Pars Sex «Безвыходный»

      – Аластор? Куда ты делся?       Она не подала виду, но спину обдало прохладным ветерком, тело – монохромным дыханием, которое не задержалось и в одной части. Организм сдавленно шептал об освобождении, а тень за спиной обхватывала участки кожи один за другим.       – Аластор?!

Ночь во сне — не просто тьма. Это особая пустота. Она не просто поглощает свет — она гасит мысли, холодит кости и ползёт по коже липкой, будто масляной, тенью. Рейнел такие ночи знала. Теперь.

       Мгновение – и предчувствие неотвратимой опасности хлестнуло по нервам, и без того натянутым до предела. В ушах эхом отдался звон. Сильный, ритмичный, резонирующий напрямую с биением сердца. Горло славили в нелестной хватке, но незримо для самой Рейнел. Захотелось выхаркать свои лёгкие. Просто вы-плю-нуть.       И. Ни в коем. Случае. Не. Разворачиваться.       Разве следовало заучивать настолько детские инструкции, состоящие всего-то из семи неполных слов? В случае Рейнел – конечно.       Она ведь пыталась! Так отчаянно, загнанно... Ей хотелось...       – Так и продолжишь метаться и прятаться по всем уголкам вселенной? Трусиха.

Он просто ушёл, оставив её наедине с кошмарами, да?

      Сталь со временем становилась крепче. Ни жар, ни холод не посмели бы её осквернить воздействием, потому что слишком твёрдо, уверенно, прямо и без поворотов. Так, чтобы точно отдать долг: её не пробить. Священные углы – непробиваемы, её составляющая бесценна. А окружающие преграды – мелкие невзрачные осколки тротуара, порядком разрушенного.        – Ну же. Обернись.        -Почему воспротивиться было так сложно?-       Только один недостаток разбивал ожидания: сталь со временем ломалась, как бы ни была крепка до этого. И всё ломается. Всё-всё. Рейнел тоже. Видимо, поэтому она взяла тело под ирреальный контроль, вцепившись в губу со всей силой. Кровь потекла по подбородку как не единственное, что незримо пыталось раствориться – и ускользало из жизни. Онемение окончательно спало.       Только перед лифтом больше никого не было.

Судьба подарила ей талант, а долг не позволил зарыть его в землю.

      Никого. Совсем-совсем. И всё здесь – каждая частица существа, ткань сотворения и, казалось, даже микро частицы, доселе не тронутые руками людей – теперь разорвало свои загробные арки, дабы не узреть последующее безобразие, способное вот-вот выйти за пределы книжных срок и неразборчивых шепотков. Рейнел являлась лишь названным посетителем. Ничто не откликалось на её появление кроме как уничтожающе. Возможно, заслуженно. А возможно...       Постепенно страх уходил. Боязнь оставалась. Всегда. Беспрекословно. Видимо, выполняя небесное обещание, она тем самым заменяла рассудок и обнадёживающе хлопала по плечу.       Единственное, что оставалось по мере продвижения вглубь полуночного мира – это неизменная фиолетовая заколка, которая, казалось, могла ожить и самостоятельно захлопать маленькими крыльями, да всё та же боязнь, не скрывающая движение, но неизменно продвигающая к этому.       На улице ещё темно. Воздух пахнул землёй и мокрым асфальтом. Туман стелился низко, под ногами хрустел гравий, каждый шаг отдавался в висках. Она бежала, будто спасалась, но сама не зная от чего. Не чувствовала ни холода, ни усталости. Только ритм дыхания, ровный и упрямый. Кажется, что с каждым метром из тела выходило что-то лишнее, ненужное.       За спиной остался лифт, белёсый призрак и мельком пропавший запах Аластора.        Рейнел не боится, но остерегается. Тихие, короткие вздохи, соизмеримые с отдачей пули, выпрыгивали из груди рвано. Плечи двигались, новый облик менялся на глазах, формируя что-то удивительное, а холодный свет завладевал ступенями, переливаясь гравием и дорожной пылью.        В глазах не плывёт, но всё вокруг кажется затемнённым и замедленным.

Это – проделки твоего разума.

      Скрип петель. Новое здание.

      Да плевать.

      Рейнел прошествовала по дурному ковру, указывая голосам в голове замолчать, – их неудовлетворительные прогнозы словно пытались навеять угнетение.

В этом крылась отчаянная издёвка.

