Иногда охоты Макс заканчиваются ещё более неудачно

      Тишина в квартире была обманчивой. Алексей Максименко, убаюканный телевизором в своей комнате, не слышал сдавленных всхлипов дочери, доносившихся из ванной. Не видел, как бледное, залитое слезами и потом лицо Марины отражалось в зеркале, искаженное гримасой боли.       Она проиграла. Не монстру, не призраку. Собственной глупости. И собственной жестокости того мира, в который она так самонадеянно полезла.       Это была не гремучая кошка и не фантом. Это был дух, привязанный к старой детской коляске на свалке за районом. Местные подростки рассказывали страшилки, что она сама катится по ночам. Марина решила проверить. Решила, что справится.       Не справилась. Защитный круг, нарисованный солью из пачки, которую она носила в кармане «на всякий случай», оказался слишком неровным, слишком прерывистым. Дух — озлобленный, темный сгусток энергии ребенка, погибшего здесь десятилетия назад — рванулся не на нее, а в нее.       Не вселение. Не одержимость. Просто... удар. Волна леденящей ненависти и боли, которая отшвырнула ее, как тряпичную куклу, о ржавый каркас разбитого автомобиля. Ребра отозвались тупой, тошнотворной болью. Что-то хрустнуло в запястье, когда она пыталась смягчить падение.       Она кое-как доплелась до дома, прижимая руку к боку, каждый вздох отдаваясь огнем в груди. Отец был уже дома. Пришлось улыбаться, говорить, что просто устала, и запираться в ванной.       Теперь она смотрела на свое отражение. На огромный, проступающий синяк на боку, на неестественно вывернутую, опухшую кисть. Паника подступала к горлу комом. Больница? Невозможно. Вопросы, документы, деньги... Отец... он все поймет. И сойдет с ума от беспокойства.       Дрожащей здоровой рукой она достала телефон. Набрала номер. Не Сэма — его рациональность была невыносима сейчас. Набрала Дима.       — Привет, красотка, — его голос прозвучал расслабленно, он был за рулем, слышался гул двигателя. — Соскучилась?       Она не смогла вымолвить ни слова. Только короткий, сдавленный всхлип вырвался наружу.       — Макс? — его тон сменился мгновенно. Стал острым, собранным. — Где ты? Что случилось?       — Д-домой... — выдавила она. — Ванная. Папа... не должен знать.       Он не стал ничего спрашивать. Только бросил Сэму, сидевшему рядом: «Держись, брат» — и она услышала, как двигатель «Импалы» взревел на всю громкость.       Они были через двадцать минут. Дверь открылась так тихо, что она не сразу поняла. В отражении в зеркале за ее спиной возникли две крупные фигуры, заполнившие собой все пространство маленькой ванной. Дин, бледный, с перекошенным от беспокойства лицом. Сэм — с сумкой, куда больше и профессиональнее ее самодельной аптечки.       — Господи, — выдохнул Дин, увидя ее.       Сэм, не теряя ни секунды, молча подошел, его пальцы — удивительно нежные для его размера — осторожно коснулись ее запястья, потом ребер. Она закусила губу, чтобы не закричать.       — Вывих, — тихо констатировал Сэм. — И, похоже, трещина, возможно два ребра. Нужен рентген.       — Нельзя, — прошептала она. — Папа...       Дин сжал кулаки, его взгляд метнулся к двери, за которой был слышен голос диктора по телевизору.       — Понял. Тихая работа. Сэм?       Они действовали молниеносно и беззвучно, как хорошо отлаженный спецназ. Сэм достал шприц с обезболивающим, укол был быстрым и точным. Пока лекарство действовало, Дин встал на стражу у двери, прислушиваясь к звукам из комнаты отца.       Потом началось самое сложное. Сэм, с сосредоточенным лицом хирурга, вправлял запястье. Марина впилась взглядом в потолок, сдерживаясь, чтобы не застонать. Хруст показался ей оглушительно громким.       — Все, — тихо сказал Сэм, уже накладывая тугую повязку. — Ребра... туго перевяжем. Обездвижим. Обезболивающее будем колоть, пока не срастется. — Он посмотрел на нее строго. — Ты понимаешь, что это опасно? Могло быть хуже.       Она кивнула, не в силах говорить. Боль отступала, сменяясь теплой волной лекарства и стыда.       Дин подошел, когда Сэм закончил с перевязкой. Он взял ее здоровую руку, сжал так, что кости затрещали.       — Никогда. Слышишь? Никогда больше. Ты звонишь. Мы приезжаем. Мы делаем работу. Ты... — он задохнулся от ярости и беспомощности, — ты просто будь в безопасности.       Из комнаты послышались шаги. Алексей, видимо, пошел на кухню попить. Все трое замерли. Дин и Сэм переглянулись, их глаза выдали единственную мысль: эвакуация.       Сэм быстро собрал все следы — упаковки, вату, шприцы. Дин подхватил Марину на руки — легко, несмотря на ее протесты, — и вынес ее из ванной прямо в ее комнату, уложил на кровать, накрыл одеялом.       — Спи, — приказал он шепотом. — Скажешь, что простыла. Все будет хорошо.       Они исчезли так же тихо, как и появились. Через минуту под окном взревел и затих двигатель «Импалы».       Алексей Максименко, заходя в комнату дочери со стаканом воды, увидел только бледную, сонную Марину, кутающуюся в одеяло.       — Простыла, пап, — прошептала она хрипло.       Он потрогал ее лоб — холодный. Вздохнул, поправил одеяло и ушел, прикрыв дверь.       Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя тугие бинты на груди и странную легкость в запястье. Они пришли. Они помогли. Они не читали мораль. Они просто... исправили. Как чинят сломанный механизм.       И в этом не было унижения. Была лишь страшная, всепоглощающая уверенность, что они — ее тыл. Ее стена. Даже когда она сама лезла на рожон. Особенно тогда.       Она заснула с мыслью, что в следующий раз... в следующий раз она все-таки позвонит первой. Чтобы не видеть такого ужаса в его глазах.