«Котики. И я»

Слова Нивы стали для Кабукимоно новым заветом, сменившим суровый наказ Сёгуна. «Будь собой». Но что это значило, если твоё «я» было пустым сосудом, жаждущим наполнения? Ответ он искал в каждом моменте своей новой жизни. По ночам, когда луна становилась серебряным веером за облаками, он приходил к другим покоям. Не как страж, но как тень, завороженная тишиной бытия. Его босые ступни не издавали ни звука на полу. Он замирал у дверей, наблюдая за ритмичным подъёмом их грудей. Господин и госпожа Нива спали сплетёнными руками — две реки, текущие в одном русле. И на волосах Нивы Хисахидэ горел тот самый знак: алая прядь, яркая, как капля застывшего заката. Даже у трёх их детей, разметавшихся на циновках, в тёмных прядях светились эти огненные язычки. Будто сама жизнь отметила их особым знаком... И, может быть, это было не спроста. И пока он был в резиденции, дети приняли его с лёгкостью, которой не хватало взрослым. Для Сакуры, Ичиро и Дайсуке он не был «странным» — он был интересным. Большой, доброй и очень забавной игрушкой, которая всегда была готова играть. Пускай и немного со странностями... Однажды днём Кабукимоно сидел в саду, старательно повторяя иероглифы, которые показывала ему Сакура. Его движения были точными, линии — идеально ровными, будто не рука выводила их, а печатный станок. Он с лёгкостью копировал как кривоватый детский стиль, так и отточенный взрослый... но где был его? Внезапно, прерывая его сомнения, из-за забора послышался тихий, жалобный звук. Кабукимоно замер с кистью в воздухе. Его сине-фиолетовые глаза расширились от изумления. — Это же котик! Маленькая Сакура тут же поймала трёхцветную, грациозную кошку на руки и протянула её своему другу, восхищённо улыбаясь: «Смотри, это кошка! Мяу-мяу!» Она знала: тот ответит тем же восторгом, если не сильнее. Кабукимоно осторожно, почти с благоговением, протянул руку. Его пальцы дрогнули, когда шершавый, тёплый язык кошки коснулся их. В его глазах вспыхнул такой восторг, что Сакура рассмеялась. — Она тебя любит! — прокричала девочка и, смеясь, побежала звать братьев, оставив Кабукимоно наедине с животным. Кошка лениво потёрлась о его руки, мурлача звонко. Замерев, Кабукимоно боялся пошевелиться. Это мурлыканье, эта вибрация жизни — она отзывалась в его собственной пустоте тихим, незнакомым эхом. Но затем всё закончилось: кошка спрыгнула, потрусив к своему черношёрстному брату, а подоспевшие дети окружили их, с любопытством улюлюкая и тиская обоих. «Интересно, зачем это?» — думал Кабукимоно, наблюдая, как трёхцветное пушистое чудо вылизывает чёрненького котёнка. И когда дети закрыли обзор, он вернулся к письму и взял кисть в руки, задумчиво выведя с помощью кандзи «мяу», которые на удивление вышли ни на что не похожими. *** Вечером, когда Нива вернулся, Кабукимоно встретил его с почтительным поклоном, а затем улыбался почти восторженно, слушая, как тот общается со своей семьёй и внимает рассказам детей. — Кабу, ты в порядке? — спросил Нива, наконец, когда те остались одни. — Да. Всё хорошо. Спасибо... — он ответил чуть поспешно, пытаясь прогнать мысли о шершавых язычках кошек и о детских сказках про белых журавлей, затем с такой же сияющей улыбкой спросил: — Нива, я могу ходить на работу вместе с тобой? Я хочу быть полезным. Я быстро научусь, правда. Тот слегка удивился, но усмехнулся по-доброму и в очередной раз погладил юношу по волосам. — Хорошо, — согласился он. — Но работа у нас тяжёлая, Кабу. Кузнечное дело — это не поливка сада. Ты уверен? Ответом был такой пламенный, безоговорочный кивок, что Нива невольно рассмеялся. Его опасения растаяли перед этой детской, но такой твёрдой решимостью. Ночью Кабукимоно вернулся в детскую. Смысл сна он никогда не понимал, но это то, что делали люди: они ели, работали, отдыхали, спали ночью... Он осторожно устроил свои колени на футоне и тут взгляд