Восстание

Ренн рванулся в полуразрушенную хижину. Его взгляд метнулся по запылённому, тёмному пространству и сразу же выхватил знакомый силуэт на гнилом полу. Тот самый нож с рукоятью из кости рык-медведя, который он когда-то с такой надеждой вручил ей. Он лежал там, где выронила его её беспомощная рука, когда Ярган заключал свою сделку. Ренн схватил клинок. Металл был холодным, но в его руке он словно ожил, издав тихий, почти слышный гул — гул древней ярости и воли к борьбе, вплетённой в него его предками. Он выскочил обратно и, не раздумывая, взмахнул им над дымчатыми путами, сковывавшими запястья Елены. Лезай не рассекло дым. Он… разорвал его. Кость первого рык-медведя, символ дикой, непокорной силы этого края, встретилась с порождением абсолютной пустоты — и одолела её. Теневые верёвки с шипением рассеялись, словно их и не было. Тело Елены, свободное от опоры, рухнуло вперёд. Ренн бросил нож и успел подхватить её, опускаясь вместе с ней на сырую, пахнущую прелыми листьями землю. Он держал её, такую лёгкую и хрупкую в своих мощных руках, и прижимал к своей груди, чувствуя, как её сердце бьётся — слабо, но ритмично. Это был самый прекрасный звук на свете. Он отстранился, держа её лицо в своих шершавых, мозолистых ладонях. Она смотрела на него. Её глаза были ясны, в них не осталось и следа той пустоты. Была лишь глубокая, животная усталость, боль и… осознание. Осознание того, что случилось. И того, что он здесь. — Елена, — прошептал он, и его голос был хриплым от слёз и счастья. Он видел, как её взгляд скользнул по его лицу, увидел в его глазах всё — и боль, и страх, и ту самую любовь, которую он только что выкричал в пустоту. Что-то в её собственном взгляде дрогнуло. Сжалось. И затем смягчилось. Он не смог удержаться. Он наклонился, и его губы почти коснулись её губ. Это не было поцелуем. Это было что-то другое. Клятва. Причастие. Обет. Прикосновение, которое говорило: Ты не одна. Я здесь. Мы живы. Елена не ответила на поцелуй, но и не отстранилась. Она приняла его, как принимают глоток воды после долгой жажды. Её веки сомкнулись на мгновение, и на ресницах блеснула слезинка. Ренн оторвался, его лоб упёрся в её лоб. Дыхание их сплелось воедино — его тёплое и сбившееся, её слабое и прерывистое. — Нам надо спешить, пока Ярган не уничтожил всё, — прошептал он ей в губы, и в его шёпоте была вся серьёзность надвигающегося апокалипсиса. Он встал, протянув ей руку. Елена медленно, с видимым усилием, поднялась за ним. Её ноги дрожали, она едва держалась на ногах, но в её позе уже угадывалась знакомая Ренну воля. Её взгляд упал на нож, лежавший на земле. Она наклонилась — движение далось ей тяжело — и подняла его. Пальцы сжали рукоять с такой силой, что костяшки побелели. Клинок в её руке казался теперь не просто оружием, а продолжением её воли, символом возвращения. В этот самый миг где-то далеко, в самом сердце времени и пространства, в тот миг, что предшествовал Великому Расколу, Ярган почувствовал это. Разрыв связи. Он стоял на пороге вечности, в точке, где миг ещё не стал временем, а материя ещё не обрела форму. Вокруг него бушевали энергии творения и разрушения, готовые вот-вот разойтись по двум руслам — упорядоченной Эфлары и хаотичной Осталы. Он уже готов был нанести удар, чтобы смешать их вновь в единый, кипящий хаос. И вдруг… его собственная форма, украденная, присвоенная, задрожала. Маска Елены Мортиновой, которую он носил с таким презрением и удобством, вдруг стала чужой. Она затрещала по швам, стала терять чёткость. Иллюзия, державшаяся на украденной сути, начала рушиться, потому что суть… вернулась к своему владельцу. Раздался звук, похожий на ломающееся стекло и рвущуюся ткань одновременно. Образ женщины распался, пошёл трещинами и осыпался, как гнилая шкура. И он предстал в своём истинном обличье. Не тень с алыми глазами. Не человекоподобный обман. А нечто неописуемое. Бесформенная, клубящаяся масса протоматерии, испещрённая миллионами мерцающих, как звёзды, точек — осколков уничтоженных им миров и душ. Два гигантских провала, похожих на чёрные дыры, пылали на месте глаз — в них отражалась вся боль и пустота творения, которое он жаждал уничтожить. Это была не просто физическая форма. Это было воплощённое проклятие, визуализация того самого первородного часаполёма, что случился при рождении мира. Он издал звук. Не крик ярости, а оглушительный, вселенский рёв разочарования и ненависти. Рёв, от которого задрожала сама плазма первозданного хаоса вокруг него. Его планы рушились. Ключ, который он так тщательно подбирал, выскользнул из рук. Его связь с настоящим, якорь в виде пустой оболочки, был разорван. Но он уже был здесь. В самом эпицентре. И отступать было некуда. Собрав всю свою чудовищную волю, всю накопленную за тысячелетия ненависть, Ярган в своём истинном, ужасающем облике ринулся вперёд — к тому месту, где одинокая фигура первого часодея, Эфларуса, поднимала свой посох, чтобы совершить акт творения, не ведая, что из тени его великого деяния уже поднимается его погибель. А далеко-далеко, в лесу на окраине несуществующей деревни, двое людей — он с пустыми руками, она с ножом, наполненным древней силой, — смотрели друг на друга. Они были слабы, ранены и совершенно одни перед лицом вселенской угрозы. Но они были вместе. И они были живы. — Что мы будем делать? — тихо, охрипшим голосом спросила Елена. В её глазах читался не страх, а холодная, ясная решимость. Она уже не была той женщиной, которую сослали в Чернолют. Пройдя через абсолютную пустоту, она обрела новую, алмазную твердость. Ренн посмотрел на неё, затем на нож в её руке, потом в сторону, где исчезла Нерейва. — Мы будем сражаться, — сказал он просто. — Мы найдём способ. Как ты всегда говорила… будем договариваться. Но уже не с временем. С самой судьбой. И взявшись за руки — он, дикарь из глухомани, и она, перерождённая часдейка, — они сделали первый шаг навстречу своей невероятной, невозможной войне.