      Чужая в своей голове. В собственном мире. Королева со сломанной короной.       И пешка на шахматной доске, которой беспрестрастно управляли.       – Ладно, я послушала тебя. И иду.       Это страшно. Когда думаешь обо всём, что случилось, по спине проходит поднимающий волоски холод. Когда вспоминаешь о том, как по траве разливаются громадные пятна крови, валяются ошмётки тел, сами тела в окровавленной, рваной, грязной форме лежат без движения. Небеса гневаются на нерадивых детей, а ты напускно-равнодушно перешагиваешь через остатки некогда живых существ, силясь не дать вонючей желчи вырваться изо рта.        Когда, следуя по минному полю, осознание простреливает стремительнее снайперской винтовки: ты не исключение, просто отсрочка платежа.       Рейнел задержала дыхание, почувствовав, как яростно закопошились гельминты в дальней плоти.       Ей следовало сделать это глубже. Не чтобы заподозрить – толку от этой стадии никогда не наблюдалось – а дабы увернуться от пышущей в затылок беды. Даже если она имела беловатый оттенок, характерный отчуждённым черепам после белого каления. Даже если поселилась она в безжизненно холодном, отчуждённом, медицинском свете ламп и представлялась пока что не пугающим чудовищем, готовым прорвать кожу и войти в самую суть мозга, а круглым, слабо блестящим кругом. Выпуклостью, которая так и просила быть нажатой кем-то. Рейнел повела плечом, скосив взгляд на окружающие её стены, мир вокруг пестрил однотипностью, которой старался заполниться до отказа. Непонятна только была причина: из-за жалкой гусеницы, являющейся хозяйкой этого мира, или потому что он забавлялся, сверля многоточием безумного молчания. Скорее всего упивался – то есть последнее. Рейнел наверняка выглядела тупой со стороны и даже сама не собиралась это опровергать. По крайней мере, до того момента пока положение не поменяется. Но уж точно не сейчас.       Сглотнув липкую слюну, больше проходившую на комок мелких паутинных нитей, Рейнел подалась ближе и аккуратно дотронулась до подозрительно расположенного круга в стене, продолжив усиливать напор. В конце концов раздался предупреждающий треск – и мир вновь крутанулся.

Комната номер одиннадцать.

      Всё просто. Всё сходится по её рассеянным взломам так идеально и меланхолично, что единственное желание, цепляющее помутневший бессонницей рассудок, — отвесить себе слабо заметный удар по нервам. Одиннадцатая. Дверь под номером одиннадцать. Рейнел хрустнула шейным позвонкой, когда приблизилась — не только к пульсирующей разгадке, но и к той самой игре, которую вел непонятно кто. Странная, странная компьютерная игра затянула Рейнел глубже подводной лодки — одна брызгалась под жирным стеклом, варилась в собственной агонии; другая беспросветно тонула.

Не игра затянулась, а петля вокруг шеи — стала символом давления и ловушкой, в которую попадали решения и судьбы. На кону было поставлено нечто большее.

       Рейнел сделала мало успокаивающее движение – толкнула дверь, и так неуверенно, так боязно, с таким омерзительным сожалением, что сама не смела поверить в мнимое спокойствие разума. Ничего не являлось спокойным. Ничто не могло помочь. До того момента, пока она находилась здесь – точно.

Мир вокруг неё гаснет, и остаются только они — взрыв и её цель.

      Неприветливая комната, имеющая бо́льшее количество аналогов, чем можно бы было предложить – хрен ли, квадратные подсобки всегда пользовались спросом, особенно у художников. Деревянная кровать в дальнем углу комнаты будто боялась быть обнаруженной, вот и попыталась абстрагироваться. Старый стол, чудом достающий до свисающих рук. Каждая деталь в комнате – заросший паутиной угл, тронувшая сердце некогда аквамариновая занавеска, даже отчётливые разводы на поверхности стола – помнила о правильности прошлого. Ничто не менялось. Никто не проходил. Атмосфера осталась прежней. Только, возможно, дышать стало тяжелее, ведь краски спали.       Комната номер одиннадцать.       – Ладно. Посмотрим, что ты такое.        Рейнел сказала это не комнате, притаившейся испуганным зверем перед нежданной девушкой, а чёрному продолговатому ящику, чья исключительность составляла привычно мрачный свет да два подозрительных отверстия.       – Это похоже на телескоп...       – Я бы сказал, на бинокль.       Она оторопела, на секунду забыв о первичной важности заполнить дыхательные пути кислородом, и глупо моргнула. Обернулась. Посмотрела на демона в красном пальто. И приподняла бровь, не в силах бросить что-то едкое.       – Куда ты... Пропал?       Аластор улыбнулся шире, сделал один донельзя показушный шаг вперёд.

Если бы удивление можно было потрогать руками...

