Конец

Елена не знала, как это делает. Знание пришло к ней инстинктивно, как дыхание. Она чувствовала вибрацию Яргана — ту самую, что оставил его уход, зияющую рану в ткани времени. Она была его частью, и он был частью её, и эта ужасная связь теперь давала ей силу. Одной рукой она вцепилась в руку Ренна, чувствуя его твёрдые, надёжные пальцы. Другой, сжимающей рукоять костяного ножа, она рванула вперёд, словно разрывая невидимую завесу. Не через пространство — через самую суть бытия. Мир поплыл, превратился в калейдоскоп мелькающих образов и оглушительного гула. Они не летели, их вытягивало по невидимой нити, связывающей Елену с тем, кто украл её жизнь. И вдруг всё стихло. Они стояли на краю… всего. Вокруг них бушевал первозданный хаос. Переливающиеся волны несотворённой материи сталкивались с вспышками чистого времени. В воздухе пахло озоном, звёздной пылью и чем-то невыразимо древним. А впереди, всего в ста шагах, две фигуры. Одна — сияющая, величественная, с поднятым посохом, из которого бил столп ослепительного света. Эфларус. Он был целиком поглощён актом творения, разделяя хаос на два потока — упорядоченный и дикий. Он не видел, не слышал, не чувствовал ничего вокруг. И вторая фигура. Чудовищная, клубящаяся туча боли и ненавизии, уже занёсшая когтистую тень, чтобы вонзить их в спину творцу и смешать миры обратно в единый кипящий ад. Ярган. Кровь ударила в голову Елены. Вся ярость, вся боль, весь ужас от пережитого одиночества и поругания вылились в один слепой, животный порыв. Она рванулась вперёд, сжимая нож, её цель была одна — перерезать глотку этому существу, вонзить клинок в его чёрное сердце. Но сильная рука Ренна резко дёрнула её назад. — Стой! — его шёпот был грубым и полным ужаса. — Остановись, Елена! Вспомни слова старухи! Тот, кто убьёт его… займёт его место! Ты станешь новой тюрьмой! Новым Ярганом! Она обернулась к нему. В её глазах бушевала буря. Слёзы ярости текли по щекам, смешиваясь с потом и прахом творения. — Я ЗНАЮ! — выкрикнула она, и в её голосе не было страха. Была лишь ледяная, всепоглощающая решимость. Это был не крик отчаяния. Это было принятие. Она видела цену и была готова её заплатить. Чтобы спасти всё. Чтобы остановить его. Её взгляд, полный бесконечной скорби и прощания, скользнул по его лицу. Она запоминала его. Это мгновение. Его глаза, полные любви и ужаса. Потом она вырвала свою руку из его хватки.

И побежала.

