Пролог

31 декабря. Приют Вула. Ещё один год, прошедший в этих серых стенах. Ещё один день, когда солнце неохотно заглядывает в наши окна, словно опасаясь задержаться. Сегодня мы с Томом вновь встретили наш общий день, день нашего рождения. Для него это повод для очередных маленьких "триумфов" над другими. Для меня – повод для размышлений, для очередной попытки систематизировать хаос, который он привносит в мою и без того слишком упорядоченную жизнь. Он, как всегда, был... ожидаем. Улыбка, слишком быстрая для искренности, но достаточно обаятельная, чтобы обмануть миссис Коул. Взгляд, слишком острый для его возраста, цепляется за детали, которые другие пропускают. В его глазах уже тогда был голод, который я видела и в своих, но у него он проявлялся как жажда обладания, у меня – как жажда понимания. Подарок. Всегда подарок, который не просили, но который нужно было принять. В этот раз – небольшая, потрёпанная брошь из шкатулки мисс Коул. Она была из латуни, но сверкала так, будто Том протёр её до блеска собственным дыханием. Он утверждал, что она «особенная», как и я. И что теперь она «только моя». Чувство собственности, которое он демонстрирует, всегда превосходит разумные пределы, даже в его детстве. И оно... всегда вызывало у меня едва заметное, но настойчивое ощущение тревоги. Словно эта брошь была не просто украшением, а клеймом, напоминанием о его праве на меня. Я приколола её к платью. Не из радости. Из... необходимости. Из понимания, что таков порядок. Его порядок. Вспомнилось, как пару лет назад исчез кролик миссис Коул. Не просто исчез. Том... он показал мне. В том же подвале, где мы впервые обнаружили, что мы другие. Что наши мысли могут сгибать металл и заставлять предметы летать, когда мы злимся. Кролик был мёртв. Не просто мёртв – изуродован. Том смотрел на меня, ожидая... чего-то. Восторга? Страха? Я не знаю. Я лишь видела холодное любопытство в его глазах, и я почувствовала понимание. Не мерзость, не ужас. Просто факт. Удивительно, что другие дети так сильно кричали, когда он «намекал» им на их кошмары. Я лишь зафиксировала результат. Я тогда пыталась объяснить ему, что хаос – это неэффективно. Что смерть кролика не принесёт ему желаемого контроля над другими, лишь страх. А страх – это переменная, которую трудно контролировать надолго. Он лишь улыбнулся своей пустой улыбкой и сказал, что «не понимает». Но он всегда понимает. Просто выбирает другой путь. Моя внешность, которую другие женщины в приюте называли «болезненно-красивой», всегда была для Тома чем-то вроде... доказательства. Доказательства нашего отличия от серой массы. Он не любит, когда на меня смотрят другие мальчишки. И я не люблю, когда он так смотрит. Его взгляд – он не восхищается, он обладает. И это всегда было источником скрытого, грызущего беспокойства. Это не романтика, не привязанность. Это... присвоение. И я знала, что однажды он потребует больше, чем просто взгляд. Это знание было камнем на душе, даже тогда, когда я ещё не понимала его истинного значения. Я записываю это, чтобы упорядочить мысли. Чтобы понять, почему я не чувствую ничего, кроме лёгкой, хронической горечи. Горечи от того, что мир так несовершенен, так полон непредсказуемых элементов, которые не поддаются логике. Горечи от осознания того, что даже самое близкое мне существо — мой близнец — является источником неконтролируемого хаоса, с которым я вынуждена мириться. Почему даже в этот «праздничный» день я ощущаю себя настолько... отдельно. Настолько запертой внутри себя. Рядом с ним, и при этом в абсолютном одиночестве. Он — единственное зеркало, в которое я не боюсь смотреть, потому что оно показывает мне... меня. И то, что нас связывает, и то, что нас вечно разделяет. И что это бремя. Бремя быть связанной с ним. И это бремя... быть мной. А. В. Р.