       И хлопнул по тёмной макушке в задорном жесте.       – Не задавай глупых вопросов, Mon lies blu! Тебе не к чему забивать твою светленькую головушка настолько неважными вещами! Ты умерла? сломалась? оказалась на грани гибели? – он не дал ей вставить и слова, закончив едкое поглаживание; если оно должно было вместить в себя дружеский контекст, то не смогло выполнить столь качественную задумку.       Губы сомкнулись слишком резко, чтобы Рейнел смогла ощутить их давление друг на друга. Взгляд опустился к темноватым каблукам, на которых Аластор успевал оббегать всю территорию сновидений, пока Рейнел тряслась в неведении.       Дело было только в этом. И ни в чём больше. И ни капли обиды, сожравшей часть себя сейчас.       Рейнел ведь изначально ни на что не надеялась! План, недавно ей же составленный, кусался неопределённостью и той тучей вопросов, которые девушка была не в силах обуздать. Да, губы мелко вдавливались друг в друга, надеясь проломить хоть каплю эмоций, но Рейнел их откровенно боялась. Туча вопросов готова была ими осыпаться, разодрать остатки грозно ревущих чувств и пролиться громовым раскатом по всему существу носительницы. Девушка должна была привыкнуть – лишь фон жалких отголосков носительницы. Боязливой. Дрожащей. Но и этого начинало не доставать. Мозаика крошилась. Вместе с ней самоконтроль. Следовало лишь надеяться, что они творили свою задумку под ручку и совещались не так яростно. А на остальное плевать. По крайней мере сейчас. До того мирного тика в адским пламени. Пока Рейнел его не настигла – хорошо. Пока она доставала ему лишь до плеча и чувствовала, как хватка на макушке – та самая, что обещала вырвать скальпель и содрать кожу головы – окончательно ослабла.       Разве смела она отдаваться чувствам, которые в данный момент не имели ничего общего с их главной, самой, мать его, значительной целью для них обоих.        – Так ты просто–...       Ушёл. Исчез. Растворился в воздухе, пока я судорожно глотала воздух и надеялась не быть сожранной монстрами.       Ему ведь было плевать. Наверняка. Сомнений по этому поводу не следовало и возникать. Хотя бы для растрового настроя Рейнел. Хотя бы для его сохранения. Ни капли сожаления в стрелках его души, те мерно тикали-тикали, сворачивая взгляд в только известную ему дыру.       Друзья? – чёрта с два.       Коллеги, объеденённые общей незавидной судьбой? – самое то.       Так какого чёрта этот индюк просто свалил с места, оставив её в зыбком одиночестве?       – Мы же... Договорились.        Её голос был похож на расстроенную струну, но не в душе – в мозге.       – Нас связывает многое, Mon lies blu. Но не доверие.       Она глупо открыла рот, силясь не заплакать от обиды, но вовремя сдержалась. Торговля ненавистью в каждом вдохе сменилась мнимым соглашением.       Рейнел сжала кости на руках до скрипа – в конечностях, в сердце. В себе. И кивнула.       – Да.

┃Non credam – quod suus ' conclusioni! Et damnant eam rectum erat! Nec Alastor nec Rachel socii prioritas erant; eorum consensus in snot et tenui filo inter eos simul tempore cucurrit┃

             Острый гвоздь, вызывающий зуд в организме, заключал собой неясность. Теперь неясность спала, а зуд остался, если, конечно, не залез прямиком в органы, заставляя выхаркивать кровавую кашу чуть ли не на глазах эпицентра проблемы.       – Ты прав.       Слова сорвались с губ легче, чем могло показаться на первый взгляд: руки не тряслись, глаза не горели лихорадочным огнями. Слишком спокойно и естественно для сосуда, пару секунд назад переполненного отвратительным содержимым.        Только глаза по-кошачьи прищурились, а свет отозвался в них лихорадочным треском.        Хотелось сказать всё сразу — без подготовки, без контроля, просто выговориться, чтобы стало легче. Но в тот же миг разум сжимал это желание, как пружину: глупость, не время, забудь. Отмахиваешься, будто от назойливой мысли, убеждаешь себя, что всё это — просто усталость, просто перегруз, просто эффект близости после боя и тишины. Что пройдёт. Что не стоит придавать этому значение...       ...а в итоге хочется подойти ближе...       ...чтобы отвесить смачную оплеуху.        Ей было обидно. До жути. Просто потому что она по-настоящему ожидала поддержки от демона, который недавно помог морально подняться. Первый удар был нанесен ниже пояса. Теперь – в самые щиколотки. Без зазрения совести. В полную силу. И она упала обратно, наземь как в первый раз. Разница лишь состояла в том, что теперь полностью, без сил противостоять нашествию. Кажется, звук её падения был слышен за милю отсюда.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Если так рассуждать, то Аластор даже не собирался думать об этом – чуть подался корпусом вперёд, сжав наконечник до пронзительной отдачи в костяшках, и вновь утопился в море собственной бесцветной краски. Словно невидимая рука щёлкнула массивным рубильником в самой глубине его мозга, и всё внутреннее освещение – ослепительные прожекторы его славы, эго и триумфа – разом, согласно переключившись на резервное питание: мрачную, пульсирующую, аварийную подсветку, выхватывающую из темноты лишь контуры самой главной, самой важной угрозы.        «Нас связывает многое... но не доверие»       На задворках своей же беспринципной углублённости Аластор замечал многое – то, что мелькало, многозначно выделялось, цепляло его дальновидное сознание... Он привык выхватывать из кульбитной мрачности всё, что она ему предоставляла, ибо это занятие – странное, но довольно-таки значимое – имело не укоризненный вес. Отдачу. Аластор привык смотреть на вещи глубже, чем грозилось общество – оглушающе, со всей силой. Без глупых отговорок. Темнота являлась его закадычным сообщником, который мог забрать плату в нужный момент. Сообщником, который давал нужные сведения и клубился отрывочными заявлениями... Триггером. Не потому что смел обмануть.       Потому что рано или поздно темнота оканчивается, а на её месте появляется нечто хрустально взывающее – свет.       Чистый, домашний, иногда резкий.       Особенно, если всю свою жизнь ты прожил в тени. К сожалению, Аластор уже был наполовину слеп, а солнце, недавно вышедшее из-за горизонта, ударило по глазам до безумия, до искр под закатывающимися веками. Больно. Всепоглощающе.       Мог ли он разобрать что-то в этом свете, если всю жизнь существовал по-иному? Смог бы исправить ещё не совершённую ошибку, если в первые же секунды адской жары отвёл взгляд?

