Передвижной крематорий

Аллилуйя, блять! Я не сдох к утру: температура спала, оставив после себя лишь тупую тяжесть в костях и чувство, будто меня выпотрошили, промыли кишки хлоркой и набили обратно ссаными тряпками. Голова уже не раскалывалась, а только ныла, рвота и понос – к утру я уже перестал срать водой, словно течь в моей жопе наконец перекрыли, - прекратились на славу всем богам, по которым пёрся мой старший брат, и очко наконец-то перестало гореть огнём, так что я больше не боялся чихнуть лишний раз, рискуя обосраться прямо на глазах у начальства. Слабость оставалась - руки подрагивали, как у хронического алкаша, а ноги казались чужими, словно кто-то привинтил мне две палки вместо конечностей, и я вообще чувствовал себя мухой, придавленной газетой, но всё равно это было уже лучше, чем вчера. Я сидел на краю своей узкой кровати, сжимая кружку с тёплой водой – Риза сунула её мне в руки, даже не спросив, а хочу ли я вообще сейчас пить. Просто всучила, как больному ребёнку, и пошла заниматься своими делами. Вода была безвкусной, но я сделал пару глотков, наблюдая, как они собираются. Мустанг, уже одетый в выглаженную форму, застёгивал ремень, и выглядел как всегда – холодный, собранный, неуязвимый гандон. Можно было бы подумать, что вчерашняя история с рецептом его ни капли не колышет, но я всё же заметил, как он на секунду замер, коснувшись пустого кармана брюк, в котором раньше лежал блистер с лекарством, а потом резко себя одёрнул, видимо, вспомнив, что таблеток уже нет. Он не подал виду, что что-то случилось, но я видел. Я всё теперь видел, блять. Это проклятое прозрение, свалившееся на меня в тот вечер в баре, теперь работало на полную катушку. Просто удивительно, сколько хуйни я раньше не замечал, пока не превратился в одержимого опездола… - Как ты себя чувствуешь? – спросила Риза, стоя у комода и складывая бумаги в кожаную папку. В отличие от полковника, её движения были какими-то резкими и нервными, когда она укладывала листок за листком, - блять, даже создавалось впечатление, что она вот-вот разорвёт эти бумажки, смяв и швырнув в стену, - словно это её психике требовалась химия, а не его. И она даже не обернулась, но я понял, что вопрос всё-таки относится ко мне – ну естественно, ну а кто ж тут ещё мог ходить с набитой рожей и трясущимися руками? - Буду жить, - отозвался я, делая глоток и, на всякий случай, прислушиваясь к себе. Ну, мало ли, вдруг всё-таки блевануть захочется… Но вроде не хотелось. Желудок молчал, только слегка крутило. И кишки тоже пока не подавали сигналов тревоги. - Одевайся, мамлей, - буркнул Мустанг, застёгивая последнюю пуговицу кителя, и бросил на меня короткий взгляд из-под ресниц, как кокетка хуева. – Выезжаем через полчаса. - Но я ещё не… - В машине отдохнёшь, - холодно отрезал он, даже не дослушав, отчего у меня внутри всё сжалось. Ну да, ну да, не бросать же меня тут одного, как нашкодившего щенка, который обоссал все углы, ожидая прихода хозяев. Не, ну я давно привык, что моё мнение здесь ничего не решает, но всё же, а что, если я всё-таки обрыгаюсь по дороге? Или – ещё хуже - обдрыщусь прямо в штаны, потому что элементарно не успею оторвать свою жопу от сидения в трясущейся машине? А если меня начнёт колотить, и я пизданусь в обморок где-нибудь на складе, и они будут стоять надо мной и смотреть, как я бьюсь в конвульсиях? - Так точно, - выдохнул я, представляя, как Мустанг вышвырнет меня из машины прямо на ходу, оставив валяться в бурьяне, если я снова слягу. И сожрут меня местные собаки… Я допил воду, поставил кружку на пол, и, кряхтя, как старый пердун, потянулся к стулу за формой. Руки всё ещё подрагивали, и, когда я начал натягивать штаны, ноги запутались в штанинах, и я чуть не пизданулся на