Pars Septem «Первый ключ»

      Лампочка задела спектр её чувств лишь явным обнаружением: на секунду свет пропал, как некое недоразумение, а затем осветил кабинку лифта с прежней отдачей. Рейнел хмыкнула, прикусив губу, но не издала ни единого писка, даже расположение тела не поменяла, скрестив руки на груди и облокотившись всей поверхностью спины на колючую стену.

Даже так ей хотелось иметь точку опоры.

       – Да ты издеваешься? Аластор, сколько можно исчезать? На этот раз я не собираюсь верещать до потери пульса!       Она раздражённо огрызнулась в пустоту. Как ни печально, последняя не отвечала – только смотрела пронзительно-пронзительно. Рейнел выказала внутреннее желание ответить на вибрации и жалкие мысли, но те атаковали её с такой внезапной мощью, что даже пустота в глубине отражала их, как колья. Отчего-то руки не дрожали, но сцепить их крепче было невозможно.        Аластор растворился в воздухе. Снова. Стал расщепляться на глазах, как персонаж в игре, и окончательно преобразился совокупностью мелких песчинок, которые унёс с собой ветер. Жаль, что пространство было закрытое.       Рейнел больше не чувствовала предательства или жалости к самой себе, поскольку тратить силы на подобные чувства приходилось долго – и они засасывали. Невозможным было двигаться по периметру, не ощущая при этом груза в душе, но делать это и с опытными последствиями... Тоже... Тяжко. Вроде бы, вселенная приказывала ей найти золотую середину, однако на это требовалось выделение ещё большей энергии, девать куда которую вопросов не возникало.

Она чувствует это, как будто... Как будто в один момент находиться внутри своего бренного тела – тесно до безумия.

      – Грёбаный магнитофон!       Впрочем, всё было не прекрасно, не так безоблачно. Она по-прежнему чувствовала, что что-то было не так. В полной безопасности. Что-то кричало ей сквозь грудную клетку, срывая голос, и хуже того, что это «что-то» умоляло остановиться. Но Рейнел искренне не понимала, почему. Всё ведь было так хорошо! Тихо. Бесшумно. Бесподобно. Так умиротворенно, что хотелось продлить это чувство любыми способами, потому что она впервые осознала, что значит по-настоящему дышать. Не заставлять лёгкие делать судорожные вдох-выдох исключительно ради собственного существования, а именно дышать. Но беспокойство лишь продолжало нарастать подобно затишью перед грядущей бурей.       Что ж, оно исполнило предназначение, остановив лифт с громким фырканьем систем.       Громкий, пронзительный, душераздирающий крик вперился в стены, стал единым целым с окружащим вокруг миром и превратился в послание, разобрать которое было невозможно. Слишком громко. Знакомо. Страшно. И...       Рейнел почувствовала, как дёрнулся кадык в бессилии; как сердце стремительно возвестило о себе одним решительным толчком; как холод пробрал с ног до головы и тихим шелестом прошёлся по внутренней стороне шеи.

Всё это – случайность, которую видишь только ты.

      Это должно было её успокоить хотя бы на клинок мгновение. Но не успокоило. Почему-то мысль, что всё было сном, не мигрировала, а превращалась в стремительно наливающуюся опухоль, которая не доставляла ничего кроме дискомфорта, боли и мигрени.       Всего лишь одна мысль, разорвавшая мгновение.

Это не сон.

