Вина.

      За ошибки принято прощать, даже за самые масштабные, но для одного существа подобное утверждение – чудеса. Он искренне надеется, что вся жалость к нему – чертова ложь.       Он давно в них не верит. И дело даже не в невозможности волшебства, просто он никогда не примет прощения за совершенные им действия.       А совершил ли их конкретно он? Это не важно. Загадочный мироходец примет на себя роль козла отпущения. Почему? Потому что кому-то держать ответ за содеянное, а ведь он – та самая сломанная деталь, что завершит круговорот "починок". Настолько незначительная, если смотреть глобально, и в то же время настолько важная, что без нее все изменится.       Больше ничего не нужно "чинить", стоит начать с самого начала. Стоит вернуться к истокам. К чему-то, что первый он изменил, перестраивая временную ткань и шкалу.       Безумная идея, наравне с вечной жизнью и идеальной историей. Ничего идеального нет: само доказательство прямо у носа – попытки идеализировать то, что должно оставаться нетронутым, привели к концу Времени и парадоксам.       Если Первый, как и большая часть последующих из парадоксальных веток, считали себя способными найти идеальную ветвь из-за своей особенности, то вот он – жалкий, безбожно ошибающийся анархист, являющийся сборником всевозможных странностей и слабостей.       Безумец, осознанно решивший прервать свою жизнь ради блага Времени. Перепись Мировооздания всегда обходится ценой, а жизнь грешника – прекрасная оплата.       Теплое сердце обвивают горячей кровью некогда сказанные ему слова: "Ты должен исправить ошибки, которые ты совершил." Только к концу приключений Лололошка понял их смысл. Оплата долга не ждет, каждый миллиметр отнимает шанс на перемены.       Боль разносится по телу, когда тысячи "вариантов" из плоти и крови сливаются с ним, разрывают хрупкую оболочку именуемой "междумирцем". С чем бы он сравнил уровень боли? Да в тысячи раз хуже, чем пробить-потолок-уровень-боли. Его будто разбивают и собирают вновь; перебирают детали, прибавляя сложность поношенной вещи. Ха-ха, Джон бы мог посмеяться над его странностью.       Ох... А ведь он никогда не сможет. И это ведь не о том, что Джона, Джодаха, Райи или Окетры уже давно нет. Нет... Не будет никогда Лололошки, все их – любимых друзей, считающимися ему семьей – приключения и жизни пойдут по-другому без его вмешательства.       И тут проявился страх, мимолетный, исчезнувший за долю света. Нет. Лололошке нельзя отступать, зайдя так далеко. Последний гендиректор Организации должен увидеть – все они должны – что другой путь есть. Должны прочувствовать как они ошибались. Хах, и как только этот чокнутый мироходец всегда идет до конца, даже ценой собственного существования? Жаль, что прощаний не будет, кроме его глупых галлюцинаций. Глаза застилают слезы – от безумия, любви и сожалений. По каждому сантиметру огрубевшей кожи проносятся отголоски тревожной парестензии. "Первородные судороги" от боли в стократ усиливают эти удушающие чувства, которыми его подпитывают остальные Лололошки. От такой перегрузки по всему пространству проносятся отчетливые звуки хруста, напоминающие о таких родных, намертво пришитых до самого естества, но вновь обреченных на вечные скитания воспоминаниях.       Ах, а вот и настигает обмораживающий белый. Это не конец, а истинное начало и возвращение к прошлому, которое станет «новым будущем». Тело трещит по швам, напоминая трещины на фарфоровых вазах. Из глаз и губ течет тёмная жидкость – это кровь, но не его привычная ярко-красная, а цвета того самого плаща, что он сошьёт вновь.       Черная жидкость капает вниз, разрастаясь у ног в дерево, будто напоминая о бремени его (их) ошибок. Субстанция разбредается по слегка обмякшему телу легкими паучьими нитями, сплетая чудный временной узор.             Сладкая спокойная улыбка расползается по очаровательному лицу, подчеркивая все тяжести, которые пришлось ему перенести.       Он точно может сказать, что чувствует, как начинает рассыпаться. Смотреть не охота: мерзотная тошнота подкрадывается по горлу, а на языке чувствуется лишь слизь и привкус металла. Но взгляд случайно падает на дрожащие руки – предплечья черные, тьма разрастается дальше, минуя уже и локти. Плоть искажена, схожа на гниющий труп. Не лучшее его состояние когда-либо, но оно и будет последним.       Пространство проносится перед глазами, хоть кроме белого света ничего и нет. Отчасти различимый гул потрескивающей ткани мироздания приводит маленького мироходца в относительное сознание. Он чувствует, всегда чувствовал колебания Пространства; знает, что оно сшивается вновь.       И тут пред глазами встает та самая фигура, которую он ждал всегда. Неосознанно следуя планам другого, тихонько убивая лишь своим существованием. Морозный, трепетно радушный друг, Смотрящий.       – Я отдал долг... Да? – проговаривают бледные губы, обращая слова героя в подобие исполнения "последней воли". Чёрные от жидкости зубы скалятся в задористой ухмылке, выставляя на показ последнюю ложь умирающего существа. Никогда толком не сожалеющем о выборе, который сделан ради друзей. Годы притворства дают своё – ложь становится его новой правдой.       Его оскалистая улыбка пропадает, когда глаза становятся еще темнее, теряя свой и до того тусклый блеск. Он испустил свой последний вздох уже давно, но так и не оторвал взгляд от фигуры в тёмном «млечном» плаще. Мирские желания млекнут, стоит лишь осмотреть изменения в том самом плаще: грубые заплатки исчезли, а мелких дырок и вовсе нет. Даже самые античные просветы пропали с ткани навсегда, лишь нити строчат новые прекрасные ряды, радуя и чаруя взгляд. ***       Мягкость пелены Матери приходит напоследок, обволакивая, вознося в сад сладко-греховных песен Гесперид. Его настоящая улыбка будет дарована Вечности, у которой будто и нет чувств, лишь тонкие проблески неистовой заинтересованности и томной тоски.

Спустя годы оскалистых, заливных и лживых улыбок, проступила та, что была спрятана под всеми существующими замками его странной души.       "Я так устал..." – проносится в голове аномалии. Его силуэт не двигается, оставаясь прежней живой статуей, что давно не может сделать и шагу. Темные пульсирующие прожилки, напоминающие высохшие ветки винограда, всё больше погружают мальчишку в мир сладких грёз Кали.       "Я рад, что мне пора на покой. Отдых..." – и глаза мироходца наконец закрываются. Коррозия давно покрыла все его тело чернью, остаток сил уходил на прощание с единственным вечным по своей натуре существом, которое его не забудет. Никогда.       Время помнит всех.       Время догоняет всех.       Но Время нельзя догнать.       У Времени нет срока, лишь Путь.       Время не ждет – идет вперед.       Но в этот раз – лишь в этот раз – Оно подождет.       Белый свет вновь осветил все. Последняя «завеса» испарилась в один миг прямо перед началом нового. Прекрасный тихий мир, ещё необременённый "сюжетом", приветливо встретил Время. На детской качели лежали слегка исцарапанные и обшарпанные солнцезащитные очки.       "Я пр0щ@ю т3бя..." – кротко проговорил Надзиратель, обращаясь к обладателю тех самых очков. Рука так и потянулась к ним сама – те звали кого-то.       "Только в этот раз я спасу тебя."       Очки исчезли. Время унесло их, а вместе с ним началась новая история. Вот только разыгралось ее начало совершенно не так, как в прошлый раз.       Невозможный мироходец еще появится, но его роль будет другой.