пол, вовремя вцепившись в край кровати. - Да бля-я-ять, - прошипел я сквозь зубы, пытаясь удержать равновесие и чувствуя себя полным дебилом, который впервые в жизни пытается одеться самостоятельно. Пальцы ни в какую не хотели застёгивать сраные пуговицы на рубашке – они скользили, соскакивали и, каждый раз, когда я почти справлялся с этим дерьмом, они снова выскальзывали. Я краснел от унижения, матерился всё громче, и в какой-то момент, тяжело дыша, уже собирался разорвать эту ебучую рубашку к хуям собачьим и швырнуть её в угол, лишь бы не мучиться. Риза, не выдержав моего бессильного стародедовского бубнежа, отложила папку и подошла ко мне. Она даже не сказала ни слова. Просто остановилась напротив и начала застёгивать пуговицы одну за другой, и я замер, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле, пока её руки – я уставился на крепкие запястья с выступающими сухожилиями, на коротко стриженые ногти без лака, на то, как пальцы аккуратно просовывали пуговицы в петли, – двигались по моей груди с пугающей аккуратностью. Руки убийцы… Руки, которые держали снайперку без единой дрожи, которые сжимали спусковой крючок, отправляя пули в чужие головы. Я чувствовал тепло её кожи сквозь ткань, и от каждого прикосновения по позвоночнику пробегали мурашки, а волосня на спине, наверное, дыбом встала, как у ощетинившегося ёжика. Я видел, как подрагивают её ресницы, и слышал аромат её шампуня – сладковатый такой, ягодный, смешанный с запахами пороха и оружейной смазки, которые навсегда въелся в её кожу, - отчего мне казалось, что я пьянею. Ох, блять, ну нет… ну не сейчас! Внизу живота начало теплеть, и мой ебучий стручок, который всю ночь – впервые за долгое время! – лежал смирно, свернувшись в безжизненную тряпочку, вдруг чуть дёрнулся и начал подавать признаки жизни. Я зажмурился, пытаясь думать о чём угодно: о коте, который уже наверняка сожрал все запасы Бреды и теперь орёт на Рыжего, требуя добавки, пока тот пытается накормить себя, а не эту шерстяную тварь; о Щегле, который наверняка сидит в своей норе и грызёт ногти, прикидывая, как выкрутиться из той жопы, в которую мы его загнали; о том, что вчерашняя блевотина на полу воняла просто невыносимо … О чём угодно, только не о ней. Не о её пальцах, застёгивающих мою рубашку. Не о её запахе, заполняющем лёгкие. Не о том, как её дыхание касается моих ключиц… Бесполезно. Она стояла слишком близко, и от неё так соблазнительно пахло, что я хотел зарыться носом в её волосы, как псина в падаль, теряя последние остатки самоуважения. Мне вспомнился вкус её солёной кожи, когда я ласкал её на кухне под его пристальным взглядом, вдыхая аромат её пота, чувствуя, что схожу с ума. Как она вздрагивала под моими пальцами, как её дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые всхлипы, как она сжимала мои плечи, прикусывая губу, чтобы не закричать. А потом она дрочила ему… с мятной смазкой. А он извивался под ней, дёргался и стонал, как дешёвая шлюшка, когда она сжимала его хер особенно сильно, и у меня самого стоял так, что можно было бы им гвозди к стене прибивать… Так, стоп, блять! Стоп-стоп-стоп! А вот Вы, полковник, можете смело идти на хуй из моих похотливых фантазий, потому что если у меня сейчас поднимется этот долбанный хер от тех воспоминаний, то я сам себя на дверной ручке вздёрну. Я, блять, сожру эту сраную дверную ручку! Я повешусь на ней, нахуй! Потому что я не пидорас какой-нибудь! Я нормальный мужик! Я люблю пиздёнки – тёплые, влажные, сжимающиеся вокруг хера, отчего мозги плавятся и вытекают через нос. Я сиськи люблю – большие такие, мягкие, с твердеющими сосками, когда я провожу по ним языком, и они набухают у меня прямо под губами. Я люблю, когда женщина стонет мне в ухо, царапает