      Это была её реальность. Личная и пугающая. Скрупулёзно воспроизведёный кем-то мирок, где котлы поглощали суть и окунали «хозяйку» с головой.       Рейнел осознала кое-что.       «Хозяйка мира» – не титул. А насмешка.        Возможно – лишь возможно – находится здесь с кем-то чуть легче чем одной. Рейнел всё ещё боится вновь почувствовать на себе взгляды пустот – не отшлифовано ещё было их прошлая встреча, и лишь Аластор смог каким-никаким способом это завершить. Так что... Да. Думая о последующих дверях с меньшей уверенностью – далеко заходить не надо: очередная серая дверь стоит прямо перед носом – может сказать, что с Аластором ей спокойнее. Она не столь упряма, чтобы это отвергать, особенно когда на краю стоит её собственная жизнь. Или ментальное здоровье.       Однако сделать соответствующий вдох и протянуть руку к двери всё-таки приходится: она и отворила, сделав несколько не шибко уверенных шагов, чувствуя, как менялось само строение этих стен и замков. В груди вибрировало и отзывалось – перед глазами бурлило и теряло краски.       Она сморгнула эту... Что бы то ни было. И на мгновение остановилась, чтобы решить дальнейшее передвижение – и вовсе не потому что у неё заболели ноги, дыхание чуть сбилось, а в грудине опасно обошло – нет-нет, это же чистейшая глупость и побочный эффект – просто рыжеволосая девочка, смотрящая на неё с пыльного изображения в рамке, отчего-то показалась до боли знакомой. Эти до боли снежно-голубые глаза, веснушки, покрывавшие нос и щёки, как осадки после непогоды, эти нелепые рыжие косички и, наконец, широкая, по-детски искренняя, все пробирающая улыбка, от взгляда на которую на лице начался нелестный зуд. Во рту предательски пересохло, и Рейнел была бы слишком глупой, дабы не признать очевидного: картина являлась не просто декором к очередному порталу, а настоящей проверкой на прочность. В конце концов, разве могла она несчастная девушка пропустить хоть что-то связанное с её прошлым, связь с которым оборвалась тонкой ниточкой ещё несколько – предположительно – дней назад? А ведь это наверняка являлось ловушкой! Глупой, очевидной, по определению жалкой, но столь очевидной... Что даже как-то смешно становилось. Хотелось посмеяться. Над собой. Потому что Рейнел, прекрасно догадываясь о засаде, всё равно двинулась прямо к очагу. Что с неё взять? Идиотка однажды – идиотка навсегда.       Когда она, первые несколько мгновений жадно обхватывающая таинственное изображение с девочкой, моргнула: в глазах заслезилось, и там что-то противно заскреблось, словно насыпали нескончаемое количество песка – это комната поменяла обустройство, сменив цвета на протёртых обоях, мебель и фон. Вот вам и истинное представление! Первые несколько мгновений Рейнел не верила – ловила подозрительное предательское чувство зажатости в грудной клетке. Последняя тяжело-тяжело поднималась, налитая жидким металлом, и от этого было ещё тяжелее, ещё хуже, ещё противнее. Девушка сдалась, когда протянула к картине мозолистые пальцы, чтобы ощутить пожухлую, но отчего-то вовсе не старую материю. Глаза заболели сильнее, как будто сам свет в этой комнате – противоречивый, напускно светлый и яркий, будто в операционной, – вдруг перестроился, выдвинув на верхнюю строчку задачу, подразумевающую ослепление хозяйки. Потом Рейнел перевела взгляд, сместила направление зрачков, чтобы хоть как-то да оправдать навернувшиеся звёздочки в них, и неверяще подняла брови: теперь взор застилала целая стена, наполненная картинами.

Девочка-девочка-девочка лет восьми. Эти веснушки. Глаза. Рыжие косички.

       Слишком знакомо, чтобы являться совпадением. И слишком тупо, дабы отрицать естественное, бросающееся прямо в лицо.        Рейнел перевернула одну из картин, но на обратной корке не виднелось никакого пояснения – ни времени, ни имён.       Охарактеризовав чувства непониманием, она решилась посмотреть на что-то иное – решилась подойти к ещё одной кукле, чья однотипная серость да косички-треугольники уже стали... Родными. Как ни странно. Впрочем, этот мир – ёбнутый на всю верхушку, так отчего она надеется на хоть какое-то прояснение?       Лицо у этой куклы серое, пустое и... Вроде бы оно кажется знакомым, но с той же вероятностью глаза больше не дееспособны различать цвета и мелкие закорючки на истлевшем полотне, потому...        Да. Лица, наверное, и нет.        Рейнел обернулась, дабы запечатлеть полки с огромными количеством никому не нужной информации; горы макулатуры, которые танцевали в необъяснимой грации воздуха, смешались и телепортировались в абсолютно разных местах комнаты – то тут, то там, изменяя разве что время. Кому они вообще нужны были?!       Рейнел вновь повернулась к стене, увешанной картинами. Пусть движения и были преисполнены спокойствием, а двигаться всё равно тяжело.       Девушка не могла избавиться от ощущения, что то изображённое вовсе не сбавляло темп напряжения – лишь усиливало. Рейнел стояла перед этими полотнами, и волнение нарастало в её груди, как нависающая тень. Каждая картина, будто замороженный момент, приоткрывала завесу на давно забытые воспоминания, но вместо радости они вызывали смятение. Улыбки казались слишком натянутыми, веснушки на лицах – искусственно розовыми, а взгляды, полные светлой печали, пронзали её нестерпимой тоской.       Рейнел перевела взгляд на стены, обрамлявшие сцены издалека. Образцовая обстановка – идеальные рамки и безмятежные тона – создавали иллюзию уюта, но в действительности здесь царила холодная бесчувственность. Это пространство не было домом. Это была ловушка, паутина, в которую её окутывала тревога. Шёпот пустоты звал её в глубь, и она почувствовала, как каждый вздох становится обременительным. Неизвестность оставляла вкус разочарования, пронзающего её от глубины души до самой поверхности.       Рейнел сделала шаг назад, словно хотела уйти от визжащих живописных образов, которые призывали её к себе. Но они не отпускали. С каждым мгновением ощущение лжи лишь усиливалось, и желание уйти становилось всё более настойчивым. Она знала, что в этих картинах есть что-то темное, что-то, что вызывают дрожь и заставляет сердце колотиться. Каждый обмен взглядами с улыбающимися персонажами на холстах вызывал у Рейнел ощущение, что они знают о ней больше, чем она сама. И это знание было пугающим.       К чёрту.

