Акт III. «Ты — человек»

Нива молчал, впитывая каждое слово. Его глаза скользили по величественным руинам, по изысканной, нечеловеческой красоте этого места. Он видел, как Кабукимоно в этом окружении выглядел не странно, а... на своём месте. Как идеальная деталь в безупречном, но заброшенном механизме. — Я ей не нужен, — выдержав минутную паузу, сказал Кабукимоно, тоскливо глядя в сторону окна. В его глазах уже собирались новые слёзы как отголоски бракованной души. — И маму не заботит, как сложится моя судьба... Она сказала мне жить свободно, дала золотое перо, отгоняющее неприятности, но... в итоге лишь запечатала меня в этой тюрьме. Потому что я не больше, чем неудачный эксперимент. Он выдохнул эти слова, словно сбрасывая с плеч невидимую гору. Его взгляд был прикован к Ниве, выискивая в его глазах... что? Страх? Отвращение? Ужас? Но Нива Хисахидэ не отшатнулся. Он сделал шаг вперёд, его лицо озаряла не жалость, а глубокая, сосредоточенная мысль. Он смотрел не на куклу, а на того, кто стоял перед ним — на того, кто научился улыбаться, радоваться солнцу и так боялся быть отвергнутым. — Ты сказал «неудачный», — тихо произнёс Нива. — Почему? — Потому что она отказалась от меня, — его голос дрогнул вновь, словно струна, выдавшая фальшивую ноту, а по щеке скатилась слеза. — Я слишком слабый... несовершенный сосуд и бесполезная марионетка. Он сжал перо так, что костяшки его пальцев побелели. Тишина снова нависла между ними, но на этот раз её нарушил Нива. Он медленно, давая тому возможность отстраниться, протянул руку и накрыл своей тёплой ладонью пальцы Кабукимоно, сжимавшие холодный металл. — Как по мне, ты не просто марионетка, — Нива мягко разжал его ладонь, сжимая руку. — Ты такой же человек, как и мы все. Глаза юноши блеснули надеждой, и он, как заворожённый, посмотрел на своего спасителя, своего благодетеля, своего... друга, не веря ушам. Впервые за всё время Кабукимоно почувствовал, что та пустота внутри, что всегда звенела ледяным холодом, начала наполняться теплом. Теплом принятия. Не за то, кем он должен был быть, а за то, кем он стал. — Правда? — он сделал осторожный шаг ближе, как доверчивый котёнок глядя большими верящими глазками. По щекам его уже текли слёзы. Прям как в ту первую ночь, когда он ночевал в павильоне совсем один. — Даже после всего... вы-... ты всё ещё хочешь, чтобы я был частью твоей семьи? Чтобы я был частью... Татарасуны? — Ты говоришь, что должен был быть бездушным сосудом. Но посмотри на себя. Ты учишься, ты чувствуешь радость и благодарность. Ты заботишься о других. Ты — больше, чем тебя предназначили быть... — Нива улыбнулся, и в его улыбке была не снисходительность, а огромное великодушие. — Ты не неудачное творение. Ты — уникальное. Единственное в своём роде. Слёзы, настоящие, горячие текли по его щекам, оставляя влажные дорожки, и он даже не пытался их смахнуть. — Но... я не человек. Я никогда им не буду. — А кто сказал, что ценность измеряется только этим? — Нива мягко сжал его пальцы. — Человек ты или нет... Разве это меняет то, что у тебя доброе сердце? — Сердце? — удивился юноша, вдруг перестав плакать, и недоумённо коснулся рукой груди. — Но у меня нет сердца... У всех людей оно есть? «Как выглядит человеческое сердце? Оно похоже на сердце бога? Оно обладает похожей силой?» Кабукимоно поднял встревоженный взгляд, встретившись со смеющимися глазами Нивы Хисахидэ. Его смех был тёплым и бархатистым, он заполнил мраморный