спину, оставляя красные болезненные полосы, и выгибается, принимая меня в себя до упора. Я люблю, когда она кончает от моих движений… Красивая женщина, блять, а не зависимый от химозы мужик с долбанной алхимией! Но самое страшное было то, что прямо сейчас, пока она стояла передо мной, застёгивая мою рубашку, а я думал не о её сиськах. И не о том, как бы снова оказаться между её бёдер. Я думал о нём. О его лице, когда он смотрел на неё вчера, и о той пустоте, которая появилась у него в глазах, когда он осознал, что рецепт уже просрочен. О том, как дрогнули его пальцы, когда он коснулся пустого кармана. О том, как он сейчас держался, хотя внутри, наверное, уже начинало потихоньку ломать… О том, как её пальцы касались сейчас моей груди, но эти же пальцы постоянно касаются его, сжимаются вокруг его члена и дрочат ему так же, как тогда. Да какого хуя мне не противно-то?! Почему мне хочется быть там и смотреть на них, чувствуя тепло его тела рядом с моим, вдыхая запах их пота и слушая, как она стонет уже не от него, а от нас обоих? Почему мне не хочется вырваться и съебаться куда подальше, забыв это дерьмо, как страшный сон? Почему я хочу вернуться в их постель, чтобы чувствовать его дыхание на своей шее и видеть, как она смотрит на нас обоих с одинаковой одержимостью? - Спасибо, - сипло выдавил я, когда Риза застегнула последнюю пуговицу. Она кивнула, мельком взглянула на меня и отступила обратно к комоду, и я облегчённо выдохнул. Слава яйцам, что хрен всё-таки не встал. Даже не приподнялся – организм слишком утомился за прошлые сутки, чтобы выдавать полноценный стояк. Похоже, только болезнь была единственным, что могло удержать мою похоть в узде. Вот уж ирония, блять – я больной, дрожащий, едва стоящий на ногах, и впервые за долгое время не хочу никому засунуть. Ну, почти не хочу. Реакция то на её близость, пальцы и запах всё-таки пошла какая-никакая, пусть и без эрекции. Гормоны-то не подохли, и оттого внизу живота была ноющая тяжесть. Чёрт возьми, была бы возможность – я б штаны спустил и полувялым повилял, как побитая собака хвостиком, лишь бы успокоиться и убрать это проклятое напряжение. Но не перед ними же, блять! Тем более, что Мустанг, стоящий у двери, бросил на меня мрачный взгляд. Блять, ну он точно видит меня насквозь. Прям чувствует, когда у меня включаются грязные мыслишки про его женщину и – блять, да не дай боже! – про него самого. Про то, как я представляю и его руки на своём теле. Про то, как я хочу быть между ними и чувствовать их обоих одновременно. Стыдно-стыдно-стыдно… Хотя кого я обманываю – мне уже давно не стыдно. Я уже им не только своё тело продал, но и душу, и вообще всё что осталось – жалкие попытки притвориться нормальным. - Ты сам до машины хоть доползёшь? – спросил он, и в голосе почувствовалась какая-то глухая усталость, отчего мне стало не по себе. Я заметил, как дрогнули его пальцы, сжимая дверной косяк, - едва заметно, и он тут же это подавил. Неужели уже было хуёво без таблетки? Так быстро… Если у него всего за один день пропуска уже вот так руки подрагивают и в глазах пустота появляется, то насколько его вообще хватит теперь? На день? На два? На неделю? Что с ним будет, когда сорвётся окончательно? Я просто представил, как он сжигает этот сраный городок дотла, а мы стоим рядом и смотрим, как пламя пожирает всё вокруг. Или он разъебывает всю мебель в комнате, как обезумевший зверь, готовый убить всех, кто под руку попадётся. Это ж будет пиздец. - Так точно, - выдохнул я, выпрямляясь. Может, я и был сейчас развалюхой, но хрен я позволю им увидеть меня окончательно сломленным, поэтому расправил плечи, стараясь не поморщиться от боли в пояснице, и сделал шаг вперёд. Ноги держали. Полковник кивнул, развернулся и вышел