Ты не могла допустить трагедии, но оказалась слабой.

       – Это навело тебя на какие-то мысли, душа моя?       Уже даже не подпрыгивая от неожиданностей, Рейнел повернулась назад, вскинув бровь. В конце концов, ко всему привыкаешь. К этому наверное тоже.       Аластор стоял перед ней всё тот же: звучный, с гордо выставленной спиной и улыбкой, загрождающей небосвод мыслей – и окружающих, и тех, которые протекали в голове на постоянной основе. Напускная гордость изучалась в каждое жесте, но Рейнел не позволила себя обмануть или, того хуже, задеть – выпрямилась, как он, и сложила руки на груди, решившись повернуть встречу в хоть какой-никакой, а разговор.       – Почему моё нутро так звучит, стоит мне увидеть это... Эти... Картины?       – Потому что всё, что ты видишь – проделки твоего разума. Оно неизбежно связано с тобой, , – Аластор махнул рукой, отгораживая всё её существо от чёрствый картин, а подойдя ближе и вовсе тронул чужую щёку. – Это смешно, верно? Воспроизводит так чётко... Рейнел не могла не заметить – признать – то подозрительно волнующее умиротворение, взобравшееся на престол её разума, когда Аластор оказался рядом. В конце концов рядом с ним существовала доля гарантии, что Рейнел останется жива... Или нетронута... И пусть пока он её не задевал – физически, конечно – она была не в силах продвигаться на собственных условиях. – И?... – она выдохнула. – Мда, ты так и не научился давать мне положительные советы. – Мда, ты так и не научилась выглядеть как человек, а не его подобие. На секунду она... Зависла. Чтобы, подняв взгляд, хлопнуть глазами поочередно. – Ты что, кашки-борзянки объелся? – Нет. Просто на твоём лице столь очаровательно уживается красота и деградация, что не озвучить их удивительное смешение – непростительная дерзость. – Ты...! Она даже на мгновение подавилась воздухом! Как так?! . . . Но внезапно вспыхнувшая злость исчезла спустя несколько минут, потому Рейнел и забыла о чужих словах, на мгновение прикрыв глаза и подняв подбородок выше положенного. Она не могла не испытывать резкого, внезапного, подозревающего раздражение – но если и могла, то и перенаправить его (или стереть) было куда легче. А конце концов, не задуматься о значении его слов – тоже непросто, поэтому Рейнел решилась помочь разуму, вынув из карманов ярко пульсирующую заносу – это заколка-бабочка, которая отчего-то приобрела вырвиглазно-голубой, и мерно жужжала в руках словно датчик, внезапно обнаруживший запретное. Странное дело... Рейнел мягко дотронулась до краёв заколки, ни на секунду не застыв от пронизывающего взгляда Аластора. Это входило в привычку: игнорировать местные колкие глаза, чья улыбка поселилась даже под кожей и не давала функционировать нормально. Тук-тук Она инстинктивно, как кролик, вздрогнула, но сжимать заколку не перестала, напротив – стиснула в мозолистых пальцах, дабы подозрительно светящееся чудо не убежало от неё. /Чудес непозволительно мало. Так позвольте ей поддаться жадности и прихватить хотя бы одно. – Аластор, ты знаешь кто там? – Не имею и малейшего понятия, *. Но ты можешь проверить! В доказательство, он подтолкнул её за плечи к двери, чётко прорисовывающуюся в пространстве, и не дал вставить более ни слова – стукнул по двери в ответ, наградив Рейнел оживлённым взглядом. – Видишь? Я даже упростил твою задачу! – Вот уж спасибо... Помог... Она уже приготовилась потереть переносицу от подозрительно накапливающегося сарказма (видеть это чересчур довольное и улыбающееся от проделки лицо оказалось невозможно), но вместо этого замерла. Вспомнила о двери. Передёрнула плечами. И потянулась навстречу. Хладный приятный металл, ещё не обзавёдшийся коррозией, помог переступить через себя. Выдохнув, Рейнел потынула ручку... Чтобы встретить отвержение. Дверь