Human Nature

Тэтцу не понимает, что происходит, не знает, где она, что она, а главное — почему именно она. Глаза словно резало изнутри, под кожей завелись черви. Она чувствует их копошение, приносящее боль, ощущает, как рвут тонкую кожу, как хотят сожрать ее изнутри. Тэтцу орет, пытается заглушить себя, кусает пальцы, лишь бы крик был не таким громким. Ее всегда ругали за чрезмерную эмоциональность. Боль — это ничего, она же не умирает, не нужно драматизировать. Все в ебаном порядке. Поболит и перестанет. Тэтцу ничего не видит, вдыхает стойкий запах железа, крови и отчаяния. Ее мутит, хочется, чтобы все прекратилось. Это всего лишь боль. Мелочь ведь. Абсолютная вечная мелочь, которая дышать мешает. Перед ней мелькает силуэт. Большой, страшный, как отец в гневе, такой же огромный и доводящий до икоты. Тэтцу накрывает ладонями рот, но крик все равно рвется. Нельзя быть громкой, он снова разочаруется в ней. Как же, мать его, больно. Мир вокруг — калейдоскоп из темных пятен и ослепительных вспышек агонии. Мир такой хрупкий, такой маленький, сжимающийся до размера пространства под кроватью. В какой-то момент крик становится сипением, а рот сводит от вкуса крови, язык хотелось содрать ногтями, прополоскать рот кислотой. Тэтцу мечтает, чтобы все наконец закончилось. Тень удаляется, а она тянет руку, зыбывает, что пытается заглушить крик. И этого допустить нельзя. Потому что от этой тени зависит ее жизнь. От этой тени зависит, увидит ли она следующий день. — Не оставляй, — хрипит. — Возьми с собой. Все вокруг замирает, когда она пытается встать, хоть сесть. Преодолеть боль. — Ты будешь путаться под ногами, — голос был тихим и отрешенным. — Я не бесполезна… — Будешь, если ослепнешь, — ее голову грубо задрали, вызывая созвездия, галактики из боли в сознании. Тэтцу скрипит зубами, подслеповато смотрит на размытое красным лицо. Ощущает новую волну тошнотворной агонии. Вспоминает, что Бога молить бесполезно, его здесь нет, не было и не будет. Она падает на кровать, слышит хлопок двери и начинает дрожать, кутаясь в одеяло. Тэтцу не может умереть. Слабые пальцы наматывают наволочку на голову, закрывая глаза. Тэтцу умирать не собирается.

***

— …пропала пятилетняя девочка. Последний раз ее видели в районе Сэтагая. Особые приметы: альбинос, светлая кожа, белые волосы, красные глаза… — телевизор в номере шелестит на грани сознания. — …Если вы видели ребенка или обладаете какой-либо информацией, просим немедленно связаться с полицией по номеру, указанному на экране. Девочка может нуждаться в медицинской помощи… Смешок был тихим и усталым. Смотрите-ка, спустя пять месяцев почесались. Но Тоджи, конечно, дебил, даже не подумал о том, что у нее внешность слишком примечательная. Надо бы ему намекнуть, тонко так, чтобы не подумал, что она слишком много требует. После боли всегда шло опустошение, Тэтцу помнит, знает как таблицу умножения. Голос ведущего все бубнит, все рассказывает о бедной девочке, которая пропала. Ее даже похищенной с натяжкой назвать можно. Что уж говорить о пропаже? Самое мерзкое, что детей ищут с большим рвением, чем подростков. Подростков всегда гребут под: «Да он сам сбежал». С пятилетней девочкой так не получится, тут не скажешь, что она просто с родителями поругалась, что она просто уехала в город строить свою жизнь или связалась с плохой компанией. Так много причин не искать. Тоджи должен был об этом подумать. Но не подумал. А значит, придется Тэтцу. Повязка на глазах к коже прилипла намертво, она даже не думает, сколько крови с нее натекло, кровать просто провоняла железом. Голова перестала болеть абсолютно, даже странно как-то. Слишком привыкла к ощущению расколотого черепа. Она мерно дожевывает найденного соленого кальмара, которого Тоджи покупал к банкам с пивом в холодильнике, но ей нужнее. Было бы неплохо, оставь он нормальную еду. Но ожидать такого от Тоджи? Удивительно, как сам от голода не сдох или от язвы. То, как он питается… это страсть. Да и было подозрение, что мужчина может хоть гвозди переварить, если надо будет. Тэтцу так не умеет, но есть у нее подозрение, что сможет. Особенно