Lurk in the dark

Тэтцу — ребёнок странный, если спросить родителей и окружающих: с глазами, как только пущенная кровь, и волосами белее первого снега. Тэтцу — ребёнок необычный, если послушать учителей и воспитателей: жутко взглядами пересечься, словно смерть смотрит; говорит не как должна пятилетка; ходит не как положено детям её возраста; да и улыбается как-то отрешённо. Тэтцу — ребёнок страшный — психопата напоминает: смотришь на неё и видишь какое-то чудище, готовое вцепиться в глотку молниеносно и только один раз. Большего и не нужно. Самое смешное — Тэтцу этого не хочет и сама не понимает, откуда у неё столь жуткая репутация. Она странной быть не хочет, как и необычной, страшной. Всё, чего Тэтцу желает, — это получить вышку в одном из токийских университетов, а потом свалить из патриархальной страны куда-нибудь, где на женщин не смотрят как на кусок мяса без мозгов и прав, а правил поведения чуточку меньше, чем дохрена; да и вернуться в привычную для неё зону обитания и комфортную среду. Куда-нибудь на родину, к вечно разочарованным родителям под бок, которые её не только видеть не хотят, но и даже знать не знают. Тэтцу хочет домой. Тэтцу — ребёнок-гений. Не совсем, это, на самом деле, та ещё жуткая ложь. Сложно не быть гением, когда рождаешься во второй раз. Ей пророчат великое будущее: женой какого-нибудь богача, который умную, красивую девочку обязательно заберёт себе, как только она перерастёт свою жутковатость. Все соседи воркуют об этом. Родители же… родители думают, что дочь одержима. Ребёнка они боятся, подходить к ней опасаются, а в глаза даже не смотрят. И это при том, что Тэтцу любой ветерок может прибить. И родителям она ничего дурного не сделала, вообще ведёт она себя образцово спокойно. Может, даже слишком. Тэтцу зажмурилась до цветных кругов под глазами. Знаете, раньше она думала, что быть альбиносом круто! Ну… внешность классная, выглядишь до безумия красиво просто априори. Но к альбинизму, оказывается, прилагается целый ворох проблем… Светобоязнь — одна из самых больших. Солнцезащитные очки теперь её вечный спутник, постоянный аксессуар как в солнечную погоду, так и в самую пасмурную: всё, что было ярче полутьмы, приносило боль. Чувствительность кожи тоже не сахар. Ожоги у неё даже от минимального нахождения на улице появляются быстро, проходят мучительно долго. Тэтцу мажется таким количеством солнцезащитных кремов, что ещё немного — и может стать их амбассадором. И это она ещё не начала ныть о своём слабом, немощном теле. Хрупком, как хрусталь. Синяки получает с такой скоростью, что страшно. Правда, Тэтцу настолько нежная, что даже надави чуть сильнее, чем лёгкое прикосновение, — как под пальцами расцветут синие цветы гематом. Но всё это меркнет по сравнению с самой большой проблемой в новой жизни. Тэтцу сумасшедшая. Видимо, выверт генетики, иначе её галлюцинации не объяснить. Шизофрения встречалась достаточно часто, так что она не сильно паникует: это может и не лечится, но с этим можно жить. И ровно этим Тэтцу планирует заняться. Чуть позже, когда родители перестанут изгонять из неё дьявола, поливать святой водой и хоть немного, но отползут в сторону книг по психологии. Иначе были шансы быть утопленной в этой самой пресловутой святой воде родителями-фанатиками. Что такого в прошлой жизни она сделать успела? Тэтцу всё сидит на скамейке в парке и следит за забавными и жуткими галлюцинациями, которые просто плывут в воздухе. Чаще эти галлюцинации появляются рядом с опасными или жуткими местами, которые она, очевидно, избегает; да и в толпе их меньше, так что, несмотря на неприятный шум, Тэтцу сидит в крайне людном парке. Тэтцу сумасшедшая, принимает этот факт как должное, не отрицает, потому что отрицать подобное глупо. А Тэтцу никогда не считала себя безмозглой. Глупой она была — это она не отрицает тоже. Родители на её счёт всё же были правы, но откровенно безмозглой она всё же не является. Фруктовый лёд в руках таять не успевает, зубы сводит от холода, но жара в Токио хуже, так что она откусывает куски льда и морщится, ощущая, как мозг протестует и промерзает. В небесах ещё ни облачка; для её североамериканского вкуса тут слишком жарко, омерзительно жарко на самом деле — как в Калифорнии, на её условной родине, которая её со своей территории выжила своей температурой. Тэтцу хочет бы вернуться в свой дождливый Чикаго, выпить кружечку крепкого кофе с терпким виски, дойти до работы, пообщаться с мудаками-следователями, да потом с ними же дойти до бара и нажраться, игнорируя