Иногда Дин стыдится того, что случилось в Аду

      Тишина, наступившая после возвращения, была обманчивой. Она была не мирной, а тяжелой, налитой свинцом. Дин вернулся не просто из небытия. Он вернулся из ада. И принес его с собой.       Он не говорил об этом. Отшучивался, хмурился, уходил от вопросов. Но ночи выдали его с головой.       Первый раз Марина проснулась от сдавленного, животного рычания. Она побежала в гостиную, где он спал на диване. Дин метался в кошмаре, его тело было покрыто холодным потом, мышцы напряжены до предела, лицо искажено гримасой нечеловеческой муки. Он не кричал. Он стонал — тихо, хрипло, как раненый зверь.       — Дин! — она тронула его за плечо.       Он отшатнулся так резко, что едва не свалился с дивана. Его глаза, широко раскрытые, были полны чистого, немого ужаса. Он не видел ее. Он видел что-то другое.       — Не надо... отстань... прошу... — его голос был слабым, детским шепотом, полным мольбы. Он забился в угол дивана, дрожа всем телом.       Она не понимала. Она просто села рядом, не решаясь прикоснуться снова, и ждала, пока кошмар отпустит его. Он пришел в себя минут через десять. Стыдливо отводя глаза, пробормотал что-то про «плохую еду» и ушел умываться.       Но это повторилось снова. И снова. Иногда он просыпался с чужими именами на устах — мольбами о пощаде, которые он, судя по всему, когда-то отвергал.       Он стал замкнутым. Уходил в себя, мог часами сидеть, уставившись в стену, абсолютно безучастный ко всему. Его знаменитая ухмылка стала редкой и какой-то хрупкой, не достигающей глаз.       Однажды вечером Сэм попытался завести разговор о новом деле. Дин резко, почти грубо оборвал его:       — Отстань, Сэм! Не сейчас!       Сэм отпрянул, удивленный и задетый. Дин увидел его лицо, и его собственное исказилось от боли. Он встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью.       Марина нашла его на заднем крыльце. Он сидел на ступеньках, сгорбившись, с пустой бутылкой пива в руках.       — Он не виноват, — глухо проговорил Дин, не глядя на нее. — Это я... я просто не могу.       — Не можешь что? — осторожно присела она рядом.       Он долго молчал, сжимая и разжимая бутылку.       — Они кричали, Макс, — выдохнул он наконец, и его голос был безжизненным, плоским. — Все время. И я... — он сглотнул, — я заставлял их кричать еще громче.       Она замерла, не понимая.       — Кто? Демоны?       Он горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого рыдания.       — Нет. Не демоны. Души. Такие же, как я. Просто... попавшие туда раньше. А я... — он посмотрел на свои руки с таким отвращением, будто они были по локоть в крови, — я был тем, кто крутил колесо. Пока сам не сломался. А потом... потом я стал делать это сам. Чтобы... чтобы не мучили меня.       Он поднял на нее глаза, и в них была такая бездонная пропасть стыда и самоотвращения, что у нее перехватило дыхание.       — Сэм бы не сломался. Ты бы не сломалась. А я... я сломался. И стал одним из них. Я... — его голос сорвался, — я недостоин того, чтобы он смотрел на меня как на брата. Недостоин, чтобы ты... чтобы ты была рядом. Вы бы презирали меня, если бы знали, если бы видели, что именно я творил.       Он ждал. Ждал, что она отшатнется. Что ее лицо исказится ужасом и отвращением.       Но она просто посмотрела на него — на этого большого, сильного, сломленного мужчину, несущего на себе груз ада, который она не могла даже вообразить. И ее сердце разрывалось не от страха, а от боли за него.       — Иди сюда, — тихо сказала она.       Он не двинулся с места.       — Дин, — ее голос стал тверже. — Иди. Сюда.       Он медленно, будто против своей воли, пополз к ней по ступенькам. Она обняла его, прижала его голову к своему плечу. Он замер, напрягшись, ожидая, что вот сейчас она оттолкнет его.       — Ты выжил, — прошептала она ему в волосы. — Ты прошел через ад. И ты вернулся. Неважно, как. Ты вернулся. Для меня. Для Сэма. Этого достаточно.       Он вздрогнул, и его тело обмякло. Тихий, сдавленный стон вырвался из его груди. Он не плакал. Он просто дрожал, прижимаясь к ней, как к единственному источнику тепла в ледяном море его воспоминаний.       Он не верил ей. Не верил, что может быть прощен. Но в ее объятиях, в ее тихом «этого достаточно» была та самая соломинка, за которую он мог ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Она не могла забрать его боль. Но она могла просто быть рядом. И напоминать ему, что ад остался там. А здесь, на ее крыльце, он — просто Дин. Сломленный, израненный, но все еще ее Дин.