в коридор. Риза, закрыв папку, молча последовала за ним, придержав мне дверь. Я побрёл за ними, чувствуя себя дохлым тараканом, уже понимая, что всё стрёмное в этой ебучей командировке ещё только начинается. И самым страшным было то, что я уже понимал, кто из нас троих сломается первым. Утренний воздух ударил в лицо – холодный, с запашком мокрой земли и прелой листвы. Я глубоко вдохнул, радуясь, что вчерашняя одышка решила не возвращаться, и двинулся к старенькому, но ухоженному внедорожнику с грязными колёсами и помятым крылом, ждущему у калитки. Водитель – похуистичный гражданский дядька с засаленной кепкой на голове, - ждал нас, попыхивая дешёвой сигаретой, и я с огромным удовольствием последовал его примеру, вытащив из кармана свою пачку и затягиваясь до темноты в глазах. Ядрёный дым обжёг лёгкие, но сейчас это было даже приятно. Мустанг открыл заднюю дверцу и забрался внутрь, не глядя ни на меня, ни на Ризу. Она последовала за ним, и я плюхнулся рядом с дядькой, захлопнув дверь, и откинулся на сиденье – оно было продавленным и, оказывается, пиздец каким неудобным. Пружина, торчащая из порванной обивки, впивалась в поясницу, и я заёрзал, пытаясь найти положение, в котором не чувствовал бы себя, будто меня медленно насаживают на кол. Не очень приятная, кстати, хуйня, но хотя бы отвлекала от мыслей о том, что происходит за моей спиной. Машина тронулась, выруливая на разбитую дорогу, и я уставился в окно, наблюдая, как унылые улицы Вайссвассера медленно уплывают назад. Покосившиеся заборы с торчащей арматурой, ржавые гаражи с облупившейся краской, пустые витрины магазинов – я смотрел на этот пейзаж и чувствовал тоску, от того, что я вырос в таких же ебенях, среди грязи и разрухи. И ведь всю юность я мечтал съебаться отсюда и никогда не возвращаться… - Хавок. Я чертыхнулся и покосился на Хоукай, открывшую папку и перебирающую бумаги. Её лицо было сосредоточенным, а пальцы двигались быстро, но я отметил, как она то и дело бросала короткие взгляды на Мустанга. Тот сидел, отвернувшись к окну, и его профиль был непроницаем, как маска. - Штиглиц вернул часть, - продолжила она, посмотрев в зеркало, встретившись со мной глазами. – Несколько ящиков консервов, пару упаковок медикаментов. Всё просроченное, перемаркированное под свежее. И он всеми силами пытался показать, что готов сотрудничать. - Сотрудничать… - я хмыкнул, выпуская струю дыма в приоткрытое окно. – Этот хрен просто пытается выиграть время, думая, что мы уедем, и всё забудется. Мустанг оторвался от созерцания видов из окна и посмотрел на меня пустым взглядом, отчего у меня снова пошёл мороз по коже. Блять, хуй знает, как он держит себя в руках - его же реально уже начинает колбасить… - Мы уедем, - сказал он. Серьёзно? Всё ещё хуже, чем я думаю, поэтому он уже готов сдаться и бросить это дело? Неужели без таблеток он настолько быстро сломается, что уже готов просто взять и свалить, оставив Щегла разлагать гарнизон дальше? - Уедем из Восточного региона, когда я получу доказательства того, что тут происходит, - продолжил полковник с ледяной усмешкой, снова отвернувшись к окну. Ясненько… Наркотики. Метамфетамин, который он унюхал на складе. И мы уедем только тогда, когда сможем прижать Щегла к стенке и вытрясти из него всё, что он знает. Или когда найдём что-то ещё, что позволит нам уничтожить эту цепочку окончательно, потому что травить солдат наркотой – худшее, что вообще можно сделать, и равносильное измене Родине. Там уже не просто статья – там уже расстрел. Или пожизненное. Хотя с режимом Брэдли явно будет расстрел. Машина выехала за пределы городка, и пейзаж начал медленно меняться. Сначала покосившиеся заборы уступили место пустым полям, поросшим жухлой травой и редкими кустами-колючками, с