сообщения родителей. Да, так было бы неплохо. Или, может, лучше перебраться в Европу? Взять себе немецкий или французский в довесок к английскому и зажить без фигуры родителей за спиной… Она трёт виски. Голова раскалывается. Казалось, череп пульсирует болью, словно кто-то вставил в него спицы и с каждым ударом сердца загонял всё глубже и глубже. Если ей делают лоботомию, то можно поторопиться? А то так и чокнуться можно. Хотя она и так уже. Новый мозг работал неверно. Она знает это. Ещё один факт, который трудно отрицать. Тэтцу уверена, что она психопатка, что во время её развития что-то важное в мозгу не развилось — что-то похожее на эмпатию. Потому что только психопаты могут смотреть на живые существа и видеть… сотни, тысячи способов убить. Нормальные люди не могут взглянуть на человека и назвать каждый способ умертвить. Не могут — может, способов пять назовут, но Тэтцу видит много больше. Постоянный поток информации заставлял мозги кипеть. Её взгляд перетекает в голубое небо, чтобы дать самой себе отдохнуть. Это было абсолютно ненормальным, но чем-то неотъемлемым в её новой жизни, с чем ей опять же придётся научиться жить. Тэтцу вздыхает, теребит свободной рукой кончик тонкой косички и пытается понять, может ли она эмансипироваться в пятилетнем возрасте. Стоит влезть в японский УК, хотя она читать не умеет… Она вздыхает ещё печальнее — новая жизнь всё как-то не планирует становиться проще. Будильник на электронных часах начинает орать, показывая, что стоит возвращаться домой: родители как раз успеют уйти на работу, и никто не будет молиться под носом, пытаясь из девочки изгнать злого духа, что вызывает только смиренное снисхождение. У Тэтцу с башкой беда, а не с демонами. С демонами хоть веселее было бы. Она напоследок проводит по толпе взглядом, подавляя зевок. Тэтцу всего на секунду задерживается на чьей-то макушке и хмурится, пытаясь понять, что ей не понравилось. Чужая широкая спина напоминала ледокол: волосы средней длины, чёрные, как мазут. Сквозь ткань футболки проступали мышцы — мощные, смертоносные; такие она видела только у бывших морских котиков на службе в ЧПД, или у друзей отца, которые военными пробыли дольше, чем были живы. Но Тэтцу обратила на него внимание не из-за внешнего вида. Хоть спина и была крайне привлекательной — она отрицать не будет. О нет. Дело было в другом. Знаете, обычного человека с её больной фантазией можно убить свыше ста способов, ближе к двумстам. Тренированного полицейского — ближе к ста пятидесяти. Все люди, которых встречала Тэтцу, были именно в этом диапазоне. Нормальные люди. Того, кто идет в толпе, нормальным назвать нельзя. Тэтцу видит только одну точку — в середине шеи. Тэтцу видит только один способ его убить. И это пугает её до трясущихся коленок. Не сказать, что она верит своим глазам, правда — выверт подсознания такой. Видимо, так её разум отсекает безопасных людей, лёгкие цели или нечто подобное. Но сейчас её больной мозг говорит ей, что этот мужчина умереть может только одним способом. И если это так, то Пресвятая Дева Мария, Иисус Христос да пантеоны всех остальных религий — кто он такой, мать его? Ноги прирастают к земле. Она, как в замедленной съёмке, смотрит, как мужчина останавливается, чешет шею — ровно над единственной точкой, — словно почувствовав её напуганный взгляд, а потом разворачивается с грациозностью, доступной только тренированным бойцам, тем, которые по десятку раз бывали в Афганистане и Ираке. Тэтцу делает шаг назад. Один. Второй. Опять замирает — словно лань в свете фар, — когда встречается взглядом с этим громилой. Фруктовый лёд стёк липким соком на руку, пачкая летний сарафан, но это не важно. Вся она сосредоточена только на зелёных глазах. Лицо у него знакомое. До абсурда знакомое. Тэтцу за долгие пять лет криминалистом привыкла, что первые выводы, появляющиеся в её голове, с вероятностью в девяносто процентов верные, поэтому, глядя на мужчину, она и не думает, что может быть неправа. Лицо не просто знакомое. Она знает этот шрам. Сотни раз видела эту жуткую усмешку на губах с экрана ее ноутбука во время бессонных марафонов. Тэтцу смотрит прямо в глаза Тоджи Фушигуро и чувствует, как мир рушится прямо вокруг неё. Слышит громкий треск стекла — звон своей новой жизни, ощущает запах пепла, рот заполняет тлен и рвота. Фруктовый лёд падает на её ноги — и этого хватает, чтобы она развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги. Блять, Тэтцу берет свои слова назад, она так хочет быть просто сумасшедшей.