Ночь была и частью его, и чем-то другим.

      Потому что именно в этот момент всё попадало. Все эмоции. Все чувства. Что-то иное поглощало их без остатка, словно в числителе стоял пустой ноль. И глубоко неважно, что стояло в знаменателе. Ведь исчезало всё – и так быстро, так стремительно, с наступлением командой тьмы. А он смешивался с ней. Но по-прежнему оставался там самым нетронутым лучом света для остальных. Но по-прежнему, ноль. И глубоко неважно, что было в знаменателе. Потому что числитель был пустотой ночью.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Спустя несколько мгновений Рейнел подошла к чёрному подозрительно блестящему «биноклю» и, секунду помедлив, наклонилась прямиком к двум странным отверстиям. Глаза закрылись, пару раз моргнули, чтобы свыкнуться с неожиданным помутнением.       Ладно... Всего-то... Немного. Может быть, больше, чем она себе представляла. Может быть, глубже, чем хотелось изначально.

Но разве любит справедливость сама себя?

      Первое отличие, которое отпечаталось на сетчатке её сумасбродных исследований, это мерное, спокойное, даже ленивое передвижение по знакомым глазу местам. Вторым – фиолетовое свечение, сквозь линзу которой Рейнел и глядела.       – Что же там?       – Похоже... Что-то двигается, идёт по коридорам. Но чересчур плавно.       Это мерное покачивание лодки на умиротворённой воде; неспешный вальс пухловатых облаков; поезд, спешащий в своём собственном ритме.       Всё то же самое. Только неспешнее, плавнее.       Она отдёрнула голову, резко хрустнув.       Аластор стоял позади не двигаясь.       Кажется, будто на чёрном ящике в бесконечном повторе прорываются крики и стоны. Нечеловеческие, первобытные, отчаянные. Записанные на искажённую плёнку, превращающую их в симфонию боли.       – Что-то не так?       Спросил Аластор. Его взгляд обхватил каждый дюйм окружающего пространства, воздух сжался до микро составляющей, а руки пришли в действие – окоченело хрустнули, как последнее действо, желающее выразить подобным способом неудовольствие. Протест его смутному управлению и террорному запугиванию.       А ведь у него получалось!        – Нет, я просто... – сглотнула, судорожно попытавшись взять тело под прежний контроль. – Показалось.        – В таком случае тебе следует продолжать, а не то мы останемся здесь навечно! Сомневаюсь, что это входило в список твоих новогодних желаний, ха-ха!       Он повторялся       – Да. Конечно.        Рейнел ощущала его колотящее дрожь дыхание на своём затылке, не в силах противостоять незримому контролю. Невольно кожа покрылась табуном ледяных мурашек.       Она заглянула в ящик снова.

Теперь к вороху видений прибавилось ещё одно.

