До тла

Кинжал с костяной рукоятью выскользнул из ослабевших пальцев Елены и с глухим стуком упал на гнилой пол хижины. Звук казался невероятно громким в наступившей тишине, финальным аккордом, поставившим точку в её сопротивлении. В тот миг, когда её пальцы коснулись дымчатой субстанции, бывшей рукой Яргана, мир перевернулся с ног на голову. Это не было болью. Это было… растворением. Она ощутила, как нечто древнее, чудовищное и ледяное проникает в самую её суть, не через плоть, а через душу. Это было похоже на то, как вырывают страницу из книги и на её место вклеивают другую, с иным текстом, написанным кровью и тьмой. Она видела, как её воспоминания — боль потери отца, ярость к Нерейве, тихую радость от первого исцелённого ребёнка в Чернолюте — вспыхивали и гасли, как свечи на ветру. Их место занимали другие образы: бесконечное одиночество в тенях, ярость от предательства Эфларуса, холодная, ненасытная жажда мести, длящаяся тысячелетиями. Она пыталась крикнуть, но у неё не было голоса. Она пыталась бороться, но у неё не было воли. Она была лишь пассивным наблюдателем, смотрящим со стороны, как её собственное я стирается, как цифры на мокром песке. Ярган не просто заключал сделку. Он её поглощал. Он вбирал в себя её двойственную природу, её уникальную сущность — способность и управлять временем, и чувствовать его. Он забирал ключ, который искал всё это время. Процесс занял считанные секунды. Тело Елены задрожало, её глаза закатились, и она безвольно рухнула на пол. А над ней выпрямилась фигура. Тень колыхнулась, сжалась, и начала принимать форму. Скелет, плоть, кожа, волосы — всё формировалось с жуткой, неестественной скоростью. И через мгновение в хижине стояла она. Совершенная копия. Та же высокая, стройная фигура. Те же светлые волосы, заплетённые в тугую косу. То же лицо с высокими скулами и холодными, пронзительными глазами. Но в этих глазах теперь горел не знакомый ей самой огонь воли или ярости, а бездонная, древняя пустота, лишь прикрытая тончайшей плёнкой имитации жизни. Ярган в облике Елены потянулся, изучил свои новые руки, пальцы, коснулся своего лица. На его губах играла чужая, не принадлежавшей Елене улыбка — улыбка хищника, наконец получившего долгожданную добычу. — Интересное ощущение, — произнёс он её голосом, но с той самой зловещей вибрацией на краю слуха. — Ограниченное. Хрупкое. Но… функциональное. Он вышел из хижины. Ночь встретила его тишиной и моросящим дождём. Он оглядел окрестности, и его взгляд упал на старый, полуразрушенный ритуальный крест на окраине поляны — память о забытых богах, которым когда-то молились люты. С нечеловеческой силой он подхватил безвольное тело настоящей Елены и понёс его к кресту. Её конечности болтались, как у тряпичной куклы. Он приковал её к грубому дереву верёвками, сплетёнными из той же тени, что и он сам. Они впивались в её плоть, не оставляя синяков, но накрепко привязывая её к реальности, не давая душе окончательно уйти, сохраняя её как антенну, как якорь для своей новой формы. Тело, лишённое сущности, висело безжизненно, голова склонилась на грудь. Казалось, это была просто мёртвая женщина, принесённая в жертву древним богам. Ярган отступил на шаг, любуясь своей работой. И тогда из груди новой Елены вырвался звук. Это не был смех. Это был низкий, гортанный, животный рык, полный такой первобытной ненависти и торжества, что даже ночные птицы в лесу замолкли. Это был звук тысячелетней тюрьмы, наконец-то распахнувшей свои двери. Затем он развернулся и зашагал прочь. К деревне. Его походка была точной копией походки Елены — уверенной, лёгкой, с едва уловимой грацией хищницы. Но в ней была и новая, зловещая плавность, словно он не шёл, а скользил над землёй. Он вошёл в Чернолют, когда первые петухи уже начали подавать голос. Он прошёл мимо хижины Эмили, мимо дома Марты. Он видел, как в окне мелькнуло испуганное лицо старой знахарки — её слепые