одинокими ветряками, которые давно не работали. Потом пошли перелески с кривыми берёзами и чахнущими соснами, покрытыми каким-то белым налётом, словно их облили известкой. Дорога вилась между ними, петляя и подпрыгивая на колдоёбинах, и от каждого такого рывка у меня болели поясница и жопа, словно в продавленном сидение был спрятан елдак, всё норовивший ненавязчиво скользнуть мне в очко. Водителю было абсолютно похуй на то кто мы, куда едем и о чём переговариваемся. Он лениво крутил баранку, изредка поправлял кепку и сплёвывал в окно, явно не желая с нами разговаривать. И это было отлично, потому что я вообще не горел желанием поддерживать светскую беседу, когда внутри всё кипело от мыслей о том, что происходит сейчас с Мустангом. - Сколько ещё до Майенбурга? – спросила Риза, перелистывая страницу в папке. - Часа два, - буркнул водитель, не оборачиваясь. – Но, эт самое, если не застрянем в объездной. Там дорогу ремонтируют, может, придётся петлять. Ух, блять. Ещё два часа в этой трясучей жестяной банке, в продавленном сиденье со штырём, всё норовившим пробить мне жопу, и наблюдая, как Риза пытается сохранять спокойствие, а мозги у полковника медленно вытекают без таблеток. Увлекательный аттракцион. Я докурил сигарету, затушил окурок в забитой до краёв чужими бычками пепельнице и снова уставился в окно. Поля постепенно сменялись лесами – сначала редкими, потом всё более густыми. Кривые берёзы, напоминающие давалок на обочине своими позами, уступили место осинам и рябинам, а те, в свою очередь, тёмным елям, которые стояли стеной, закрыв небо колючими лапищами. Ветер шевелил их верхушки, и они качались, как посетители ночных клубов под кислотой. Я залипал на этот пейзаж и думал о доме. О том, как мы с братом – ещё до того, как он ебанулся и превратился в святошу, отрёкшись от меня, - ходили в лес за ягодами. Блять, как я ненавидел эти походы, потому что надо было вставать рано, пиздовать по мокрой траве и слушать, как он читает мне, пиздюку, нотации о том, что я недостаточно благодарен за всё, что у меня есть. А сейчас я сидел в машине, всё ещё больной и одержимый двумя людьми, которые разрушили мою жизнь, и думал о том, что даже те дурацкие походы в лес казались мне теперь раем. Мы выехали из леса, и пейзаж снова изменился – появились поля, засеянные чем-то золотистым, но урожай уже убрали, оставив только сухую стерню. Местами то тут, то там выскакивали аккуратные домики с черепичными крышами и даже палисадниками. В одном из них цвели какие-то ярко-оранжевые цветы, образуя живую изгородь, и я даже залип, пытаясь вспомнить, как они называются. Мамка сажала такие же у крыльца, когда я был мелким, и я помнил их запах – сладковатый, от которого у меня всегда начинала болеть голова. Саранки, точно. Их луковицы ещё грызть можно – горьковатые такие, но если долго жевать, то появляется сладковатый привкус. Мы с пацанами в детстве постоянно их тырили из чужих палисадников, пока нас не отпиздили соседи мокрой тряпкой за воровство. - Вайссвассер – клоака, - вздохнул я, с интересом разглядывая окраины Майенбурга, к которому мы подъезжали. - Сюда просто вкладывают больше денег, - отозвалась Риза. – И местный комендант, судя по всему, старается поддерживать порядок. - Или делает вид, - буркнул Мустанг, и я заметил в зеркало, как снова дрогнули его пальцы на колене. Мы въехали в городок, и он действительно выглядел совсем иначе. Широкие, чистые улицы с аккуратными тротуарами, здания из светлого камня, кое-где даже с лепниной. В центре даже был небольшой сквер с фонтаном, хотя вода в нём была мутной и стояла неподвижно – видимо, его включали только по праздникам. На скамейках сидели вполне себе довольные жизнью люди, которые не шарахались от проезжающих