закрыта. Буквально. Изнутри. – Вот так удача! – Я ожидал чего-то более... Рейнел резко улыбнулась, хлопнув в ладоши от лопнувшего пузырём напряжения, и не могла не посмотреть Аластору в глаза с самодовольной усмешкой. – Видел, а? Аластор посмотрел на девушку, но улыбка уже не казалась столь радостной и предкувшающей. – Грустно. Подавшись назад, Рейнел поторопилась к продвижению и осмотру владений, чтобы попытаться и заставить время течь медленно, как вместо этого остановилась на месте, ибо звук, пронзивший пространство, заставил её. Вынудил. Не иначе. Это был приглушённый, переполненный эмоциями скулёж, больше походивший на перезагрузку мозга, чем что-то из реальности. Рейнел посмотрела на дверь, из-за которой звуки и лились, но не могла не подметить искры изменений на холстах, чья красочность потускнела. «Возможно... – пронеслась глупая и по праву никчёмная мысль в голове. – Этот плач принадлежит ей...» Девочка с картинок смотрела голубыми-голубыми глазками, но её изображение казалось пустым, плач – нарастающим, а взгляды Аластора – удовлетворёнными. Он поправил перчатки на руках, чтобы скрыть появившуюся эмоцию, однако ничто не могла прикрыть резвость его движений. Рейнел поморщилась. – Видела, а? – его донельзя довольная оленья морда выводила из равновесия легче, чем мёртвые вопли за дверью. – Если ты скажешь или попытаешься хоть как-то доказать отсутствие фортуны в моей жизни, то ты просто кусок–... – Я про провода, милая. Она вспыхнула лишь затем, чтобы хоть как-то выплеснуть эту горсть пепла, не иначе. Он улыбнулся лишь затем, чтобы хоть как-то да выбесить хозяйку, ибо её не направленная ни на кого отрицательная энергия казалась лучше многих удовольствий мира. – Ладно. Проехали. – Вон туда! Отследя направление, в котором Аластор показал, Рейнел медленно поплелась. Длинные кусачие, как змеи, провода тянулись вдоль подозрительной комнаты, виляя и изменяя ширину строения. Красные и синие, зелёные и чёрные, словно сама ткань мироздания. Вскоре они привели девушку к, похоже, комнате, как-то связанной с электричеством; Рейнел сощурилась, открыв мрачное помещение, пошарив, с глухим щелчком позволила свету воцариться и праздновать. Провода здесь переплетались, пожирая стены, а всё остальное пространство заполняли кнопки и мелкие рубильники. Непонятно было, что именно готовила для неё комната – только свет тихо шипел, подобно сгорающим мотылькам. Следующую дверь Рейнел отворилась скорее функциально, чем с разумным подходом, а следующий щелчок – и подавно. Поэтому она, разумеется, зажмурилась и подпрыгнула на месте, услышав позади подозрительный скрип: это скрипнул самостоятельный рубильник, включив дополнительную подсветку. А там уже, горя тусклым фиолетовым, висели неоднозначные для её судьбы цифры. – Думаю, это следует использовать. Пропел Аластор, мягко соскользнув с последней ступеньки. Рейнел фыркнула. – И без тебя пойму. Она несколько раз подряд скользнула по неровному набору цифр, чтобы окончательно запечатлеть в голове, и на пятках попыталась удалиться. Ключевое слово – попыталась. Потому что в тот же миг остановилась. Шаг, вперёд, мысль. Это то самое мгновение, когда ты не ищешь логику в случившемся, и просто двигаешься дальше. Это был слабый трясущийся на изломе меж реальностями свет, завораживающий каждым лучом, каждым изгибом. Он не перемещался, казался какой-то личной привилегией, до которой Рейнел сумела дотянуться. Как будто всё это время она провела в темноте. Чувство было физическим, будто гора обрушилась на не дабы раздавить, а чтобы укрыть собой. Рейнел была погребена заживо под этой лавиной защиты, чувствовала её вес на своих плечах, на груди, на веках. Но тяжесть от этого не становилась меньше. Нежность и безопасность не приходили. Рейнел присела на