глаза, казалось, увидели то, что скрывалось за идеальной маской. Но он лишь улыбнулся ей своей новой, холодной улыбкой и скрылся в своей хижине. А утром начался ад. Первым заподозрил неладное Ренн. Он пришёл к её хижине на рассвете, принести свежего мяса — отговорка, чтобы проверить, как она себя чувствует после ночной отлучки, о которой он догадывался. Он увидел её выходящей из хижины. Она выглядела как обычно, но что-то было не так. Её движения были слишком отточенными, взгляд — пустым и скользящим. И от неё пахло. Не дымом и травами, а озоном и холодом пустоты. — Елена? — окликнул он её. Она обернулась. И её глаза встретились с его. И в них он не увидел ни усталости, ни привычной для неё сдержанной силы. Он увидел бездну. Древнюю, безразличную и смертельно опасную. — Уходи, — произнесла она его голосом, и в нём не было ни капли тепла. — Сегодня не день для разговоров. И она повернулась к центральному кострищу и подняла руку. Не с часовой стрелой. Просто руку. И огонь вспыхнул. Но это был не обычный огонь. Он был чёрным, с синим отливом, и он не горел, а пожирал. Дерево хижин не тлело, а рассыпалось в пепел за секунды. Камень трескался и плавился. Воздух наполнился не криками ужаса, а тихим, леденящим душу шипением и запахом гари и тления. Ренн застыл в ужасе, наблюдая, как его дом, его мир, его люди обращаются в ничто. Он видел, как Марта пыталась вытащить детей из горящей хижины, и как чёрное пламя лизнуло её, и она замерла на месте, прежде чем рассыпаться в облако пепла. Он видел, как старый охотник метнул в Елену топор, и тот остановился в воздухе в сантиметре от её лица и упал, расплавившись в лужу металла. А она стояла в центре этого хаоса, неподвижная, с тем же пустым выражением лица, и лишь водила рукой, направляя потоки разрушения. Это была не ярость. Это было спокойное, методичное уничтожение. Как ребёнок, ломающий муравейник. Инстинкт самосохранения, сильнее шока и горя, заставил Ренна двинуться. Он рванулся прочь, чувствуя, как адское тепло жжёт спину. Он не оглядывался. Он бежал, как никогда не бегал в жизни, уворачиваясь от падающих балок и чёрных языков пламени. Он слышал за спиной тот самый, леденящий душу гортанный рык, который теперь раздавался из глотки, похожей на глотку Елены. Он добежал до леса, споткнулся, упал, поднялся и снова побежал. В его голове стучала лишь одна мысль: предупредить. Добраться до замка Чернолют, где стоял небольшой гарнизон часовых стражников. Рассказать им. Рассказать, что сделала Елена. Что она сошла с ума. Что она уничтожила деревню. Он бежал несколько часов, не чувствуя усталости, ведомый лишь адреналином и ужасом. Наконец, зубчатые стены замка показались на горизонте. Он увидел часовых у ворот и закричал, его голос сорвался на хрип: — Тревога! Откройте! Тревога! Его впустили. Он рухнул на каменные плиты внутреннего двора, задыхаясь. К нему склонился офицер в мундире страж замка. — Что случилось, мужчина? На вас напали? — Деревня… — выдохнул Ренн, его грудь судорожно вздымалась. — она уничтожена. — Кем? Дикарями? Монстрами из гор? — спросил офицер, нахмурясь. — Нет… — Ренн поднял на него полный ужаса взгляд. — Ею… Еленой. Мортиновой. Она… она сошла с ума! Она всё сожгла! Всё испепелила! Всех… всех убила! Он рыдал, биясь головой о камни, не в силах вынести тяжести того, что видел. Он видел предательство. Видел, как та, кого он начал уважать, к кому, возможно, начал что-то чувствовать, обернулась воплощением самого кошмарного зла. Он не знал. Не мог даже представить, что тот, кто сейчас слушает его искажённые болью и страхом слова, — это не Елена Мортинова. Что настоящая Елена прикована к кресту в глухой чащобе, её тело — всего лишь пустая оболочка, а её душа стала топливом для древнейшего кошмара этого мира, который теперь пришёл в её обличье. И его отчаянный крик о помощи, его обвинение были первым актом великой трагедии, которую Ярган только начал разыгрывать.