Её шаги были беззвучны на этой призрачной земле. Она бежала к воплощённой тьме, к источнику всех своих мук, с клинком, в котором была вплетена сила её нового дома. Ярган, поглощённый моментом нанесения удара, почувствовал опасность в самый последний момент. Он начал оборачиваться, его бесформенная масса закружилась, алые провалы-глаза сузились от изумления и ярости. Как?! Как она смогла?! Как она посмела?! Но было уже поздно. Костяной клинок, несущий в себе ярость дикого леса и холодную жертвенность его хозяйки, с тихим, почти нежным шипящим звуком вошёл в самую гущу клубящейся тьмы. И встретил сопротивление. Не плоти. Не материи. Нечто более фундаментальное. Казалось, вся ненависть и пустота вселенной сконцентрировалась в этом одном точке, пытаясь отбросить дерзкую смертную. Но Елена не отступала. Она впилась в рукоять, вкладывая в удар всю себя. Всю свою жизнь. Всю свою боль. Всю свою любовь. И тогда другая рука — большая, шершавая, сильная — легла поверх её руки. Ренн. Он был рядом. Он не стал удерживать её. Он не стал оттаскивать. Он помогал ей. — Нет! — закричала она, пытаясь оттолкнуть его. — Нет, Ренн! Ты не должен! — Вместе, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, вкладывая в удар всю свою мощь. — Всегда вместе. До конца. Их объединённая воля, их общая жертва стали тем ключом, которого не хватало. Клинок дрогнул, а затем рванулся вперёд, пронзая самую суть Яргана. Раздался звук, которого не должно было быть. Тихий, похожий на лопнувшую струну мироздания. Ярган замер. Его движение остановилось. Два алых провала, пылающие ненавистью, уставились на них. В них не было боли. Был лишь шок. Невероятное, вселенское изумление от того, что его, вечного, бесконечного, можно остановить. И затем — бездонное, абсолютное отчаяние. Отчаяние существа, которое так близко подобралось к своей цели, к концу своей вечной муки, лишь чтобы быть поверженным в самый последний миг. Он не закричал. Он начал растворяться. Не с взрывом, не со вспышкой. Тихо, медленно, как туман на восходе солнца. Его чудовищная форма теряла очертания, расплывалась, становилась прозрачной. Клубки тьмы искались и таяли в воздухе, оставляя после себя лишь тихий шелест — звук уходящей вечности. Его глаза, полные немого укора и невыразимой печали, держались дольше всего. Они смотрели на них — на Елену, на Ренна, — и в этом взгляде было всё: и проклятие, и странное, искривлённое понимание. А затем и они исчезли. Клинок с глухим стуком упал на призрачный грунт. Тишина. Только тихий гул творения, идущий от фигуры Эфларуса, который так ничего и не заметил, завершая свой великий труд. Елена и Ренн стояли, держась за руки, тяжело дыша, не в силах поверить в то, что произошло. Они ожидали возмездия. Ожидали, что древнее проклятие сойдёт на одного из них. Но ничего не происходило. Проклятие требовало одного убийцу. Одну душу, которая возьмёт на себя всю тяжесть вечного одиночества и ярости. Их было двое. Они убили его вместе. Их воли, их судьбы сплелись воедино в этом ударе. Проклятие всё равно сработало. Ононашло, на кого лечь. Они стали новым Ярганом. Они смотрели друг на друга, и постепенно ужас в их глазах сменился недоумением, а затем — медленным, трудным, почти немыслимым облегчением. Они выстояли. Они победили. И в этот момент мир вокруг них содрогнулся и поплыл. Их выталкивало. История не терпела посторонних в момент своего рождения. Последнее, что они увидели, — как два потока, светлый и тёмный, окончательно разошлись, дав начало двум мирам — Эфларе и Остале. Их путешествие в начало времён завершалось. Их ждало их собственное время. Их повреждённый, но спасённый мир. И они возвращались в него вместе. Мир сжался, завертелся и выплюнул их обратно. Они не падали, а плавно опустились на твёрдую, утрамбованную землю. Воздух ударил в лёгкие знакомым запахом — хвои, влажной земли, дыма из трубы. Но это был не запах запустения и страха. Это был запах дома. Они стояли у той самой хижины на опушке. Но она была не покосившейся и полуразрушенной. Её стены были аккуратно сложены из свежих, золотистых брёвен, соломенная крыша — густая и ровная, а из трубы вился ровный, жирный дымок, пахнущий печёным хлебом. Окна светились тёплым светом. Вокруг хижины был разбит аккуратный палисадник с пахучими травами и даже несколькими упрямыми северными цветами. Тишина была не мёртвой, а мирной. И вдалеке, со стороны, где должна быть деревня, доносились привычные звуки — лай собак, мычание скотины, детский смех. Ренн огляделся, широко раскрыв глаза. Он потрогал стену хижины, словно проверяя, настоящая ли она. — Как… — он не мог подобрать слов. — Как это возможно? Елена стояла, закрыв глаза, и вдыхала воздух. Она чувствовала это каждой клеточкой своего нового, изменённого существа. Не только хижина. Всё. Вся Эфлара. Искажения, пустоты, смерть — всё было заштопано, исправлено, возвращено. Ярган не просто был уничтожен. Его влияние на историю было стёрто. Как будто его никогда и не было. Сделка была не просто аннулирована — она была переписана. Она посмотрела на свои руки. Они были теми же, но теперь в них билась сила, не подвластная времени. Она чувствовала каждую травинку в лесу, каждое биение сердца в далёкой деревне, тихий ход звёзд в небе. Они с Ренном были частью этого мира теперь. Навсегда. Его вечными хранителями. Она обернулась к Ренну, и на её лице расцвела улыбка. Не та холодная улыбка аристократки из Астрограда. И не горькая улыбка выжившей изгнанницы. Это была новая улыбка — спокойная, мудрая, полная безмятежной радости и любви. Она подошла к нему, обвила руками его шею и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе — долгом, глубоком, в котором было всё: и боль прошлого, и радость настоящего, и обещание бесконечного будущего. Когда они наконец разомкнули объятия, в глазах Ренна стояли слёзы. Но это были слёзы счастья. — Что мы будем делать теперь? — прошептал он, прижимая её лоб к своему. — То, для чего мы остались, — тихо ответила Елена. — Помогать. Хранить. Быть здесь. Для всех, кто заблудится в этом лесу. Во всех смыслах этого слова. Она сделала лёгкое движение, и её форма задрожала. Замерцала. И вместо Елены перед Ренном на мгновение возник образ величественной Белой Лани с тёплыми, мудрыми глазами. Затем образ сменился — вот она высокая, сияющая женщина в одеждах из лунного света, вот древняя, покрытая мхом старая карга с добрыми глазами, вот просто тёплый огонёк, мерцающий вдали меж деревьев. Ренн рассмеялся — счастливо и свободно. Он почувствовал, как меняется и его тело, подстраиваясь под её игру. Он ощутил тяжесть медвежьих лап, остроту волчьих клыков, свободу полёта ворона. Они были свободны. Свободны от форм, от времени, от прошлого. Они были легендой. И у них была целая вечность впереди.

