Они продолжают

      Он отставляет фляжку в сторону и поворачивается к ней. Движение уже не стремительное, не охотничье, а скорее нерешительное. Он медленно, давая ей время отпрянуть, проводит пальцами по ее щеке, отводя прядь волос, упавшую на лицо. Его пальцы шершавые, в царапинах и ссадинах — руки рабочего, солдата, человека действия. Но прикосновение на удивление нежное.       — Ты уверена? — его голос низкий, почти шепот, который теряется в ночном воздухе. — Последний шанс сказать «нет» и с позором ретироваться.       Вместо ответа Макс сама закрывает расстояние между ними. Ее губы находят его — неловко, торопливо. В этом поцелуе нет никакого мастерства, только жажда — забыться, почувствовать что-то настоящее, пусть и мимолетное. Он отвечает сразу, без колебаний. Его руки скользят по ее спине, притягивая ее ближе. Пахнет кожей, дорожной пылью, виски и чем-то неуловимо металлическим — оружием, может быть.       Он глубже впускает ее в поцелуй, и она чувствует вкус виски на его губах, тот самый, «божественный», двенадцать лет выдержки. Ее собственная голова идет кругом, но уже не от алкоголя. Все ее тревоги, все мысли о документах, о посольстве, о будущем — все это уплывает куда-то далеко-далеко, оставляя только здесь и сейчас. Только холод ночного воздуха на коже и жар его рук под ее тонкой блузкой.       Он отрывается от ее губ, его дыхание горячее у нее в шее.       — Здесь холодно, — хрипит он. — Мы можем вернуться вниз. У меня есть комната в мотеле неподалеку. Не пятизвездочный, но крыша не протечет.       Макс кивает, не в силах вымолвить слова. Ее пальцы вцепляются в толстую ткань его рубашки, словно она боится, что он вот-вот исчезнет, растворится в ночи, как призрак.       Он берет ее за руку, и они спускаются по темной лестнице. На улице он не отпускает ее ладонь, и они почти бегут по пустынным улицам, давясь смехом, как два подвыпивших подростка, сбежавших от родителей. Ее сердце колотится где-то в горле, и это прекрасное, пьянящее чувство свободы.       Мотель и правда оказался дешевым, пахнущим хлоркой и старыми коврами. Дин щелкает замком, и дверь открывается, являя стандартный номер с двумя односпальными кроватями, одна из которых завалена чемоданами, стопками книг и какими-то странными железными приспособлениями.       — Прости за бардак, — он сгребает все это с кровати и швыряет в угол. — Командировка затянулась.       Макс прислоняется к косяку двери, наблюдая, как он суетится. В свете желтоватой лампы он кажется более уязвимым, менее уверенным. Она видит усталость в уголках его глаз, напряжение в плечах.       — Охотник за привидениями, — говорит она тихо, и в ее голосе нет насмешки, только констатация факта.       Он оборачивается, его взгляд становится серьезным.       — Да, Макс. Охотник. И это не игра.       — Я знаю, — она отталкивается от косяка и делает шаг внутрь. — Сегодня я не хочу об этом думать.       Он понимающе кивает. Ему этого тоже достаточно.       Он застегивает на двери цепочку, и этот щелчок звучит как точка невозврата. Потом гасит свет, и комната погружается в полумрак, освещенная только неоновой вывеской за окном, которая отбрасывает на стены красноватые блики.       Он подходит к ней, и теперь нет никакой спешки. Его пальцы медленно расстегивают пуговицы на ее блузке, его губы снова находят ее губы, но на этот раз поцелуй долгий, исследующий, полный немого вопроса и такого же немого ответа.       Она помогает ему снять его клетчатую рубашку, и ее ладони скользят по его спине, по шрамам и живой, горячей коже. Каждый шрам — история, о которой она никогда не спросит. И он не расскажет.       Он снимает с нее остатки одежды с почти благоговейной осторожностью, словно боится повредить. А потом его руки, его губы на ее коже, и она перестает думать вообще. Существует только это — тяжесть его тела, шепот ее имени, прерывистое дыхание, красный неоновый свет на потолке и ощущение, что на эту одну ночь она нашла ту самую, потерянную где-то точку опоры.       Позже, когда комната наполнится тишиной и ровным дыханием, он будет лежать на спине, а она — прижавшись щекой к его плечу, слушая стук его сердца. И он обнимет ее, притянет ближе, и его рука будет лежать на ее талии с неожиданной, почти отчаянной нежностью, словно он боится, что она исчезнет с первыми лучами солнца.       И перед тем как сморит ее сон, она поймает себя на мысли, что это самое безопасное место, где она была за все эти долгие и бесконечные недели. Руки сумасшедшего охотника за привидениями. Ирония судьбы.