      Оно двигалось. И не просто шагало по огромному содержанию этого мира, а меняя текстуры, стены и краску.        Дело в том, что когда «привидение» это делало, Рейнел узнавала места.        Огромное дерево с повязанной на нём ленточкой. Улица пустот. Лифт. Коридор, тянущийся мелкой цепочкой прямиком к Рейнел.       – Оно идёт сюда...       – Ох, в таком случае я очень буду рад приветствовать ещё одного таракана в твоей голове!        – Это не смешно!       – Очень даже!       Рейнел могла бы продолжить перетягивание каната, но вместо этого сделала очередное перемещение воздуха, сжавшись лёгкими изнутри.       Аластор измерял комнату неторопливыми шагами, с интересом изучая местные экспонаты, покрывшиеся пылью и мёртвым ожиданием: само их существование препятствовало многим открытиям, которые поставил Аластор при жизни, поэтому он с двойным интересом трогал каждую вещь, по-своему выкроенную ожиданием и временем. Это место дышало тяжестью, одиночеством. Казалось, сделаешь лишнее движение – и увиденное рассеется как случайно видение. Хрупкое и чудом незаметное. Вот же сюр и дешёвый обман! Стоило это сделать, как ничего не исчезало: Аластор стоял всё с тем же мерным тиканьем в груди, сжимал челюсти под натиском не внезапной мигрени и пытался осмыслить то единственное, что хоть как-то пробивалось сквозь отчаянную скуку. Девчонка по правую руку дрожала из-за холода... Или страха. А может, от всего вместе. Тело наверняка ватное, чужое; глаза – доверчиво распахнутые в страхе.       – Оно... Двигается.       – Я тебя удивлю, Mon lies blu, но ты повторяешься.       – Да нет же! – и голос у неё высокий-высокий. Даже писклявый чутка, нервный. – Оно двигается сюда!       Аластор, не изменяя привычкам, посмел только приподнять с кровати серую куклу, у той только почерневшие от времени треугольники-хвостики в разные стороны смотрели.        – Советую тебе меньше волноваться по пустякам, душа моя. Видишь ли, живущие в этом мире демоны питаются тем, что ты испытываешь – то есть злобой – а это значит, что милой маленькой хозяйке следует меньше переживать! Может, хочешь послушать прекрасную мелодию придуманную в золотой век этого грешного мира? Уверяю, ты не пожалеешь!        Оглянувшись через плечо, Рейнел окаменела – с руками на ящике; голубыми глазами, полными уязвимости.       Аластор пару раз пощёлкал по трости, пробормотав что-то на ином языке, и широкий глаз на ней яростно заозирался, посмотрел прямо на бледную девушку.        – Пора бы зажечь пламя в этом тухлом мире!       Из глубин его существа – мелких деталей и поддержки хозяина – полилась задорная музыка.       Лоб покрылся испариной, дыхание сбилось, превратившись в короткие, прерывистые вздохи. С её губ невольно вырвался жалкий скулёж, но гораздо громче звучала внутрення тишина отчаяния – она не имела права кричать. Не хотела быть услышанной. Ни тогда, ни сейчас и никем. Поверьте, Рейнел ни за что и никогда бы не призналась, особенно «чужим», что в тот момент её сердце сделало кульбит в грудной клетке. Резко. Удушливо. Стремительно. Хозяйка тела даже не успела опомниться, когда, захлопав ресницами, уже сидела на стуле, сжимая пятерней свитер в районе сердца. Искренне боялась, что задохнётся прямо там, среди отрывков тайностей и нераскрытой материи, слушая приподнятый в солнечных заведениях голос. По крайней мере, хоть что-то тёплое в окружающей мгле. Хоть что-то...       – Разрешите пригласить вас на танец?       – Ты... Что?        Рейнел недоумённо – будто это возможно – задохнулась воздухом, сжав чуть влажную ткань сильнее.       – Я-я... Не... Не умею. Не хочу.        Аластор горделиво усмехнулся. Его широко распростертая серая ладонь повязла в атмосфере убого заполненной комнаты.        – А почему бы и нет? Говорю же, Mon lies blu, тебе следует отвлечься.       – Я уже отвлеклась. Достаточно.        Их разделяло всего ничего. Ещё один шаг. Метр. Смехотворное расстояние, смысла от которого ждать не приходиться. Но Рейнел почувствовала нечто глубже, чем то, что скрывалось под плёнкой поверхности. Ощутила, подавшись назад. Заприметила с самого начала их совместного путешествия.       Глаза у него были красные-красные. Как настоящая кровь из только что пролитой раны.       Только... Блестели по-своему. Свет, отражаясь в самой их глубине, ломался так же хрупко, как одинокая ветка под ногой.       «Странно это» – думала Рейнел, неверяще поглядывая. – «Не бывает подобного. Не верю»       Ладонь она так и не протянула.        – Как знаешь. Я просто решил разнообразить твоё существование, а ты...!       Он притворно, растроенно выдохнул, развернувшись на каблуках с отдачей в воздухе; ну а Рейнел?.. Рейнел смотрела на его спину с открытой паникой, пожирающей каждый дюйм прежних размышлений, и девушка продолжала всё также сидеть и бояться: сердце прыгало, как развевающий крылья пегас; глаза бегали по комнате, не находя за что зацепиться; губы мелко подрагивали. Если честно, она так до сих пор и не могла спросить саму себя: а что, собственно, случилось, что вместо окружающей обстановки её разум занимал не движимый монстр, а просто... Просто...       Просто...       Она не знала.       