***

На кровати валяются немногочисленные пожитки, которые могут быть у пятилетней девочки. У пятилетней девочки с липкими ручонками. И нет, она успела смыть с себя растаявшую сладкую жижу. Привычка у неё появилась в этом мире — вещи у взрослых таскать. Так, по мелочи. Тэтцу не клептоманка, она просто берёт деньги, да что-то полезное: ножик там швейцарский или же проездные. То, что может помочь, если в будущем её местные родители совсем перестанут дружить с головой и решат с ребёнком разобраться радикально. У неё было где-то?.. Боже, она ценность йен ещё не понимает до конца, ну и ладно — может, на пару дней хватит. Если нет, всегда можно украсть ещё. Она трёт гудящую переносицу. Сбегать из дома потому, что мужик на улице показался похожим на персонажа, — нерационально. Сейчас, спустя час и выветрившийся адреналин, Тэтцу думает побиться головой о стену, чтобы мозги встали обратно на место. Ну серьёзно, какой Тоджи? Она просто на голову ебанутая — и всё тут. Это всё просто попахивает паранойей. Свистящей крышей попахивает, на самом деле, но Тэтцу и без того чокнутая, так что действует она вполне логично в рамках своего ментального (не)здоровья. Она судорожно кидает то, что может пригодиться, в рюкзак: овсянку в пакетиках, печенье, рамен, бутилированную воду, деньги и проездные, швейцарский нож, сменную одежду. Не удивляется бездонности своей сумки. Школьные портфели в Японии — какой-то другой вид, серьёзно. Тэтцу (если бы могла) обязательно сообщила бы своим сослуживцам вложиться в эту фигню. Крепкая, как танк; так и сделана, чтобы крупнокалиберный остановить (привирает, но не сказать, что сильно). Кому вообще нужен бронежилет, когда есть такой портфельчик? Из неё вырывается крайне истеричный смешок. Пальцы уже зарылись в растрёпанную белую косу. И куда она, пятилетняя соплячка, подастся? Понятия не имеет, но как можно дальше от Токио и Киото, лишь бы ещё раз не встретиться с тем человеком и тем что ждет ее здесь. Тэтцу судорожно печатает в свой (тоже украденный) телефон всё, что помнит про Магическую битву: даты, персонажей, сюжетные линии, силы, кланы — всё, что может ей помочь не сдохнуть, если (почему ей кажется, что это не если, а когда?) окажется, что её шиза — и не шиза вовсе. Как говорил её друг, сын русских иммигрантов: Бережёного Бог бережёт. И она согласна с этой фразой на все сто пятьдесят процентов. Тэтцу трёт виски, с трудом поднимает рюкзак, закидывает его на плечи и кладёт в карман шорт нож-бабочку, который ей оставил зазевавшийся гопарь. — С такими запасами долго не протянешь, — душа у Тэтцу уходит куда-то в пятки, сердце гулко отдаётся в горле. Она медленно поворачивается к дверному проёму и, вытаскивая и раскрывая нож то, что в полиции она была криминалистом, ещё не значит, что она не знает, как обращаться с холодным оружием. Её коллеги и друзья-следаки были не прочь натаскать её в самообороне. Да и отец, который грезил тем, что Тэтцу пойдёт по его стопам в активную службу, с неё не слезал до тех пор, пока не понял, какое она разочарование. Может, убить она и не убьёт, но покалечить будет способна. Прямо за ней, в её комнате, стоит тот самый мужчина, абсолютно спокойно облокотившийся на дверной проём, словно нет ничего странного в том, чтобы ворваться к кому-то в дом. Тэтцу сглатывает и встаёт как учили. Руки поразительно не дрожат — то ли адреналин, то ли выверт её нервной системы, поди разбери. Ладно, всё не настолько плохо (кого она успокоить хочет?). Точек больше: её взгляд проходится по каждому слабому звену в обороне — ступня, пах, печень, грудина, шея. Пять. Не одна. Должно быть двести, но это мелочи. — Любопытная ты соплячка, — знакомый голос заставляет волосы на затылке встать дыбом, — и кто ж тебя тут бросил? Как насчёт не бросил, а опрокинул? Через колено, хуй, через что там ещё опрокидывают? — Проклятой энергии как кот наплакал, родители не маги, ты вообще про нас ничего знать не должна, — мужчина всё стоит, не