его упал на куклу Сакуры. Тряпичная, самодельная кукла, с чёрной тканью вокруг головы в качестве волос. Он протянул к ней руку, как вдруг Сакура, ещё не успевшая погрузиться в сон, тоже проснулась и села. — Это Нана, — сказала девочка и подвигала тряпичной ручкой, сказав за куклу: — "Привет, я Нана" — Госпожа Нана... — восхищённо сказал Кабукимоно, едва сдерживая свой восторг под тихие смешки Сакуры, а затем слегка свёл брови к переносице: — Постой, разве это не Сакура-чан говорит за куклу? Девочка удивлённо поглядела на юношу, но быстро отошла от растерянности, проговорив нарочито высоким голосом: — "Ээ... Дело в том, что Нана не может говорить сама. Но Сакура-чан передаёт её мысли!" — она кашлянула, отходя от смущения, и заливаясь гордостью от своей проделки. «Значит и так бывает...» – Кабукимоно пододвинулся ближе. Ему не терпелось задать говорящей кукле, такой же, как он, сотню вопросов. — Нана-сан, у вас есть сердце? — с трепетом задал Кабукимоно самый важный для себя вопрос и его глаза прямо блестели. Сакура на мгновение замерла, ошарашенная прямотой вопроса. Её детский ум лихорадочно искал ответ, который был бы и правдой, и волшебством одновременно. — "Конечно, есть!" — пискнула она за Нагу. — "Оно маленькое и набито чем-то мягким. Но оно очень-очень доброе! Оно стучит вот так: „тук-тук, я люблю Сакуру-чан!“" Кабукимоно внимательно слушал, его взгляд был полон такого серьёзного доверия, что Сакуре стало немного не по себе. Он медленно кивнул, как будто ему открыли великую тайну мироздания. — Я понимаю... — прошептал он, коснувшись и своей груди. — Значит, оно не такое, как у людей. Но оно всё равно есть. И оно может любить... Сакура, воодушевлённая успехом, решила развить тему. Она заставила куклу Нану грациозно (насколько это позволяли тряпичные ручки) поднести «лицо» к «уху» Кабукимоно. — "Пссс!" — прошептала она за куклу таинственным, шипящим шёпотом. — "Я могу рассказать тебе секрет! Но только если ты пообещаешь никому не рассказывать!" Глаза Кабукимоно расширились до невероятных размеров. Он придвинулся так близко, что его нос почти упёрся в тряпичное тело Наны. Он кивнул с такой серьёзностью, будто ему доверяли государственную тайну сёгуната. — Я обещаю, — прошептал он в ответ. — "Отлично!" — «сказала» Нана, и её тряпичная голова закивала. — 'Видишь ли, моё сердце... сшито из... самого тихого шёпота лунного света и пуха птички! Поэтому оно такое лёгкое и доброе! А стучит оно не „тук-тук“, а „ш-ш-ш“, как ветер в листве!" — Это... прекрасно, — прошептал Кабукимоно с искренним благоговением. — А... а можно и мне такое? Сакура замерла. Её фантазия на секунду иссякла. Она не ожидала такого вопроса. — "Э-э..." — запищала Нана, явно занервничав. В этот момент с другого футона раздался сонный, недовольный голос старшего брата, Ичиро: — Сакура, хватит нести чушь и ложись спать. Ты ему сейчас голову заморочишь. Кабукимоно резко обернулся к Ичиро, его лицо выражало лёгкую панику. — "Не слушай его!" — стреляя недовольные взгляды на брата, Сакура буркнула, продолжая пародировать кукольный голос. — "Он просто завидует, потому что у него сердце из обычного тёплого пирожка с бобами!" — Вот и нет! — резко встрепенулся братец Сакуры, хмуро глядя на сестру. Юноша с любопытством наблюдал, как ругаются связанные общей кровью люди, задумчиво выводя узоры на своей груди. Затем он немного улыбнулся и сказал: — Мне кажется, у Ичиро очень доброе сердце, — глядя вниз на свои кукольно-фарфоровые руки произнёс Кабукимоно. — И у Сакуры тоже... но они такие разные. Наверное, они любят тоже... по-разному? От такого серьёзного тона замолчали оба ребёнка, ошарашенно глядя на юношу в повисшей тишине. Сакура прижала свою куклу к груди, как будто вдруг испугалась за свою ложь. А Ичиро накрылся одеялом с головой, отвернувшись. Слушая тишину, Кабукимоно лишь тихо вздохнул. «И вам доброй ночи»