Никогда бы не пропустила его к дверям своего самосознания. Даже вопреки его возможной инородности или иному складу ума. Рейнел была тверда и востребована к себе, к принципам, скручивающим мысли в одном туннеле, из которого не следовало ждать отходных путей. Пусть тело и говорило о подобном – о её слабости, подчёркнутой физическими недомоганиями или отсутствию выделяющимися данными – Рейнел бы никогда, -слышите? ни-ког-да не поддалась на его провокационные слова. Никогда бы не умилилась опустошающей улыбке или поддёрнутой, показной пеленой слабости, как бы тот не пытался уверить её в обратном. Спазмы скручивали живот, стоило лишь увидеть – или заприметить – этого подонка в расслабленной обстановке. Он улыбался, улыбался так скверно, но сладко, превращал все её минуты жизни в игрушечный мир, что его хотелось зарезать. Просто достать конец острой заколки. Распустить волосы. Схватить его за подбородок. И впиться наконечником ему в шею, ломая преграды и, заодно, кожу.       Разве Рейнел многого просила?       Нет. Всего лишь... Немного... Самую малость...       Аластор, судя по прямой линии позвоночника и застывшей одичалой гримасе, мог не только проходить сквозь измерения, но и стенки мозга, чтобы увековечить мысли в собственной гладкой ладони. Потому что сделав шаг назад, он гадко прищурился.       – Ты не забыла про своего «демона» в бинокле, Mon lies blu? Я бы на его месте знатно расстроился, узнав, что моя жертва забыла о насильнике.       Рейнел сжала костяшки ладоней.       – Д-да.       Как ни странно, подойдя к ведьминному ящику Рейнел не ощутила того самого обгладывающего душу страха.       Да, она несколько помедлила в движениях, сопровождаемых чётким руководством Аластора, но всё равно прислонившись, Рейнел... Рейнел посмотрела.       Глаза застилал тёмный туман. Там не было ничего: ни знака, ни видения, ни продвижения в пространстве.       Отодвинувшись от окуляра, перед глазами теперь стоял чёткий излучаемый набор цифр: один, два, ноль, семь. Прямо на той же коробке, где некоторое время назад нельзя было различить ни единой детали.       – Ох, вот это, конечно, хорошо. Кажется...        Начинает Аластор, разверзая руки в стороны, будто величайшая добродетель Господа.       Рейнел заканчивает за него.       –...мне кто-то помогает?       Хуже всего являлось то, что Рейнел сама не знала: хорошо это или плохо. Как подобное вообще можно было заковать в столь размытые рамки, так ещё в той самой ситуации?       Каким способом стоило воспринимать привидение, явно не желающее показываться на глаза?       По крайней мере, первое время. Не столь явно.       – Может... Стоит некоторое время понаблюдать?       Спросила она саму себя, крепко поджав губы от... То ли недовольства, то ли неосознанности.       Отпечатав код на внешней части мозга, Рейнел поторопилась выбраться из комнаты. Та давила, сжималась, словно переступал чётко очерченную границу дьявола. Но любое движение здесь могло стать последним. Поэтому его стоило остерегаться. Стены, казалось, вибрировали, дышали в унисон с группой теней, поселившихся как местная фауна. На каждое стене. В каждом движении. С Рейнел не сводили своих косых взглядов – ни окружающий мир, ни алое существо, следующее по пятам и даже не скрывающее своего существования.       Когда она она вышла из-за двери, то рука по несчастливой случайности коснулась гладкого шара.        Оглянувшись, Рейнел судорожно сглотнула: не некогда гладком «рычаге» висели две испускающие туман ладони. Тёмные отпечатки, застывшие осколком прошлого. Ошибкой, которая отчего-то не стёрлась, а вперилась в грань этой неправильной реальности.       – Кто-то здесь... был...       – Или есть.       Рейнел подавилась воздухом, но тут же взяла тело под ирреальный контроль. Она не могла дать себе слабину. Уж точно не сейчас, когда мерзкие прислужники тянули свои костлявые щупальца к её душе.        Впереди, прямо на маленьком деревянном стульчике, показался тусклый блеск телевизионной коробки, чья антенна корчилась в бок.       – Аластор... – подала голос Рейнел, двинувшись дальше по коридору. Пусть глаз и очертил фигурку старенького телевизора – приблизиться к нему не решилась. – Кто-то мне помогает? Как думаешь?       – Я никого не чувствую, Mon lies blu. Только я, ты и мелкие приспешники, которые не поспеют тебя трогать в моём присутствии. Тебе нечего переживать! – а затем, сделав неясное выражение на лице, опомнился. – Мне, кажется, пора!       – Аластор! Это нихрена не смешно!       – У тебя не развито чувство юмора! А жаль.       С этим демоном ей ведь стоило провести ещё хрен знает сколько дней и ночей!       Какой ужас.       Она хмыкнула, прикусив губу от негативной вибрации, и поспешила к лифту – всё-таки путь ещё предстояло пройти, а она уже начинала забывать код.       Повороты петляли, точно американские горки; путь лишь увеличивался, словно не собирался давать проход. Но их окончание было предрешено создателем этой безумной вселенной. Время — это всего лишь четвертое измерение; маленькая точка на конце часовой стрелы — длиной в мгновение, шириной в бытие, высотой в бесконечность. Рейнел не осознавала этого, торопливо дёргая края свитера.       Шаг, шаг, шаг, шуршание впереди.        И тут она остановилась.       Полностью.       Бесповоротно.       С онемением на языке, которое просто не успело переметнуться во что-то иное.       – Аластор... Это...       Низ живота потянуло в приступе спазма; язык прошёлся по корке пересохших губ.

