Ход.

             Жизнь – это не игра, но для него она всегда была цено́й. Она являлась едкой ставкой в безвыходной ситуации, которая всегда висела на волоске от его "конечной пропасти". Заразой, что всегда держала его в цепкой паутинке, никогда не отвечая на просьбы и мольбы. Он мечтал всегда о другой, более мирной судьбе для такого неплохого мальчишки, как он.       Но та никогда не разрешала менять всё назад и повторять другой исход, пока он её не сломил.       В этот раз... итог будет другим – нежный взгляд Судьбы успокоит его, заменяя всю любовь экстримом и долгом. Долгом, что лишь кровью возращается, и новой жизнью полной странных обязательств.       А если не захочет? Если воспративится порядку? Неужто с Мирандой захочет сыграть в безумную гонку? Хм, узнает он тогда о гневе и печале Божьем, прочувствует последствия от фактумов своих. Или...уже познал?

***

            Слезы Ра прервутся в Риме,             Новый мир увидит взор.             Ксеновалом будет некий Тот,             Что однажды по ошибке всю судьбу себе пророк.             Плачем делу не поможешь,             Но вот пеплом – Старцу мир найдешь.

***

      Холодное пространство окутывало всё. Загадочая местность обуривалась колющим морозным зноем, создавая иллюзию хоть каких-то свойственным другим материям границ. Вечный белоснежный свет обволакивал каждый сантиметр просторов, властвуя в своей породе среди проблесков серости. Здесь нет ставней или же металических прутьев, нет визуальных ограничений, лишь едва заметные переходы среди «зон присмотра‎»‎ в этих дебрях снежной пустыни. При полном отсутствии живых существ, по всему пространству вечно странствовал глухой и неразборчивый шёпот, который спокойно смог бы свести с ума любого. Немаловажной диковинкой сей завораживающей светлины были дымчатые "живые узоры", которые, подобно римским капителям, придавали минималистичную изюминку в этом монохромном мире. Фантомность и отчуждение, будто всё и ничего одновременно вливается в общую брагу Квасира – вот, что представляла из себя Тюрьма Времени.       Для большинства это место выступает "истинной" смерти, а для глупого воплощения хаоса – домом. Неизменным домом, который никогда от него не откажется. Острая сторона ножа, которую шкодник выбрал сам, чтобы чувствовать....чтобы чувствовать себя живым.       Шорох одежды разносится по пустынному месту Тюрьмы, пока маленькая фигура выходит из портала вслед за богом. Как только раздался первый шаг младшего хозяина, весь шёпот и миражные движения застыли, напрягшись. Пусть их дом и представляет собой временную тишину, но это лишь до тех пор, пока ребёнок не начнёт свою повесть "О моя великая обида!".       – Да ладно тебе! – возмущается и стонет обладатель пушистых волос. От собственного возмущения мальчик невольно напоминает сычика после неудачной охоты.              "Взгляд Смотрящего ничего не выражает"              В ответ на строгое игнорирование следует лишь приглушённое агресивное хмыканье. Словно в такт недовольства, звуки ходьбы Смотрящего уносятся всё дальше и дальше. Бог идёт, не оглядываясь лишний раз назад, к своему посту – точке, откуда он должен наблюдать за Путём.       – Скажи ему! Мы не его слуги!       – Уагх! – рычит маленький гремлин, присаживаясь (скорее плюхаясь на пол) рядом с ним. – Это несправедливо! Я не хочу торчать тут следующую дюжину карасов, пока вновь не будет найдено гнездо Кевралов!       Раздражение мальчишки так и льётся с его неотёсанных губ, подчёркивая возбуждённое состояние ещё и окровавленными рукавами одежды. Яростный огонёк в зеницах пылает ярче любого праздного Дугжууба. Но такая реакция и сиюминутное требование никак не раздражают бессмертного бога. Всё-таки повезло ему, что капюшон и сама анатомия его вида позволяют скрывать веселье.       [– М-м-м.]       – Не хмыкай мне тут!       [Взгляд Смотрящего вопрошает, не пора ли малышу отдохнуть от гонки?]       – Смотрящий, нет. Я не собираюсь опять торчать тут неизвестно сколько! Тут скучно!! – продолжает маленькое нытье юный первопроходец. Такие напористые нарекания не только забавляют, но и отлично заполняют тишину сердца Великого и наполняют радостью всю Тюрьму Времени.              – В прошлый раз ты говорил, что я смогу выбираться наружу каждое твоё поручение и ещё дополнительные разы, когда заскучаю! Я даже вне заданий выполнял твои просьбы, так что я заслужил право на отдых там, где хочу!       – СКАЖИ!       – Эй, ты меня вообще слушаешь? – немного сменяет свой фокус внимания маленький оратор, всё еще лёжа на полу у подола Времени. От раздражённости, он ловко приподнимает подол необычной ткани, заглядывая под темный плащ. Но его дейстивия не дали нужную ему ответку, он заметил лишь искосые взгляды на пару секунд, что глядели одновременно всюду.       Такая несуразица (по мнению юного маньяка) абсолютно не справедлива! И именно подобная мысль окончательно выбивает Лололошку из колеи здравого смысла и всеощепринятого порядка.       – Надо было сбежать, как в прошлый раз, – бурчит себе недовольно сын, не наблюдая никакой конкретной реакции от "родителя". Внезапная мигрень нагнала его.              – Блять, надо было бы послушать их и раздробить всё к чертям.       И тут он получает ту отдачу, которую хотел видеть. Наконец-то внимание полностью приковано к нему. Щупальца вновь хватают его тело, подвешивая вниз головой, пока хищный взгляд глядит ему прямо в душу. Резкий перепад (а может и истощение после битвы) немного расбалансировал его виденье, что голова слегка закружилась. Вот откуда ему надо было знать, что нужно тренеровать вестибулярный аппарат?       Фиксация настолько сильна, что Лололошка и не думает пытаться вырваться, когда наконец достиг чего-то. Чего-то поистине ужасающего.       – СКАЖИ ЕМУ! СКАЖИ ЕМУ ВСЁ!       [– Повтори, – холодно вопрошает Смотрящий.]       – Л-ладно, ладно... Это не совсем то, что я хотел, – приглушенно шепчет здравая часть мальчишки, предлагая отступить. Но кто он такой, чтобы отступать сейчас? Интуиция и безумство заставляли разрываться на части. Интуиция хотела спрятаться от гнева родителя, а безумство – выступить против. Безумство побеждало.       Вздрог от холода и ужаса сковывает мышцы воплощения Одиссея, чьи глаза не отрываются от Тьмы напротив. Упрямство достойное глупца продолжает сочиться из ребёнка. Глаза младшего глядели все более убийственно, что было неправильно, и эта неправильность была замечена Смотрящим ещё в ту первую агрессивную битву.       [– Вот маленький упрямец], – проговорил Время, сощурив свои белые глазки-щёлочки ещё сильнее. Он аккуратно следит за любыми вздрагиваниями лицевых мышц "воспитаника", словно хищник, что после месяцев голода загнал успешную добычу.       Но Время всё никак не отпускает мироходца. Прошла уже целая вечность с его принудительного повешения (по крайней мере, заключённому так казалось) и мелкому непоседе окончательно осточертело притворятся воблером. До этого далёкий прерывистый шёпот становился всё ближе и ближе. В какой-то момент он настолько приблизился, что по ощущениям Лололошки просочился в самый мозжечок. Внутреннее нашёптывание всё больше раздражало нервы, подговаривало и разжигало мнимую жажду освобождения у Лололошки. От такого напора пальцы, практически несжатые щупальцами, нервно подёргиваливались, слегка царапая огрубевшую кожу.               Переизбыток чувств, сильные скачки внутричерепного давления, и вот маленький дикарь отвратительно заскрежитал зубами, тем самым придушая желание вгрызться кому-то в глотку. Ему это нужно...ему это просто необходимо! Нет, он больше не может терпеть, не может сдерживать свой инстинктивный порыв! Резкий адреналиновый скачок стал последней каплей в затуманеном разуме. Из глотки человеческого воблера раздался истошный, пробирающий до дрожи крик. Рык из открывшейся пасти разнёсся по всему светлому павильону, в то время как щупальца постепенно начали приближать лицо упрямца прямо к ужасающему рту.       – РРРАААВР! – разносится ответ – тоже рык – на такую наглость в сторону маленького мясника. – НЕ СМЕЙ НА НАС РЫЧАТЬ!       Пространство застыло в ожидании развязки, возможно, незабываемой битвы между Хранителем и подчинённым. Тяжёлое дыхание вырывалось клочьями, красные пятна начинали появляться на лице малыша. Злоба уходила быстро – источник гнева иссякал.       И затем напряжение улетучивается, будто его и не было.       – Отпусти меня. Сейчас же. – продолжает злиться ребёнок, что безуспешно шевелится в коконе чёрных загадочных отростков. Томные и безумные глаза нахохлившегося сычика пусть и могут напугать, но на деле являються лишь его собственным «паттерном безопасности»‎ . Но вот и жуткий взгляд тёмных глаз сменился на привычный – всё тот же глупый мальчишка, что теперь всецело принадлежит ему.       Не теряя своего веселья, щупальца также быстро его отпустили, потешаясь над визгом малютки. Поддерживая его до тех пор, пока не убедились в сохранности их маленького сокровища.       [– Скучно? – повторяет претензию Смотрящий. – Сыграй в шах.]       – Чего? – растерянно спрашивает "Геракл".       Но воплощение Времени больше не повторяет, оно ждёт решения у некогда "смертного". Ожидает, когда волна замешательства пройдёт, и хитрый ум включится. Ребёнок с озадаченностью соглашается на игру.       Подойдя к раскрытой доске – полю игры – помощник Времени замечает еще игроков. Это были четыре пары парящих рук, странно взрослые, хотя явно младше него. Прекрасный носик жмурит мордашку, от чего Богу хочется хихикать.       – И что? Мне играть с ними?       [– Да.]              – Но они меня не знают.       [– И? Что тебя смущает, дитя?]       – Как мне играть с теми, кто меня не знает? Они ведь не должны узнать обо мне. Янус, ты всегда именно это и говорил.       [– Верно, они и не должны знать, что ты играешь с ними... Просто... побудь неизвестной переменной.]       – ХМ?       [– Я... я разрешаю сыграть, но лишь один раз.]       – Ох! ОХ! – радостный визг раздался по пространству. От такого количества дофамина малыш даже выронил предоставленные ему фигурки.       – Спасибо! Спасибо, Янус!       [– Мгм, – вымолвила удаляющаяся фигура и напоследок произнесла: – Я вскоре вернусь, так что займись освоением нового и подожди меня, хорошо?]       – Мгм! – повторил за наставником уже увлечённый игрой Лололошка.       Время исчезло из Тюрьмы, оставив в тёплых стенах подопечного, направляясь к насущной проблеме. Проблеме не настолько масштабной, вовсе нет, совсем маленькой проблеме, требующей его присутствия.       А тем временем, новая переменная была выбрана. Детские руки держали маленькую фигурку из пластичной лёгкой глины. Она - некогда полностью белоснежный чистый холст - приобретала всё более причудливые и разнообразные метаморфозы в руках юного мастера.       Белая глина вытягивалась и ломалась в нужных местах, подчёркивая характерные природные изгибы будущего шедевра. В то время как обладатель Плаща творил что-то невероятное, глина под его указку словно оживала, окрашивалась и парила в танце жизни. Неровные сгибы постепенно выравнивались аккуратными мазками пальцев, оставляя за собой гладкую очаровательную основу.       Каждый элемент, каждый бугорочек был под чётким и неустанным контролем, но теперь непревзойдённое произведение искусства готово. Высокий человек, мужчина, красовался на шрамовитой ладошке. У него были каштановые непослушные волосы, несколько шрамов тут и там, белоснежное пальто и безупречный стиль. Рука крепко держала странной формы меч, который он вырезал маленькой фигурке из остатков древесины, что у него оставалась в резьбном наборе. Неровный меч, искрящийся всеми оттенками бирюзы и синего, что заставил бы даже самую вычурную сороку остановиться посреди полёта.       Но главной вещью образа были они - очки.       Прекрасные оранжевые очки, что скрывали тёмные глаза мужчины, точно такие же чёрные, как и у него самого.       – Я назову тебя JDH.