если все будет идти так же. Пульт в руках служил забавной сенсорной игрушкой, пальцы водили по выпуклым кнопкам. Это заземляло, не давало раствориться в темноте и ненавязчивой тишине. Прошло где-то дня три? Может, меньше, может, больше. Сложно сказать. Но то, что Тоджи нет уже давно, — факт. Он бы ее не оставил, ведь так? Тэтцу сжимается в клубок. Тоджи придет, как минимум, чтобы убрать свидетеля. Она бездумно ворочает мысли в голове. Значит, ее глаза серьезно перегружают мозг. Вот бы врач осмотрел да сказал, что можно с этим сделать. Может, тренировки какие? В здоровом теле здоровый дух и прочая хуйня. Но до врача ее никто не доведет, да и специалист нужен специфический, а Тэтцу не уверена, что хочет, чтобы о ней узнал кто-то еще. Раз уж Тоджи ее при себе держит, то, скорее всего, другие захотят тоже. Она устало выдыхает, не жизнь — пиздец какой-то. Вечный причем. Без зрения довольно трудно, продвигаясь к туалету на ощупь, натыкаешься сразу на все углы. Синяков, наверное, немерено теперь. Тэтцу почти падает, спотыкаясь о слив в полу. Хоть в раковину лезть не придется, славься японское разделение ванны и душа. Вентиль довольно высоко, но если потянуться и почти ебнуться, то можно провернуть. Горячая вода течет не сразу, нужна пара минут, чтобы холод перестал литься. Наволочка на голове намокает, ее теперь снять можно и без кожи под ней. Тэтцу делает робкие попытки открыть глаза, морщится от яркого света, дает себе привыкнуть. Зрение не пострадало. Отлично. С тихим ужасом смотрит на красную ткань, на струйки розового на грязном кафеле. Горячая вода обжигает, оставляет одежду липнуть неприятной второй кожей, которую хотелось стянуть. Первым делом: краска для волос, стрижка да новая одежда. А дальше она разберется, не может не разобраться… — Ебаный, блять, — вскрикнула, схватившись за сердце, когда заметила Тоджи на пороге ванной. Мужчина выглядел скверно: пара царапин на лице, синяк на шее, да и словно в грязи извалянный, но все же живой, хотя что ему сделается? На ее реакцию он только усмехнулся и скрестил руки. Да, очень смешно. Каждый над пятилеткой ржать может, тут особого ума не нужно. — Я уж подумал, ты ослепла, — насмешливо. — Скорее уж ты сдохнешь, — оскалилась, сильно хрипя, она явно сорвала голос. Тоджи захохотал громче, задрал голову к потолку, открывая вид на горло. Тэтцу вырубила душ, вода ручьем стекала с ее тела и грязной, все еще кровавой футболки. Уголок губ дернулся. Вот и пришел ее суд присяжных и палач. Только что-то голову рубить не планирует. Пока что. — Дай свой телефон. Мужчина даже не замер, просто протянул его с интересом, наблюдая за тем, как она быстро что-то печатает. Как же она скучает по смартфонам. Кнопочные раскладушки только первые два дня ностальгию вызывали, сейчас же — раздражение. Тэтцу к иному привыкла. — Зачем? — спросил, только глянув на список покупок. — Мое описание и рожа теперь на всех экранах крутятся, еще немного — и начнут печатать на молочке, — раздраженно просипела. — И это моя проблема?.. Он насмешливо склонил голову и растянул губы, шрам с левой стороны некрасиво натянулся. У нее дернулось веко, какая жалость, что всадить нож в одну из его точек не может. Прекрасно же понимает, почему это его проблема. — Чисто формально… — ее прервал кашель. — …чисто формально ты меня похитил. А полиция не любит, когда пропадают дети, люди бояться начинают. То, что родители почесались через пять месяцев, ничего не меняет, сейчас каждая сердобольная мамаша да неравнодушный и ответственный гражданин будут в каждой тени меня видеть, — ее рука накрыла горло и мягко помассировала его. Боже, словно камни скребутся друг о друга. Второй рукой она продолжила печатать список. — Что больше подозрений вызовет: здоровый мужик маргинальной внешности с девочкой, которая, ой как удачно, недавно объявлена пропавшей? Или тот же мужик, но с пацаном, который на него издалека похож? Тоджи закатил глаза. Да, да, она занудная тварь, да, она ой как права и мозги у нее все еще на месте. Да и сам он знает, просто хочет выставить это лично ее проблемой. — Слишком хлопотно. Эти слова