      Что-то всегда возвращается из прошлого. Оно не проходит бесследно.

      Коридор чуть удлинялся, но за ближайшими поворотом Рейнел ждал не только лифт. Сырое, не отшлифованное исступление, поглотившее все возможные мыслительные процессы. Что-то щёлкнуло в голове – переключилось, видимо – и она не смогла двинуться дальше. Потому что сдерживала не помрачение, а вполне рациональный потоп, который пока ещё не мог понять в какую сторону двинуть руль эмоций – радость, трепещущаю искрами на кончиках ресниц, или тягучим пустым ажиотажем. Ведь невозможно было даже распознать, что чувствовать. Она не знала. Не думала. В последнее время всё: каждый шаг, движение или поворот был предоставлен ей свыше истинным хозяином полуночного мира, поэтому, возможно, Рейнел хватило бы душу смахнуть искреннее замешательство, которое заставило её встать на месте. Без движения.       Но это была дверь! Та самая! Миниатюрная, крохотная, с тремя маленькими отверстиями для ввода ключей. В проходе, будто не присущая этому миру; сон, заканчиваться который не собирался. Что же ей следовало предпринято? Что сделать, дабы тот сию секундный взрыв оросил только её?       Сжав ладони до белеющих пятен на коже, Рейнел бурно выдохнула через нос. Всё тело смахивало на единую, большую, онемевшую гематому. В глотке застыл воздух, вырвавшийся наружу скверным отравляющим дымом, а она на дрожащих, ломких и таких неустойчивых ножках двинулась по мясистому ковру. Если честно, то Рейнел видела всё кроме этой двери: отчего-то органы чувств заострились, и на мгновение даже мелькнула мысль, что где-то неподалёку жужжит работающая микроволновка; что вокруг в непрестанной партии грудились песчинки воздуха; что идти по ковру невозможно – засасывает ноги как в болоте.       Она не поняла даже, каким способом оказалась перед дверкой столь стремительно. Приземлиться на ноги было правильно. Не услышать шагов Аластора за спиной... Тоже. Протянуть руку к очагу мысленных перепадов? Само собой.       Поверхность была гладкая и скользкая словно корка льдины на зимних дорогах. Ладонь очертила контуры дверных отверстий, мелко продрогла, но не из-за холода – от чувства, что всё происходящее не сон. Как будто сам мир пытался вернуть её обратно, однако несколько иным путём.

Лёд — он умеет сохранять разные вещи чистыми и прозрачными. Сохранять всё, как есть. И в этом — главное предназначение льда, его сущность