корточки, чтобы отворить скрипучую дверцу шкафчика. И замерла. Свет был не порталом в мир; свет был ключом, мелко дрожащим в окутавшем его темноте. Рейнел, боясь потерять столь важный момент, трясущимися руками тронула ключ, провела по его основанию, чтобы прочувствовать всю суть радужного сплава, и прислонила к себе. Глаза пожирали его слишком явно, чтобы отрицать. Быть укрытым такой горой означало никогда больше не видеть солнца. Это означало жить под постоянным, невидимым куполом его власти и его гнева. Этот купол защищал от внешних угроз, но внутри него царили свои, сокрушительные законы. Законы, которые она, Рейнел, теперь должна был научиться понимать и соблюдать, потому что цена их нарушения была для неё теперь неизмерима. И все же, сквозь этот страх и это подавление, пробивался странный, теплый, запретный луч. Он был тонким, как нить, но невероятно прочным. Это был луч абсолютной, безоговорочной защищенности. Такое чувство нельзя симулировать или купить. Его можно только заслужить ценой, которую Рейнел даже не могла до конца осознать. Девушка снова провела рукой по ключу, боязно встав в места, прикрыла глаза и позволила этому грубому, сдавленному, невероятно искреннему моменту заполнить собой всё пространство. Она впитывала его не ушами, а каждой клеткой тела, словно это был не звук, а живительный эликсир, наполнявший её изнутри теплом и смыслом. Это была итоговая точка. Венец его долгого, мучительного пути. – Быстро ты! Воскликнул Аластор не без забавной, стимулированной радости. Его глаза подозрительным блеском освещали комнату, но никак не могли сравниться с тем, что излучал ключ. Рейнел сжала его в руках, чтобы после бережно положить в карманы. В конце концов, она бы не решилась носить его в руках постоянно: руки потеют. – А ты... Рад? – Думаю, да! От неё зависили жизни, и Рейнел не могла проигнорировать зов. Она скользнула изучающим взглядом по профилю Аластора, скрытого в не отшлифованной темноте, и несколько раз моргнула, дабы прийти в себя: после столь яркого освещения прийти в темноту казалось каким-то кощунством. Лишь спустя нескольких – дезориентированных – минут Рейнел пришла в себя. Мельком глянув на Аластора, она нахмурилась. Что-то не давало покоя. – Это случилось так... Быстро? Первый ключ – и вот он! Я думала, что буду прожить здесь всю оставшуюся жизнь. – Да, вначале пути тебе дали поблажку! Поэтому прошу: не забывайся. Она могла бы сказать многое. В конце концов его излучающая ехидность улыбка к чем-то да подталкивала. Однако по всем залам прошёлся резкий бурный толчок. Бам! И стены задрожали, будто живые. Сама их сущность затряслась перед грядущим, словно чувствуя на движение чего-то неизбежного и ужасного. Рейнел удержалась лишь благодаря шкафчику, который и выдвинула пару минут назад. Аластор – потому что сама физика ему в долги взяла, не иначе. Впрочем, удалённую и несколько поражённую этот факт не особо задел – она стремительно выпрыгнула из комнаты, глазами разыскивая ближайший лифт, на котором сюда и отправила. В конце концов, ей необязательно продолжать. Видеться с каким-то очередным чудовищем желание не проскальзывает. Пока она бежала, разрывая воздух руками, чёрные отчётливые точки, точно чьи-то отпечатки, выстраивались и прыгали за ней по стенам. Как будто послания чьих-то предшественников, указывающих на ближайшую смерть. Рейнел это не видела; Рейнел это ощущала. Проведя плечом, она скопила взгляд, но бежать быстрее не начала. Когда, вынырнув из-за поворота, она заскочила в лифт и одним точным нажатием вбила код, развернувшись, между гранями реальности и комнаты Рейнел увидела лишь две тёмные ладони, закрывающие её, словно в клетку. Но лифт мерно зажужжал. Сбитое в глотке дыхание выровнялось. Всё прошло.

Ей следовало ждать следующего раза.