Встреча со старым другом

Решение РадоСвета было прагматичным и, в своей основе, трусливым. Увидев, что Елена Мортинова не сломлена, а превратилась в нечто новое и непонятное, они предпочли вернуть ей часовую стрелу — не как признание невиновности, а как попытку взять под контроль непредсказуемый элемент. Вероятно, кто-то мудрый, вроде Астариуса, наложил на неё тончайшие, невидимые ограничивающие эферы. Но формально её доступ к магии времени был восстановлен. Елена приняла стрелу с тем же спокойствием, с которым приняла бы новую лопату или котёл. Инструмент. Не более того. Она не вернулась в Астроград. Чернолют стал её домом. Её крепостью. Её местом силы. Лишь изредка она наведывалась в столицу. Не для того, чтобы участвовать в интригах или напомнить о себе, — ей нужно было особое стекло для склянок, редкие компоненты для зелий, которые нельзя было найти в окрестных лесах, или просто хорошую бумагу. Она ходила по улицам Астрограда, одетая в свою простую, но качественную лютийскую одежду, и на неё косились. Одни — с опаской, другие — с презрением, третьи — с немым вопросом. Она была призраком из другого измерения, живым упрёком их хрупкому, искусственному миру. Именно во время одной из таких вылазок её нагнал знакомый голос, прозвучавший с ноткой неловкого удивления: — Мортинова? Это… правда ты? Она обернулась. Перед ней стоял Мандигор. Он выглядел почти так же — всё тот же насмешливый взгляд, та же лёгкая небрежность в одежде, но в уголках его глаз прибавилось усталых морщин. Годы борьбы с Астрагором и политические бури не прошли даром. Он осмотрел её с ног до головы, и его привычная маска снисходительного мужчины дрогнула, уступив место искреннему изумлению. — Чёрт возьми, — выдохнул он. — Они говорили, что ты… изменилась. Но я не представлял, что настолько. Елена позволила себе лёгкую улыбку. — Мандигор. Рада, что ты всё ещё на свободе. РадоСвет, я слышала, стал менее снисходителен ко всем. — О, ты не представляешь, — он фыркнул, но его взгляд продолжал изучать её, словно он пытался разгадать головоломку. — Ты… выглядишь здоровой. И… спокойной. Это странно. Идёшь куда-нибудь? Давай зайдём в Зазубренный циферблат, пропустим по кружке. Старым временам назло. Она не стала отказываться. Зазубренный циферблат был всё тем же полуподпольным заведением, где пахло дешёвым эльдом, пылью и заговорами. Они устроились в угловой, скрытой от чужих глаз. Мандигор заказал себе крепкий виски, Елена — просто чай с мёдом. — Серьёзно? — он поднял бровь, когда официант удалился. — Елена Мортинова пьёт чай. Мир определённо катится в тартарары. — Некоторые из нас предпочитают сохранять ясность ума, — парировала она, спокойно размешивая мёд. Мандигор откинулся на спинку сиденья, держа стакан. — Ладно, выкладывай. Что они с тобой сделали в той дыре? Говорили, Нерейва сослала тебя в какое-то гиблое место, где даже время течёт иначе. Я представлял тебя затравленной, измождённой… а ты… — он снова жестом очертил её фигуру, — ты вся светишься какой-то дьявольской удовлетворённостью. Или это новый макияж? Елена внимательно посмотрела на него. Они были друзьями, иногда — временными союзниками. Но между ними всегда существовало странное уважение мастеров, знающих себе цену. — Они ничего со мной не сделали, Мандигор, — сказала она тихо. — Они просто дали мне то, чего у меня никогда не было. Время. И тишину. Чтобы услышать себя. Настоящую. Он хмыкнул, отхлебнул виски. — Звучит подозрительно мистично для тебя. Прежняя ты назвала бы это ересью. — Прежняя я была глупа и слепа. Она думала, что сила — это власть над другими. Что контроль — это всё. — Она посмотрела на свои руки — уже не идеально ухоженные, но сильные, знающие дело. — Настоящая сила — это власть над собой. А контроль… контроль над временем — это иллюзия. С ним можно только договориться. Мандигор замер с бокалом на полпути ко рту. Он смотрел на неё так, будто она только что объявила, что небо — зелёное. — Ты говоришь как один из этих новых… философов. Тех, что шепчутся по углам, что часодейство — это тупиковая ветвь. Что истинная магия — в чём-то другом. — Может быть, они в чём-то правы, — пожала плечами Елена. — Я не философ. Я практик. Я просто знаю то, что знаю. Он допил свой виски и поставил стакан на стол с резким стуком. — И что же ты знаешь, о мудрая отшельница? — в его голосе снова зазвучал привычный сарказм, но теперь он был прикрытием для настоящего, жгучего любопытства. — Я знаю, что можно вылечить лихорадку, уговорив время ускорить борьбу тела с болезнью. Я знаю, что можно сделать так, чтобы семя проросло за ночь, попросившее его об этом. Я знаю, что можно рассказать историю так, что образы из неё оживут в дыму костра. — Она посмотрела на него прямо. — И я знаю, что всё, чему нас учили в Светлых Часах, — это лишь один, очень сложный и очень неестественный способ заставить мир подчиниться. Как сломать дикого зверя и запрячь его в упряжку. А есть другой путь — приручить его. Мандигор молчал несколько мгновений, переваривая её слова. В его глазах читалось непонимание, недоверие и… проблеск чего-то, что могло быть страхом. — Чёрт, — наконец выдохнул он. — Они не сломали тебя. Они… улучшили. Сделали опаснее. Нерейва об этом знает? — Знает, — Елена отпила чай. — И она боится. Потому что не может понять. А что нельзя понять, нельзя и контролировать. Он покачал головой, снова поймав взгляд официанта и сделав знал на ещё один виски. — И что теперь? Ты будешь жить в своей деревне, лечить детей и пугать их страшными сказками до конца дней? Какая скучная развязка для такой блестящей карьеры. Елена улыбнулась. На этот раз в её улыбке было что-то древнее и мудрее любой ярости. — Ничего не заканчивается, Мандигор. Всё только начинается. Просто правила игры изменились. И я, наконец, выучила их. Она допила чай и поднялась. — Мне пора. Меня ждут. Спасибо за компанию. Он смотрел, как она уходит — прямая, невозмутимая, не оглядываясь. И понимал, что только что говорил не с побеждённой соперницей. Он говорил с самой неизвестной и, возможно, самой грозной переменной, которая когда-либо появлялась на и без того хрупкой шахматной доске Астрограда. И впервые за долгое время Мандигор почувствовал неподдельный, леденящий интерес к тому, что же произойдёт дальше.