Макс соглашается «прогуляться» с Дином

      — ...В другое место? — переспрашивает Макс, и в её голове проносится вихрь из образов: тёмная аллея, дешёвый мотель, чужая квартира. Но потом она смотрит на него — на эту смесь бравады и странной, почти отцовской заботы, на глаза, в которых читается усталость от чего-то такого, о чём она не знает, и на ту самую искренность, которую она успела почувствовать за то время, что уже его знает. Он не врет. Он может быть опасен, может быть чокнутым, но он не лицемер и не подлец. И ей вдруг до боли захотелось этой простоты, этого побега от всех своих проблем хоть на одну ночь.       Решение пришло внезапно, раньше, чем успел включиться внутренний цензор.       — Ладно, — выдыхает она, и её собственный голос звучит для неё чужим. — Почему бы и нет? Только... — она тычет пальцем в его грудь, — никакой своей святой воды рядом со мной. Договорились?       Лицо Дина проясняется, и на нём появляется та самая сногсшибательная ухмылка, которая свела её с ума ещё в кафе. Он делает вид, что застёгивает молнию на губах.       — Слово охотника. Только виски и... — он замирает, вовремя спохватившись.       — И что? — подлавливает его Макс, уже чувствуя, как тревога отступает, уступая место азарту.       — И приятная компания, — исправляется он, с наигранной галантностью указывая рукой по направлению к выходу. — Милости прошу, мисс.       Он расплачивается наличными, оставляя Бадди щедрые чаевые, и они выходят на прохладный ночной воздух. Дин не пытается взять её за руку, идёт чуть впереди, проверяя улицу. Его походка меняется — из расслабленной барной становится собранной, почти крадущейся. Он ведёт её не к своей «Шевроле», припаркованной неподалёку, а пешком, сворачивая в переулок между двумя складами.       — Эй, а где же романтичная прогулка под луной? — ехидничает Макс, хотя её снова начинают щемить знакомые тиски страха. Она крепче сжимает в кармане пустую бутылку от пива, которую так и не выпустила из руки.       — Луна сегодня как-то не в настроении, — бросает он через плечо. — А вот тот самый «другой вид» — прямо здесь.       Он останавливается перед неприметной металлической дверью, достаёт из кармана ключ-бабочку и вставляет его в замочную скважину. Дверь со скрипом открывается, впуская их в полную темноту.       — Серьёзно? — не удерживается Макс. — Ты ведёшь меня в подвал? После всей этой истории с подозрениями?       Дин щёлкает выключателем. Включается тусклая лампочка без абажура, освещая узкую бетонную лестницу, ведущую наверх.       — На крышу, умница. Лучший вид на городской парк и самое уединённое место в радиусе пяти миль. Я тут иногда... думаю.       Макс, чувствуя себя немного глупо, следует за ним по ступенькам. Он отпирает ещё одну дверь наверху, и они выходят на плоскую, заставленную ящиками и старыми антеннами крышу. И вот тут он не солгал. Отсюда открывался потрясающий вид на спящий город, на тёмные кроны деревьев парка, подсвеченные редкими фонарями, и на далёкие огни магистрали.       Дин снимает свою кожанку и расстилает её на каком-то чистом ящике, жестом предлагая ей присесть. Садится рядом, но на почтительном расстоянии, достаёт из внутреннего кармана ту самую фляжку.       — Расслабься, для себя, — говорит он, откручивая крышку. И после паузы, глядя куда-то вдаль, добавляет: — Спасибо, что поверила. Немногие решаются.       — Я не поверила в твоих демонов, — поправляет его Макс, снимая куртку. Ночь действительно была свежей. — Я поверила тебе. Есть разница.       Он оборачивается, и в его взгляде она видит что-то новое — не похоть, не насмешку, а уважение и лёгкое удивление.       — Это даже круче, — произносит он тихо и отпивает из фляжки.       Они сидят молча несколько минут, слушая ночь. И это молчание — не неловкое, а общее, разделённое. Макс чувствует, как наконец-то отпускает все зажимы: страх за отца, тоску по дому, ужас перед необходимостью восстанавливать документы.       — Знаешь, а мохито — это отстой, — вдруг говорит она в тишину.       Дин фыркает, и его смех на этот раз не колкий, а тёплый и искренний.       — Ну наконец-то! Я уж думал, ты так и будешь до последнего стоять на своём. — Он протягивает ей фляжку. — Попробуешь? На этот раз без скрытых мотивов. Просто виски. Макс колеблется секунду, потом принимает фляжку. Жидкость обжигает горло, но согревает изнутри.       — Нормально, — выдыхает она, возвращая её.       — Нормально? — возмущается он. — Это же выдержка двенадцать лет! Это как минимум «божественно»!       Она смеётся, и это смех настоящий, лёгкий, которого не было давно. И видит, что он смотрит на неё не отводя глаз, и его улыбка теперь совсем другая — без намёка на шкодливость, мягкая и какая-то... уставшая.       — Что? — смущается она.       — Ничего. Просто редко кто может так смеяться после всего, через что тебе пришлось пройти.       И в этот момент Макс понимает, что приняла абсолютно правильное решение. Пусть всего на одну ночь.