Часть 3. почти конец начала.

"найди дом, малыш…" С улицы, где недавно смеялись трое мальчишек, он шёл всё дальше. Сначала дорога была узкой, кривой, с кривыми домиками, но потом она вдруг расширилась — и его босые шаги вышли к месту, где уже не было ни гнилых досок, ни запаха сырого угля. Здесь пахло чем-то чужим — тяжёлым, смолистым, богатым. Перед глазами, будто выросший из земли, распахнулся дворец. Стены тянулись так высоко, что казалось — они вонзались прямо в облака. Башни с остроконечными крышами сверкали в вечернем свете, окна сияли холодным золотом, а у огромных ворот стояли неподвижные фигуры — охрана в чёрной форме, с алебардами, неподвижные, как статуи. Мальчик застыл на месте, хлопая глазами. Он устал, его плечи свисали вниз, но внутри было странное ощущение — будто именно сюда и вела вся дорога. Он не понимал, почему ноги принесли его сюда, просто смотрел широко открытыми глазами, как будто впервые видел настоящий дом. — Эй, мелкий! — голос гулко ударил о каменные стены. Один из стражников шагнул вперёд, сверкнув сапогами. — Чего уставился? Проваливай отсюда. Мальчик медленно поднял голову, не моргая. — Я ищу дом, — тихо ответил он, будто это объясняло всё. Другой охранник фыркнул, глядя на него сверху вниз, будто на насекомое. — Дом он ищет… — пробормотал, хмыкнув. — Вон твой дом, там, в канаве, сопляк. Но мальчик не двигался. Он лишь сделал шаг ближе, как будто невидимая нить тянула его к этим высоким воротам. Его тонкие руки дрожали, но взгляд оставался спокойным, даже каким-то наивным. Охрана быстро теряла терпение. Один из них резко толкнул его в плечо так, что он пошатнулся и упал на камни. Щёку резануло о грубую мостовую, во рту появился металлический вкус крови, но мальчик только моргнул и поднялся, словно ничего не случилось. — Но я ищу дом… — повторил он, будто в ответ на удар. Стражник насмешливо ухмыльнулся, а потом для порядка ещё раз пнул его ногой в бок. — Сказано же — проваливай! Его тело дернулось, но он снова встал, стараясь не показать боли. Щёки порозовели, глаза блестели от слёз, но он упрямо смотрел на ворота, словно всё происходящее вокруг — лишь шум, который не имеет значения. Охранники переглянулись: мальчишка выглядел не как умоляющий, а как странный дурак, не понимающий ни угроз, ни боли. И это раздражало. Они толкнули его ещё пару раз, а потом, чтобы избавиться от назойливого ребёнка, резко отшвырнули прочь, в тень у стены. Он скатился по камням, прижав руки к ребру, и замер. Слёзы выступили на глазах, но он торопливо зажмурился, будто стыдясь их. Несколько минут сидел тихо, не шевелясь, только глубоко дышал, заставляя себя не обращать внимания на боль. Потом поднял голову и уставился на дворец — на холодные башни и яркие окна, где наверняка было тепло. И, словно ни побоев, ни грубых слов не существовало, он начал думать: где же спрятаться, чтобы остаться поближе. .... Голова его будто раскалывалась от усталости — сколько он плёлся сюда по грязным улочкам, а теперь стоял перед громадными воротами, выше которых и в небо не дотянешься. Он присел у каменной стены, прижимая колени к груди, и на мгновение глаза его сомкнулись. …и снова тот голос, мягкий, тянущийся, женский: — Мой малыш… не блуждай один… найди близких рядом с собой… не уходи от них далеко… Он резко дёрнулся, проснулся, потряс головой — и тут же забыл. Лишь чувство, будто что-то надо сделать, осталось внутри, как зуд. Он уставился на ворота, покосился на стены, потом на стражников. «Надо внутрь», — решил он, и губы его вытянулись в упёртую гримаску. Первая попытка была на удивление идиотской: он подошёл к охране и честно сказал: — Здрасте, я ваш новый житель! Я тут жить буду, да? Ответ был коротким и жёстким. Его схватили за шиворот, вытолкали, а вдогонку швырнули пинком так, что он кубарем покатился вниз по каменным ступеням. В глазах у стражника блеснуло презрение: — Катись отсюда, убогий! Он пролежал пару минут, отдышался, поднялся, стёр кровь с губы рукавом. — Ну… ладно, наверное, с парадного не берут, — хмыкнул он, будто сам себе, и поплёлся вдоль стены. Вторая попытка: он нашёл дыру в заборе для доставки товаров и, на четвереньках, с энтузиазмом полез внутрь. Увы, там уже ждали — двое слуг, вооружённых метлами. Они приняли его за воришку и начали бить, крича при этом: — Вонючий бродяга! На помойку иди! Метлы шлёпали по спине и плечам так, что он в конце концов выкатился обратно на улицу, пыльный и оглушённый. Сел у стены, потер затылок. В груди будто колотился барабан. Но улыбка — дурацкая, широченная — снова появилась на лице. — Значит, это тоже не вариант… Он снова задремал на секунду — и снова услышал голос. На этот раз чуть тревожнее: — Близкие… ищи близких… Проснувшись, он опять ничего не вспомнил. Но уже упрямо уставился на стены: — Ну я же сказал, что мне туда надо. Не сдамся! Третья попытка была ещё нелепее: он дождался, пока в ворота заехала телега с сеном, и с довольным видом прыгнул прямо в неё. Почти доехал до двора — но там его выволокли, обсыпали руганью, и кто-то для верности ткнул сапогом в бок. И так раз за разом — он влезал, пробирался, прятался, лез на деревья, пытался шмыгнуть за чужую спину. Каждый раз его находили, пинали, прогоняли. Он отбивался от боли своим упрямым, будто бы радостным выражением лица. Для читателя каждая сцена выглядела тревожно — кровь на подбородке, синяк под глазом, грязь и пыль. Но сам он, казалось, не замечал. Сидя в очередной раз за кустом после погони, он, задыхаясь, прошептал: — Ничего… я ещё раз попробую. И в этом было что-то абсурдно трогательное и пугающее одновременно — будто упрямый дурачок медленно сам себе роет могилу, но делает это с наивной улыбкой.