки мальчишек по интересам, девочки хихикают по коридорам, сонные уроки первые в полудрёме, кружки всякого рода при чем часто от школы к школе эти кружки менялись, плакаты и стенгазеты, которые сменяют друг друга быстрее афиш в кинотеатре, те кто их рисовали не люди, а ручные принтера. Школьные интрижки, учителей, детей, школьный туалет, и, если сказать честно, что на родине, что за границей, школьный туалет самое интересное место во всей школе. 80% историй связанно именно с ним, кто-то затолкал огромный сугроб, кто-то облепил стены мокрой туалетной бумагой, целые огромные холсты белоснежные стены зашпаклёванные, сто раз перекрашенные, служившие местным Лувром для выставок современного искусства. В коморке что за актовым залом, репетировал школьный ансамбль. Ударник, ритм, соло и бас. Солистка Леночка была влюблена в ударника, ударнику нравилась Оля, а Оле снился соло гитарист, учитель пения хоть и был женат имел роман с географичкой. Антон был за красными полями всех этих историй, обычный, со своими друзьями, конечно, ему в какой-то момент, как и большинству, стали нравиться девочки, и пока кто-то в порывах пубертата, страшного пубертата, другие как Антон, скромно и робко, девочкам, конечно, больше нравились первые, в силу возраста, одних тянуло к другим, самые спортивны мальчики и самые расфуфыренные девочки. Антон пропускал уроки физкультуры, и вся эта культура была ему чужда, а все его попытки венчались, отказом, сколько букетов затоптано. Говоришь: “минутку подожди”, хорошо не страшно я подожду, хочешь дружить — я с радостью, хочешь любить — я со всей страстью, не хочешь — я только за. А завтра вставать, а завтра снова в школу, а завтра снова делать домашнее задание, и ты даже не догадываешься как будешь скучать за этими скучными, но уютными, последними зимними уроками, когда уже темно, снег идет, а дома, тепло, мандарины и уют.