зал, прогнав призрачную тишину веков. В этом звуке не было ни насмешки, ни недоверия — лишь глубокая, искренняя нежность. — Ох, Кабу... — он покачал головой, и его глаза сощурились от улыбки. — Я говорю не о мышце, что качает кровь. Я говорю о том, что заставляет тебя плакать, улыбаться, смеяться.... О том, что заставило тебя довериться мне и привести сюда. Это и есть твоё сердце. Он отпустил его руку и мягко коснулся пальцами груди Кабукимоно, точно над тем местом, где у людей бьётся сердце. — Оно здесь. И оно стучит. Ты просто не всегда слышишь. Кабукимоно замер. Его внутренняя пустота, та самая, что всегда звенела леденящей тишиной, вдруг отозвалась на эти слова странным, глухим эхом. Не звуком, а ощущением. Тепло от руки Нивы, казалось, просочилось сквозь слои кукольности, достигнув самого ядра его существа. Оно не было похоже на жгучую боль творения или ледяной ужас забвения. Оно было... уютным. Как чашка чая, которую он так и не смог распробовать, но чьё тепло теперь понял. — Оно... стучит? — прошептал он, глядя на Ниву с детским изумлением. Затем протянул руку и с любопытством коснулся груди человека. И действительно где-то там, в клетке из мышц, билось сердце дорогого ему человека... — Для меня — да, — твёрдо ответил Нива. «Но у меня ничего не стучит. У меня ведь нет настоящего сердца» — растерянно подумал Кабукимоно, вновь коснувшись своей груди. Пустота... Никаких звуков — ничего. — Спасибо, Нива, — юноша всё равно поднял полные радостной надежды глаза, боясь мечтать о большем, чем то, что он уже имел. Кабукимоно вытирал свои влажные щёки с нежной улыбкой. — Ты так добр ко мне... Глядя на такого маленького котёночка, пускай и лишённого сердца, Нива Хисахидэ, лидер Татарасуны с большой доброй душой, решил — он должен защищать это создание любой ценой. Кабукимоно — невинный, как чистый лист, и как губка впитывает в себя всё, что видит. Думая об этом, Нива улыбнулся: как бы хотелось быть с ним рядом, чтобы научить всему, что тот знал сам. Он любил учить как своё подмастерье, так и своих детей... Но рядом с Кабукимоно он чувствовал себя особенно важным. Ведь для юноши он был всем. — Это то, как поступают друзья, — Нива сказал с тихой улыбкой, приглашая Кабукимоно в свои объятия. Тот, конечно, даже не думал отказывать и моментально прилип к своему добродетелю. «Ты не просто марионетка. Ты такой же человек, как и мы все» Возвращаясь домой, Кабукимоно не отпускал руку Нивы. Его пальцы, холодные и идеально гладкие, цепко держались за шершавые, тёплые пальцы человека, будто боясь, что тот исчезнет, стоит ему разжать ладонь. Мир вокруг, обычно такой яркий и захватывающий, теперь казался размытым фоном. Весь его мир сузился до точки соприкосновения их рук и до эха слов, что всё ещё звенело в его внутренней тишине. Дом Нивы встретил их сонной тишиной. Хисахидэ тихо закрыл дверь, его движения были привычными и умиротворёнными. — Пора отдыхать, Кабу, — он мягко сказал, высвобождая свою руку, чтобы снять верхнюю одежду. Кабукимоно кивнул, но не двинулся с места. Он стоял посреди комнаты, глядя на своего благодетеля с таким обожанием и преданностью, что тому стало немного неловко. — Нива... — голос юноши прозвучал тихо, но чётко. — Я буду достоин твоего доверия. Тот обернулся, и его лицо смягчилось. Он подошёл и снова положил руку на синие волосы Кабукимоно, на этот раз позволив ладони задержаться чуть дольше. «Просто будь собой. Этого более чем достаточно»