вызвали пустоту внутри, жуткий вакуум, который грозился убить ее раньше, чем Тоджи свернет тонкую шею. Судорожно сглотнув, встретилась с пустым мертвым взглядом зеленых глаз. — Я твой инструмент, — тихо зашептала, словно убеждая. — Ты же за оружием следишь, точишь, чинишь. Вот и за мной следи. Ответ ему понравился, судя по страшной улыбке на губах, он выглядел как лис в курятнике. И морда такая же хитрая, мерзкая. Он протянул свою руку и посмотрел на список, забавно хмурясь, словно ему нужно было время, чтобы осознать написанное. — Линзы? — она непонимающе перевела взгляд на Тоджи, который раздраженно указал на свой глаз, как бы намекая, о чем он говорит. — Думаю, будут мешать. Темные очки? Скорее всего, будет как с фотографиями и экраном телефона: через них люди были без точек. Он медленно кивнул. — Попробуем линзы, они проще, не слетят. Тэтцу пожала плечами. Если хочет, пусть развлекается, главное — результат. Она наблюдала за тем, как он развернулся, собираясь выйти. Тоджи полностью заполонил собой дверной проем. Сколько в нем? Метра два? Так еще и плечи широченные. Тэтцу часто видела, как он тренируется, и это было что-то поистине ужасающее. Если правильно помнит, то в нем нет проклятой энергии. Совсем. И при этом убьет кого угодно. Он убил Годжо. То, что тот, как Иисус, воскрес, ничего не значит. Тоджи убил сильнейшего. Тэтцу потянулась за полотенцем и принялась вытирать лицо и волосы. Полотенце быстро становилось розовым. Жаль, зеркало высоко, она даже оценить не может, сколько еще крови осталось. — Почему на английском? — внезапно спросил он, отвлекая от размышлений. Тэтцу напряглась. Не говорить же ему, что английский ее родной, а японский она так и не выучила адекватно. Она только начала учиться писать, когда он выдернул ее из школы. С этим тоже стоит разобраться. Может, прописи какие купить? — А тебя ебет? — отрешенно отозвалась, смотря на красные пятна. Крови еще слишком много. Тэтцу прикусывает губу, другое ведь сказать хотела, но она никогда не умела держать язык за зубами. Последующих вопросов не последовало. Тэтцу поднимает взгляд, но натыкается на пустоту. Тоджи просто испарился из номера.

***

Звук ножниц, режущих волосы — успокаивал. Он всегда казался до дрожи приятным, словно мозг почесали в правильном месте. Белоснежные пряди падали на каменный пол какого-то публичного туалета — мотель вежливо попросил их съебать — они, очевидно, не возникали. Спасибо, что полицию не вызвали. Тэтцу режет наобум. Смотреть в зеркало ей никогда не нравилось, а кому понравится, если видишь около трёхсот способов самого себя убить? В какой-то момент ножницы из её рук выхватывают. Размеренный звук продолжается. Тоджи не спрашивает, жалко ли волосы отрезать. Да и не рука — отрастут. На самом деле жизнь у него ебаный мрак — ни друзей, ни нормальной жизни. Работа только, да ставки на спорт. Тэтцу надевает одноразовые перчатки, льёт на голову всю бутылку чернильно-чёрной краски и начинает мерно проходиться по непривычно коротким прядям, не забывает про брови и ресницы. Плечи передёрнуло от холода. Пока они не закончат с её преображением, то смысла идти в другое место нет, будет неприятно, если их загребут на улице. Да, Тоджи вполне мог бы избавиться от полиции. Но мёртвые копы? Это всегда вело к ещё большим проблемам. Тэтцу прекрасно помнит, как начинались целые войны в черте города, когда банды переходили черту. В такие моменты она всегда уезжала к чертям из Чикаго и молилась, что никто не вспомнит, что она, в отличие от многих криминалистов, закончила полицейскую академию. Тишина уже привычная. Удивительно, но Тоджи был молчаливым, спокойным. Да, за словом в карман не лезет, обожает как-нибудь, да оскорбить, но всё же казалось, что ему настолько же неловко, как и ей. Тэтцу даже рада. Её напрягала постоянная болтовня. Тэтцу всю жизнь пересиливала свою интровертную натуру, чтобы родителям угодить. Таймер на телефоне громко зазвенел, отдаваясь эхом в пустом туалете. Вода в раковине такого странного чёрно-фиолетового цвета. Она ощущает горячие руки, которые в любой момент могут переломить ей хребет. Тоджи