      – Как... Это?       –...       Она тут же схватилась на ручку, дёрнув ту на себя с такой самоотверженностью, что, будь Рейнел без твёрдой опоры в конечностях – инерция затянула назад. Но девушка удержалась на ногах. Более того, даже смогла отодвинуть глупое правило физики, забыв о его существовании, ибо...       – Ну же! Открывайся! В чём твоя проблема?!       Она мелко замычала, стиснув рукоятку сильнее, но даже на этот раз дверь не открылась. Не сдвинулась и с места. Как же это было жалко!       – Открывайся уже! От-крой-ся! Хотя бы один раз! Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! – прокусив губу, Рейнел забарабанила по двери, не смея прекратить, не думая остановиться.        Не имея права остаться здесь.       В горле, сжирая её внутреннюю боль, разверзлось жидкое золото. Рейнел была готова выхаркнуть лёгкие, чтобы наконец двинуться дальше, сместить дверь хотя бы на миллиметр, изменить трагедию... Неужели ей не было дано это?       Мир был всё таким же чёрно-белым: потолки тянулись друг к другу, как старые кости; воздух оседал в комнате подобно пыли – медленно, но с явной неотвратимостью; Аластор стоял позади, сжимая перчатками гнусные порывы внутренних сил. Он мог бы прекратить эти внутренние терзания. Мог бы сменить ракурс, превратить каждую улыбку в рандеву до ада, а затем свернуть ближайшего ангела туда, куда попал сам, не имея под ногами твёрдой уверенности. Но в этом крылась вся жизнь и его ошибка. Он этого не хотел.        В конце концов это единственное, что по-настоящему зависело от его выбора.       В конце концов выбирать было ему.       ...И Аластор выбрал.       Гордо, высоко задрав подбородок, демон отряхнул с плеча нашедшиеся вовремя порывы пыли, воздуха и низости, дабы придать облику что-то большее, чем он являлся до этого. Сделав дело, Аластор краем глаза пугнул тени – твари не переставали являться и портить моменты – а после медленно, шаг за шагом, двинулся к Рейнел, чтобы показать всю глубину его размышлений. Руки казались инструментами, идеально работающими под движениями хирурга, и, по сути, этим же являлись. Только предназначение они имели несколько иное. -Противополоденое-.       – Ох, дорогая Mon lies blu, как же тяжело тебе приходиться!       Она даже не посмотрела на него – с этими молчаливыми блеклыми слезами, которые отражались в медицинском освещении и превращались в маленькие огоньки. Свет играл, ловил зайчиков в единственном существе, пока ещё жившем, и самая засада представляла собой итог:

      Непонятно было, что останется от живого существа в конечном пути.

Всё ведь только начиналось.

       Аластор сморгнул – и слёзы на её щеках опали, превратились в алые кляксы.        Она не плакала. И это казалось странным.       Рейнел упёрлась лбом в ледяное железо преграды, ни на секунду не оторвавшись от него.        – Дорогая, нам следует отправляться дальше.       Она казалась такой маленькой. Чужой. И близкой по его существу одновременно. В глазах Рейнел, доселе голубых и ясных, расплескалась тьма. Чёрная, бездонная и такая всеобъемлющая, она была голодным зверем, вырвавшимся на свободу, готовый без жалости и промедления растерзать тело. Мрак, затопивший светлую радужку до краев, пополз дальше, искажая миловидное лицо до неузнаваемости.       – Ты... Прав.       Где-то внутри разум выстрелил вверх из револьвера, давая зелёный свет тому, что спрятано внутри. Рациональность пожала плечами, показывая пустые треснутые вёдра из-под клея, и присоединилась к чувствам.       Аластор склонил голову к боку, продолжая наблюдать за ней.

Страшнее, как оказалось, была не реальность. А представление о ней.

      Кляксы на полу, темнота, затопившая глазные яблоки, даже двигавшиеся стены – всё было миражом, помутившим его разум. Аластор знал это. И ни в коем случае не собирался просто так отпускать.       В конце концов девчонка поднялась с места, даже не глянув напоследок в сторону выхода, и направилась прямиком к лифту. Родному. Знакомому. Ожидающее открытому в дверях.

Ей ещё стояло собрать все ключи, ибо как такового «выхода» и не существовало.

       – Размытое понятие, не так ли?       Он произнёс это так тихо, что даже Рейнел, печатающая код на внутренней стороне лифта, не услышала.        Это было схоже с раздражением. Такое давящее, подогревающее голос, скапливающее все эмоции в головном отделе, чтобы после показать истинное отношение к этому человеку. Оно, точно рой насекомых, копошилось в черепной коробке, предоставляло зуд, который пробирал носителя до костей. Не оставляло ни на мгновение, пока его объект находился в пределах досягаемости.        Аластор прекрасно, до скрежещущий зубов знал, что будет происходить потом; к чему они обязаны прийти; что узнать и потрогать руками. Но от этого осознания становилось не менее тошно.       Рейнел грубо одёрнула край свитера, вновь начавшего меняться из-за смешения локации. Странное это перевоплощение, лишнее, но от этого существовать не переставало. Что-то сменилось в её глазах, представляя миру не тонкую душу, готовую сжаться под грубым натиском, а раскрыться. Вцепиться в глотку нападавшему, как это делают загнанные в угол псы.

Ведь одна встреча ждёт тебя за одной из них.