дёргается, только с интересом разглядывает её, даже не видя в ней угрозы. Заметив ножик, он только по-ублюдски хмыкает, словно она держит в руках зубочистку. Тэтцу следит взглядом за изгибом тела и дёргает губой. Мысли в голове буксуют. Он точно сказал что-то о проклятой энергии — она определённо расслышала его верно. Паника от этого разгорается с новой силой где-то в глотке. Или это желчь просится наружу от ужаса? Мужчина как-то перетекает в другое положение и встаёт прямо. Тэтцу по-глупому замирает, наблюдая за проступающими мышцами под футболкой, напоминающими волны на морской глади. Почему её всегда тянет на всякий сброд? Нет, мозг, фу. Этот человек может свернуть ей шею — не стоит думать, насколько красиво он выглядит. Это явно что-то нервное, паническое, попытка сделать ситуацию менее страшной. Или она просто слишком падка на всё красивое, да так, что мозг у неё отрубает нахуй. — Вроде никто не говорил, что ты немая. Шибанутая на голову — да, а вот немая… — он чешет макушку и кривит лицо. — А может, и говорили, я не вникал. Дрожать нельзя — это как с бешеными собаками. Отступать тоже нельзя. В глаза смотреть нежелательно, но отвести взгляд не получается. — И что же с тобой делать? Я на заказе, и никто знать не должен, что я в Токио, — он задумчиво трёт подбородок, склоняя голову. Знаете, в любой другой ситуации она бы сочла эту улыбку чем-то сердцеостанавливающим — и даже не от страха. В прошлой жизни, встреться ей такое чудо в баре, тот вечер она провела бы не дома. Тэтцу панически думает, как бы не сдохнуть. Она не хочет возвращаться туда, в пустоту. Не хочет вновь видеть Смерть. Ей хватило одного раза. То, как он подходит к ней, его одежда, внешность — всё слишком знакомо. Настолько, что она понимает: её первый вывод был абсолютно верен, впрочем, как обычно. Так что даже удивление или шок не могут хоть как-то перебить панику. Тоджи Фушигуро знает только один язык — язык денег. Денег, которых у Тэтцу нет. Но у неё есть другое. В голове со сверхзвуковой скоростью проносятся мысли. Если она хочет выжить — а она очень, очень, блять, хочет, — то нужно убедить его в том, что Тэтцу способна принести ему выгоду. Тэтцу сама в это дерьмо не верит. Она открывает рот: — Я знаю, как вас убить. Это были пиздец неправильные слова. Мужик усмехается, делает несколько шагов в её сторону и присаживается на корточки, сложив руки на коленях, а голову уместив на локте. Её слова его определённо не впечатлили — позабавили, возможно, но не более. Тэтцу забывает, как дышать, когда он находится столь близко к ней. Она чувствует зловонное дыхание смерти у себя на затылке. Опасный. Тэтцу хочет сбежать. Но спину такому показывать — себе дороже: нападёт, и ничего в нём не дрогнет. — И как же ты это сделаешь, малая? — спрашивает он с издёвкой. Он ждёт, выжидает, а Тэтцу пытается отмереть, сложить негнущимися пальцами нож. Ей нужна пара секунд, минут, а может, и вовсе часов, чтобы заставить себя приблизиться к нему почти вплотную. Теперь её живот упирается в чужую голову, сердце заходится в ужасе. Какой же он здоровенный. Просто гигантский. Холодный металл касается чужого затылка. Её шатает из стороны в сторону, она непроизвольно хватается за мягкий материал чёрной футболки, чувствуя сталь его мышц. — Это первая точка, — медленно шепчет, — есть ещё четыре. И это вызывает реакцию. Мужчина неторопливо отстраняется от неё. Пару секунд просто рассматривает, а потом Тоджи усаживается на пол, открывая вид на живот, раскидывая конечности, так и призывая показать остальные свои уязвимые места. В любой другой ситуации Тэтцу бы полюбовалась на столь соблазнительное нечто в её комнате. В любой другой ситуации, когда от её действий не зависит её жизнь. Руки у неё дрожат — она больше не может это скрывать. — Это вторая, — она касается ровно между рёбер. — Третья, — ровно над печенью. Она хмурится и слегка сдвигает, чтобы нож был там, где она видит ещё одну точку. — Четвёртая, — сипит, касаясь