машин, а просто сидели, читали газеты или разговаривали. Как и полагается в нормальном городке, блять. У здания гарнизона, которое оказалось трёхэтажным доминой с колоннами и лепниной, нас уже ждали. Подполковник Кампхан - блять, ну у Груммана явно охуенное чувство юмора, раз он назначает на должность коменданта гарнизона мужиков со смешными птичьими фамилиями, - стоял на крыльце. Петушок был высокий – ну почти с меня ростом, - подтянутый, с аккуратной сединой на висках и вполне себе доброжелательной улыбкой, что выгодно – даже несмотря на лощёную вежливость, - отличало его от Щегла, от которого буквально фонило пиздежём. - Полковник Мустанг! – он шагнул навстречу, козырнув, и протянул руку полковнику. – Подполковник Кампхан, комендант Майенбурга. Добро пожаловать. Мы Вас ждали. - Благодарю, - ответил Мустанг, и я заметил, как его пальцы сжались в ответном рукопожатии сильнее, чем следовало. – Это старший лейтенант Хоукай и младший лейтенант Хавок. - Очень приятно, - Петушок кивнул нам, скользнув по мне глазами безо всякого интереса – ну да, ну да, боец из меня сейчас точно так себе. Зато на Ризе он задержал взгляд чуть дольше, чем следовало, отчего у меня внутри что-то неприятно ёкнуло. А Мустанг, походу, этого не заметил – судя по его побледневшей роже, ему сейчас уже было не до этого. - Мы приготовили для вас комнату в гарнизоне, но, к сожалению, как-то не подумали, что знаменитый Ястреб, сопровождающий Огненного Алхимика, окажется женщиной, - продолжил Петушок, почесав затылок. – Не стеснит ли Вас в таком случае, если я, попрошу вас занять два смежных номера в гостинице при гарнизоне, в качестве извинения за свою оплошность, так сказать? У нас сейчас небольшой наплыв командированных, но я позабочусь, чтобы вам всем было комфортно. Прекрасно – смежные номера. То есть Мустанг будет драть Ризу в одном, а я буду дрочить через стенку в другом. Идеально, чтобы делать вид, что между ними ничего нет, и чтобы я не мешал, если они решат… Остановись, придурок. Не сейчас! - Приемлемо, - Мустанг кивнул, и мы двинулись за подполковником. Гостиница и правда оказалась приличной: чистые стены, не заляпанные какими-то подозрительными брызгами, свежие простыни, и даже пахло не кислятиной, а чем-то нейтральным – мылом, что ли. Номер, который подготовили «женщине» был маленьким, но я почувствовал себя почти как дома. Ну, если бы у меня была собственная квартирка, а не съёмная залупа с Бредой и вечно голодным пушистым уебаном. Инспекция склада в Майенбурге прошла на удивление гладко. Склад оказался огромным – высокие потолки с металлическими балками, ровные ряды стеллажей, уходящие вглубь, да даже пылинки не было, блин. Ящики с маркировкой, датированные не позже прошлого месяца. Пломбы все целые, документы в порядке. Здесь даже пахло не перегаром, а свежим деревом, как в столярной мастерской. Просто охуительный контраст с Вайссвассером. Они реально либо вели строгий учёт, что было просто чудом в этих ебенях, либо были заранее предупреждены Щеглом и навели порядок, повыбрасывав всё лишнее в ближайший овраг и засыпав землёй. Ну или в этих райских кущах всё было настолько хорошо организовано, что никто и не собирался ничего прятать, потому что нечего было прятать, но что-то мне в это не верилось – слишком много дерьма мы уже нанюхали в Вайссвассере, чтобы здесь вдруг оказалось всё чисто. - Мои люди знают, что за хищения – трибунал, - Петушок развёл руками, улыбаясь, наблюдая за нашими тщетные попытками нарыть хоть что-то. Казалось, он уже мысленно праздновал победу, видя, как мы топчемся по чистым полам и перечитываем идеально заполненные документы. – Я лично проверяю каждый отчёт, полковник. Порядок – залог дисциплины. - Вижу, - отозвался Мустанг, перечитывая