Иногда Макс охотится сама, и не всегда это проходит удачно

      Тишина в подвале дома по соседству была густой, липкой, пропитанной запахом сырости и чего-то кислого, сладковатого, что щекотало ноздри и заставляло сжиматься желудок. Марина медленно спускалась по скрипучим ступеням, сжимая в потной ладони не нож и не дробовик, а тяжелую монтировку — первое, что подвернулось под руку в гараже.       Она не планировала этого. Совсем нет. Но старая миссис Хиггинс с третьего этажа плакала у нее на кухне, рассказывая, как ее кот, толстый рыжий Барнаби, не возвращается уже третью ночь подряд. И как по всему дому по ночам стал раздаваться странный шепот — нечленораздельный, ползущий из вентиляции.       Дин и Сэм были за три штата, глухи на телефон. А шепот, по словам миссис Хиггинс, сегодня стал громче. И в нем проскальзывало ее имя.       Это было уже слишком. Это было у ее порога.       Фонарик выхватывал из мрака груды старого хлама, паутину, густую, как вуаль. Шепот был слышен и здесь — тихий, будто множество голосов переговаривается за стеной. Он исходил от старой угольной печи, давно не работавшей.       Марина, стиснув зубы, подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Она была не героем. Она была испуганной девушкой с монтировкой в дрожащей руке. Но за ее спиной была плачущая старушка и ее пропавший кот.       — Эй! — крикнула она, и ее голос прозвучал неуверенно и глухо в подвальной тишине. — Выходи! Или... убирайся!       Шепот стих. На секунду воцарилась полная тишина. И тогда из жерла печи, с противным шуршащим звуком, выползло Оно.       Это не было похоже ни на что, что она видела или могла представить. Бесформенный сгусток тени, лишь отдаленно напоминающий не то гигантского слизня, не то гнездо змей. Оно переливалось в свете фонаря, и в его глубине мелькали огоньки — как глаза, но не глаза. А шепот теперь исходил прямо от него, нашептывая что-то ужасное, чужое, леденящее душу.       Марина отшатнулась, споткнулась о ящик и упала на спину. Фонарик вылетел из руки и покатился, свет закрутился безумным карнавалом по стенам. Монтировка с грохотом отскочила куда-то в темноту.       Тень надвинулась на нее. Холодный, студенистый щупалец, больше похожий на поток ледяной грязи, коснулся ее ноги. Боль была не физической, а ментальной — в голову хлынули образы одиночества, отчаяния, страшной, всепоглощающей тоски. Она закричала — не от страха, а от этого чужого ужаса, который заливался внутрь нее.       Она отползла назад, ударяясь спиной о стену. Ее рука наткнулась на что-то холодное и округлое — старый, ржавый баллон с краской. Не думая, схватив его обеими руками, она изо всех сил швырнула его в сгусток.       Баллон угодил точно в центр массы и разорвался. Белая масляная краска брызнула во все стороны, смешавшись с тенью. Существо взвыло — высоко, пронзительно, нечеловечески. Шепот превратился в визг. Оно затрепетало, съежилось и, оставляя за собой мерзкий слизистый след, стремительно отползло вглубь подвала, в щель в полу, и исчезло.       Тишина. Снова тишина, теперь оглушительная. Свет фонаря, упершись в стену, освещал только брызги белой краски на полу и стенах, похожие на следы гигантской кисти.       Марина сидела, прислонившись к стене, вся дрожа. По ее щеке текла кровь из рассеченной при падении брови. Нога, которую коснулось существо, была ледяной и онемевшей, а в голове звенело от эха того чужого отчаяния.       Она кое-как доползла до фонаря, поднялась на дрожащие ноги и, почти не помня себя, выбралась на улицу. Ночь показалась ей неестественно яркой и громкой.       Дома, глядя на свое бледное, перепачканное кровью и краской отражение в зеркале ванной, она поняла всю глубину своей глупости. Она едва не погибла. Из-за чего? Из-за кота? Из-за желания доказать что-то себе? Или им?       Она кое-как зашила рану над глазом — руки дрожали, швы вышли кривыми, останется шрам. Ногу оттерла спиртом до красноты, пытаясь согреть и стереть то ледяное прикосновение.       Утром она позвонила Дину. Он сорвался с места и был у нее через двенадцать часов, пыльный, невыспавшийся, с безумными глазами.       Увидев ее лицо, он не стал ругаться. Он просто подошел, обнял ее так крепко, что у нее хрустнули ребра, и долго не отпускал.       — Идиотка, — прошептал он ей в волосы. — Дорогая, безумная, глупая идиотка.       Потом он спустился в тот подвал, нашел слизь, взял пробу, долго сверялся с книгами. Вечером он сказал ей, выдохнув:       — Фантом-пожиратель. Питается страхом и тоской. Обычно привязан к местам убийств. Ты его... облила краской. — Он фыркнул, не в силах сдержать улыбку. — Это гениально. И безумно. Больше не делай так. Никогда. Позвони мне. Я буду орать, ругаться, но я приеду. Поняла?       Она кивнула. И поняла, что поняла не совсем. Она поняла вкус своего страха. И вкус победы над ним. Это было опасно. Это было страшно. Но это было ее. Ее отпечаток. И ее выбор. Пусть и не самый умный.