держал крепко, чтобы не упала. Приходится ждать минут десять, пока краска не смылась. В зеркало смотреться всё не хочется, но быстрым взглядом прошлась по отражению. Мозг моментально заполнили способы, как убить себя эффективнее, куда ударить, чтобы не встать потом никогда. Тэтцу ненавидит своё отражение. Чёрные волосы, жуткие красные глаза, которые ни при каких обстоятельствах естественными не назовёшь, но теперь в ней мало общего с пропавшей девочкой на фото. Натягивая футболку на три размера больше, такие шорты, которые только благодаря чуду и резинкам не падали с тощих детских бёдер, Тэтцу думала, что Тоджи детей давать нельзя. Она еле вертится, а нормальный ребёнок сдох бы в первую неделю. Если не в первый день. Тоджи скривился, посмотрев на неё. — Доставай линзы, — он наклонился и задрал её голову. Тэтцу дёрнула подбородком, выскальзывая из хватки. Пластиковые пакеты неприятно шуршали, создавая впечатление дождевика. Коробочку найти было довольно просто, всё остальное она уже использовала. Так что тут как в игре с инвентарем. Она рассматривает коробку с неизвестными ей иероглифами и фыркает. Карие. Самые дешёвые. Она уже не дёргается, когда её берут под подмышки. Он даже без просьб поставил на раковину, чтобы в зеркало было проще смотреться. Тэтцу открывает коробку, достаёт баночку с раствором для промывки, закрытые контейнеры с линзами и выдыхает. Она уже представляет, как у неё будут глаза слезиться и как больно будет. Она три раза проверила, что линза выгнута в правильную сторону. Но вот первая попытка, вторая. А линзы просто сползают. Тэтцу тихо матерится, но всё же пытается в третий раз. Тоджи в отражении сводит брови, а потом дёргает её на себя, резко, так что затылком бьётся о зеркало. Она непроизвольно впивается пальчиками в чужое запястье, пока её держат одной рукой за ворот майки, растягивая ткань. — Интересно, — она и понять не успела, как к её глазному яблоку приблизился нож. Ебаный, блять, в рот. Боли нет, но она чувствует, как он водит лезвием по слизистой. — Они каменные, — как же её раздражает любопытство в чужом голосе, — линзы не останутся на зрачке. И кто же у тебя в родословной? Такой любопытный маленький мажонок. — Убери нож от моего лица, — как можно спокойнее произнесла Тэтцу, подавляя дрожь. Страх у Тоджи был не в почёте, да и Тэтцу сама считала, что страх — штука интимная, показывать можно только себе. Мужчина хмыкнул. Поднял руку с клинком вверх и улыбнулся, оскалился скорее. — Ну что ты, Кампэ, не обязательно делать такие страшные глаза, — её опустили на пол, он привычно положил руку на голову и дёрнул волосы, — ничего бы не случилось, я ведь слежу за своими инструментами. Тэтцу только скрипит зубами, дёргается, чтобы уйти от хватки. — Предупреждай, — из горла вырвался какой-то рык. Вкупе с её и без того хриплым голосом получилось очень даже устрашающе. Вот бы Тоджи тоже так решил и прекратил играть на её последних нервах. Судя по насмешливому выражению его хлебала, звук он нашёл скорее забавным. Да-да, над пятилеткой каждый дебил посмеяться может. — Очки, — она вытянула маленькую ладошку и нетерпеливо помахала пальцами, так и подгоняя мужчину. Всё, что она хотела, — это пойти в новый мотель, высушить волосы и поспать. Всё равно в ближайшие пару дней работы у них не будет. Тёмные круглые очки упали на руку. Тэтцу повертела их в ладони и устало выдохнула, потерев переносицу. Здоровенные, пол лица ей закроют. Ну и ладно, повяжет верёвочку на дужки и зафиксирует. Тоджи поднимает её, усаживает привычно на огромное плечо, на которое она помещается с лёгкостью. Её ручка обвивает его за шею, укрывает точку, ей хотелось просто уронить свою голову на его и поспать. Всё же детский организм устает быстрее и стресс переживает паршиво. На плече у Тоджи довольно удобно. Тэтцу предпочитает заползти Тоджи под кожу, прямо в клетку из рёбер и быть там в полной безопасности, и мир больше не видеть. Пока она приносит пользу, её будут защищать любить. Это урок, который выучила ещё давно, в школе младшей, или впитала с молоком матери. Маленькие пальчики поправили сползшие на нос очки.