маркировку на одном из ящиков с оружием. Он тоже чувствовал, что здесь слишком чисто. Слишком идеально. Слишком подозрительно, блять. Петушок продолжал свою экскурсию, указывая на стеллажи с медикаментами, на ящики с консервами, на ряды аккуратно сложенных тюков с обмундированием, и рассказывал, как строго он следит за учётом. Что чуть ли не в каждый ящик свой нос засовывает, что спуску на даёт своим подчинённым. Короче, всячески ссал в уши, надеясь, что наш полковник поведётся. Я чувствовал себя унылым говном, передвигаясь на подгибающихся ногах за ними, то и дело хватаясь за полки, чтоб не пиздануться на пол. Башка уже начинала кружиться от запаха древесины и машинного масла. Риза шла чуть позади, внимательно изучая какие-то бумаги, и только один раз – когда Петушок отвлёкся на разговор с кладовщиком, восхваляя его порядок и аккуратность, - коснулась моего локтя: - Ящики с винтовками, - прошептала она, кивнув на стеллаж, и я замер, проследив за её взглядом. – Надписи на аэружском. Действительно, там, где лежали длинные деревянные контейнеры, на одном из них была едва заметная гравировка – буквы-то вроде и наши, но вместо привычных аместрийских слов какая-то хуета с этими южанскими «la», «le» и перевёрнутыми восклицательными знаками в начале предложения. Пришлось прищуриться, чтобы хоть что-то разглядеть. Аэружское оружие у нас на Востоке? Блять, да это уже не просто хищения… - Ты можешь это прочесть? – тихо спросил я. - Рой может, но он не переведёт без словаря, - она качнула головой, сжав губы в тонкую линию. – Я видела такие же на складах Централа, когда мы смотрели трофейное оружие после войны. Там не наши винтовки. Не просто консервы и наркота… Это оружие, блять, которое может убивать. Да тут уже оружейный бизнес, и, судя по аккуратности, местный комендант – не шкодливый майор, а серьёзный игрок. И очень хороший актёр, судя по той доброжелательной улыбке, с какой он что-то говорил хмурому кладовщику. Как будто даже и не знал, что у него на складе лежит контрабанда, которая может стоить ему не только погон, но и жизни. Или же знал, но был уверен, что мы не сможем его достать. Доложить Мустангу? Не, ну доложить надо в любом случае. Вопрос в другом – когда? Сейчас или потом? Если выложить всё сейчас при Петушке, то он либо начнёт оправдываться, либо станет заметать следы быстрее, чем мы успеем моргнуть. А если подождать, то у нас будет время подготовиться, собрать доказательства и отпиздить его ссаной тряпкой по лощёной роже… Только вот времени у нас, блять, почти и не было, потому что я не знал, сколько Мустанг сможет продержаться без таблеток. Я повернулся к Ризе, чтобы спросить, что же нам делать, но в этот момент Петух подошёл к нам, продолжая говорить, и я сглотнул, делая вид, что просто смотрю на стеллажи, как любой другой уставший и бесполезный мамлей. - А вот здесь у нас новая поставка медикаментов, - подполковник гордо указал рукой на соседний ряд. – Всё по нормативам, полковник. Но Мустанг, кажется, практически его не слушал, внезапно замедлив шаг и остановившись, уставившись на один из ящиков с винтовками. Его взгляд был прикован к той самой гравировке на дереве. - Подполковник, - прервал он Кампхана. – Откуда этот ящик? Петушок, улыбавшийся во все тридцать два зуба до этого, на секунду замялся. Голубые глаза на мгновение сузились, но он быстро взял себя в руки. - А, Вы про это... Это трофейное оружие, полковник. Ещё с Ишварской кампании... сами помните, наверное, что эти красноглазые на что только эти винтовки у картавых лентяев не обменивали – в ход шла и вода, и невинность собственных маленьких дочерей... Мы храним его для утилизации, но всё никак руки не доходят отправить в Централ. Но у нас всё по документам, - он развёл