***

В это время по всей Эфларе люди останавливались в изумлении, протирая глаза. В Астрограде стражник, стоявший на посту у ворот, ахнул, увидев, как на его глазах из ничего вырастает идеально целый, новый фасад Гильдии Часовых Мастеров. Из её дверей выскочил перепуганный мастер, тыкающий пальцем в стену и что-то бессвязно кричащий о том, что он только что видел её разрушенной. В башне Астариуса старый учитель медленно открыл глаза. Безумие и пустота покинули его взгляд. Он сидел в своём кресле, перед ним лежал свиток, который он читал, и чашка недопитого чая. Он помнил всё. Весь ужас, всю боль. Но теперь это было воспоминание, как отдалённый, страшный сон. Он глубоко вздохнул, и в его глазах засветилась старая, добрая мудрость. Он был цел. Мандигор очнулся посреди моста, сделав шаг, который не мог завершить вечность. Он пошатнулся, ухватился за перила, оглядываясь вокруг с диким недоумением. Его память была путаной — обрывки кошмара, который уже не имел силы над реальностью. А в Чернолюте маленький сын Марты с визгом носился между хижинами, а его мать, улыбаясь, вытирала руки о фартук и звала его к столу. Никто не помнил, что несколько мгновений назад их не существовало. Мир был цел. И это было чудом, о котором никто даже не подозревал. Тихо шумел лес. Текли реки. Сияли звёзды над башнями Астрограда. И где-то на самой его окраине, на ухоженной опушке, у тёплой, светящейся хижины двое бессмертных хранителей, приняв обличье двух простых путников, усаживались у костра, готовые выслушать любую историю и указать путь любой заблудшей душе. Их война закончилась. Началась вечность.