Удивительный мир Гамбола и Линкин Парк

•

«…На солдата? Грозный такой…»

«Нет. На хоккеиста! А крылья, а крылья, смотри!»

«А ещё мне кажется, что он гофрированный».

«Но ты же не знаешь, что значит гофрированный?»

«А-а».

      По школьному стадиону — бесконечному, почему-то, огранённому полюсами баскетбольных колец и лазурными разводами октябрьского неба, проносятся сбежавшие с обложки Hybrid Theory хоккеисты; я не вижу их лиц, плоти, только жгучие огненные переливы экипировок, шлемы, тени. Я не знаю, что значит «гофрированный», но подхватываю и с удивлением нахожу, что лучшего звукового изображения нам не найти.       Трибуна шумит, вращается. Падаю в красное пластиковое кресло, отверстиями похожее на шар для боулинга, плачу, не в силах удержать восторга, оборачиваюсь: разноцветная, как конфеты M&M's, россыпь слушателей неотрывно следит за хоккеистами, плачет, плачет, как плачу я! Слышу гул, неясные, оглушающие удары стали… Прикоснуться бы, прикоснуться, расслышать за диким трансом толпы! Заворожённые, мы догоняем их общим взглядом, видим веерами взмахи шестов над аппаратурой Ди-джея. Goal! Взрывается шершавый аккорд, видим невозможное — его цвет — грязный, тёмно-синий. Вой древней тайны, сустейн великой скорби, обволакивающая реверберация, в которой я хочу раствориться… Дрожу, втираю пальцы в колени, отчаянно дышу, хватаюсь за каждую ускользающую секунду… Вокалистка шепчет что-то Майку Шинода, он кивает, смотрит в небо и закрывает глаза… «Chop! Chop! Chop!» — чеканит Эмили, кивая на каждое своё «Chop!».       Она выкрикивает первую ноту, ноту своих невыразимых переживаний. Нота раскалывается, с хрипом обрывается… Разрывается стальным громом последний гул хоккеистов, подхватывает, воскрешает сорванную ноту Эмили. Ощущение унисона холодом отдаëтся в груди, сгибаюсь: двоится, двоится в глазах! Перекидываюсь через кресло, отодвигаю макушку голубого котёнка Гамболла. Он разворачивается. Вижу белую с красными рукавами футболку, вспоминаю пыльное окно их — вымышленных Уоттерсонов, кухни, пожелтевшее от времени, их тостер, их несделанную математику, их неловкое знакомство с интернетом, нарочитые ошибки в их постах на Элморском форуме, которые я, в погоне за неряшливым идеалом, хирургически удалял и переносил в свои сообщения лет десять тому назад… Господи… «Гамболл, почему он кричит?» — шепчет его брат Дарвин. «Не знаю. Может, он…» «Уйди! — умоляю я, не в силах заглянуть в их лица. — Уйдите! Прошу!» Гамболл, нахмурив нарисованные маркером брови, пропускает меня, пропускает на ряд ближе… Я поскальзываюсь на банановой кожуре, слышу смех, пытаюсь ухватиться за Гамболла, но моя рука проходит сквозь него. Я падаю.       В щель ступеней и мест смотрю на обычного размера стадион. Группа опирается на микрофоны, как на спасательные круги, у группы из носа течёт кровь. Кровь из носа течёт у всех; я вытираюсь рукавом кожаной куртки, но вместо тёплого запаха вдыхаю холодный йодистый аромат. По трибунам прокатывается волна неистовых аплодисментов — оценить, оценить по достоинству, доказать своё восхищение! «Какое, однако, сеньор Дарвин, мы с вами узрели представление», — слышу я кривлянье сверху. Встаю, качаясь на маятнике головокружения, поворачиваюсь, и что-то смывает елейность с лиц Уоттерсонов. Я заглянул в их лица… Нужно успеть, успеть пожать им руки, или лапы, или плавники, чёрт их знает, прикоснуться к ним, отблагодарить за детство! Перешагиваю через ряд, пытаюсь что-то сказать, но не нахожу нужных слов… «Прости, друг, но нам пора…» — говорит Гамболл, жмурит глаза галочками, и Уоттерсоны, оставив меня вот так, — с протянутой в тихой и счастливой мольбе рукой, выцветают окончательно.       Снова смотрю на стадион. Прохожий виснет на баскетбольном кольце, кольцо опасно наклоняется, и человек больно падает на асфальт. Группа испуганно оглядывается на его квакающий крик, выдыхает подсвеченный случайными фарами пар и смотрит ввысь. Я смотрю вслед и вижу, как серые снежные хлопья спускаются с неба, липнут ко граням бетонных фонарных столбов, оседают на немытых волосах, срываются с перекладин изумрудных турников в синие лужи и, покружив на поверхности, растворяются, тают.       Идёт снег.       Это мог быть провал.       Никаких хоккеистов на стадионе уже нет. 14.10.2024