внутренней стороны бедра. — Пятая, — рядом с ахиллесовой пятой. Сердце стучит с бешеной скоростью, адреналин в крови наверняка зашкаливает все допустимые параметры. Словно Тэтцу швырнули в вольер с голодным хищником. Взгляд на чужое лицо переводит медленно, и то, что она видит, ей не нравится: вместо насмешливого прищура — ледяной взгляд, вместо изогнутых губ — стиснутые зубы. Пиздец. Какое счастье, что она поседеть не может. — Я… Её хватают за лицо и давят щёки до боли, ещё до того, как она успевает отскочить или хоть как-то отреагировать. Да ей даже дёрнуться возможности не дали. Из глаз брызжут слёзы, во рту расцветает вкус железа. — И как же ты это сделала? — он приближает своё лицо слишком близко. Дышать просто невозможно. Ладно, с частью «не показывать страх» она проёбывается. Но Тоджи же не собака, да? Правда ведь? — Я… — вновь пытается, — п-просто вижу. Он сводит брови к переносице, а потом заглядывает ей в глаза. — Любопытно, — произносит, задрав её голову, чтобы ему было проще рассматривать. Что именно любопытно, он не говорит. Тэтцу плевать — она просто хочет зажмуриться и забыть обо всём как о страшном сне. — Я могу сделать твою работу проще, — отчаяние в голосе не разжалобит, знает она, но всё равно пытается спасти свою шкуру. Раздаётся смешок, а потом грудной, леденящий душу хохот. Ей кабздец, ебаный в рот. Он и глазом не моргнёт, когда свернёт ей шею. — Давай-ка проверим. Ей не нравится, как её хватают словно мешок, поперёк живота. Глаза на секунду закрываются — она просто моргает, и тут же из неё просятся кишки наружу. Её всё же выворачивает прямо на зелёную траву. Больше не в её комнате. Где-то… в лесу? Она вздрагивает, замечая огромную галлюцинацию. Нет. Проклятие. Боже. Она каждый день встречалась с проклятиями — и даже не понимала этого. — Скажи, куда бить, или я дам ему тебя сожрать, — весело отзывается мужчина. И, несмотря на интонацию, он явно не шутит. Тэтцу стискивает кулачки и медленно, пошатываясь, поднимается на дрожащие ноги и рефлекторно раскрывает нож. Сука. Боже, блять, расскажи ей, где она так нагрешила? Вроде в храм ходит, исповедуется, да из-под матушкиной палки, но делает ведь! Ей что, сломанного тела и шизы не хватает в качестве наказания? Монстр обращает все семнадцать пар глаз на неё, а потом пронзительно вопит, заставляя её отшатнуться, а кишки вновь попроситься наружу. — ЕДА? ПАХНЕТ ВКУСНО-ВКУСНО, — огромный ком из щупалец и шипов, мерзкий, склизкий. Тэтцу нужно собраться. Поистерить можно и потом. Тэтцу не хочет знать, каково это — быть сожранной заживо. Вдох. Выдох. Семьдесят три точки. Нужно просто выбрать одну. И всё — любая из этих точек приведёт к смерти. — Самый правый глаз в третьем ряду, — она ведь право с лево не перепутала? Рядом с ней проносится что-то с огромной скоростью. Щёку обжигает от боли, по коже стекает кровь. Тэтцу не дышит, не шевелится — просто стоит как вкопанная, наблюдая за проклятием перед ней. Тварь воет громче, испуганнее, всего мгновение бьёт щупальцами вокруг себя, а потом оседает, растворяясь в воздухе. — Смотри-ка, не соврала, — хмыкает мужчина, опуская свою лапищу на её плечо. — Так сильно жить хочешь? Челюсть сводит от боли, желваки заходили на её всё ещё по-детски пухлом лице. — Сейчас я хочу, чтобы вы перестали держать свою руку так близко к моей шее, — еле выдавливает она, помня старую мудрость: к человеку, который может сломать тебе шею, обращаться нужно на «вы», — а лучше отошли на другой конец страны. Рука переползает с плеча на голову. Кажется, её треплют по волосам, довольно больно дёргая за косу. — Куда же я уйду от такого золотого помощника? — он почти воркует над ней. Вот что с человеком делает жажда наживы. — Скажи, а ты предсказать скачку сможешь? Из неё вырывается истеричный смешок, а потом ещё один. Тэтцу начинает хохотать, позволяя слезам упасть на щёки. Абсурдность ситуации догоняет её и бьёт прямо под дых. Боже, блять, ну какого хуя?