руками, но в этом жесте уже не было той расслабленности, что была минуту назад. Блять, ну конечно. Ишвар. Классическое оправдание – «это трофеи, мы не знали, что они здесь». Всё, что осталось после войны, что не удалось закопать и не успели сжечь или уничтожить – всё можно было списывать на Ишвар. И никто, блять, не полезет проверять, потому что за Ишваром стоит тень Огненного Алхимика, и копаться в том дерьме не захочется никому, включая даже самого Мустанга. Мустанг смотрел на него в упор, положив руку на ящик, и я затаил дыхание, ожидая, что сейчас случится какая-то жопа, но Риза, подойдя к нам, мягко взяла полковника под локоть. - Полковник, нам ещё нужно проверить третий склад, - спокойно сказала она, но я видел, что она была встревожена. - Позже, сначала закончим здесь, - сказал он. Бледный Петушок, всё ещё улыбаясь, кивнул и жестом указал в сторону второго склада, приглашая проследовать за ним. Мы двинулись дальше, и я жопой чувствовал надвигающийся пиздец. И парадокс был в том, что чем больше я его ожидал, тем меньше боялся, а даже наоборот – мне уже хотелось, чтобы наконец произошёл этот взрыв. Чтобы всё это говнище, скопившееся внутри нас, наконец-то хлынуло наружу, и чтобы мы больше не могли притворяться, что всё в порядке. К концу инспекции я уже валился с ног, но держался из последних сил на чистом упрямстве, боясь показывать слабость. Риза была напряжена, как струна, и я видел, как она продолжает то и дело бросать обеспокоенные взгляды на полковника. Когда мы вышли из склада на свежий воздух, я глубоко вдохнул, разглядывая темнеющее небо. Оно ещё символично так окрашивалось в мрачные фиолетовые тона… - Я приглашаю вас поужинать в гарнизонный ресторан, - внезапно сказал Петушок, но его голос уже был не таким уверенным, как утром. – Надеюсь, вы почтите нас своим присутствием. - Мы будем, - отозвался Мустанг, глядя куда-то вдаль, продолжая стоять на крыльце. - Прекрасно, - кивнул Кампхан. В его голосе было слышно едва заметное облегчение: видимо, он ожидал, что полковник откажется, и лихорадочно соображал, как выкрутиться из ситуации, если бы мы остались в номерах и начали копать глубже. А вот на ужине он сможет держать нас на виду, контролировать и наблюдать. – Тогда в семь часов. Я пришлю за вами машину. Мы вернулись в гостиницу, и я сразу завалился на кровать в своей комнате, превращаясь в желе с костями – кажется, я слышал от кого-то, что эту гадость иногда подают в Драхме на праздничный ужин. Было всё ещё хуёво, но терпимо. Тело ломило, как будто я не инспекцию проводил, а тягал мешки с цементом по лестнице, но хотя бы меня больше не выворачивало наизнанку. Расслабиться не получалось – я слышал их голоса через стенку. Риза что-то говорила, но я не разбирал слов – слишком быстро и отрывисто, словно она пыталась его в чём-то убедить. А он отвечал редко и тихо, поэтому я слышал только обрывки и просто лежал, пытаясь не вслушиваться в их разговор. Неплохо, кстати, получалось, ведь в нашей с Бредой халупе были такие же тонкие стены, и я привык как-то игнорировать каждый вздох и шёпот, особенно, когда Рыжий приводил к себе подружку и трахал её до тех пор, пока она не начинала верещать, как кошка, застрявшая в мусоропроводе. Потом наступило какое-то подозрительное затишье, и я, уставившись в потолок, отчаянно пытался не думать о том, что могло бы сейчас происходить за стенкой, но мозг услужливо подкидывал картинки: как он прижимает её к стене, задрав ей ногу для лучшего угла входа; как пальцы скользят по её телу, заставляя её прогибаться сильнее и закусывать губу, чтобы не застонать; как она кусает его плечо, оставляя следы, пока он двигается внутри неё, не давая ни секунды передышки. Как его дыхание сбивается, а она выгибается, принимая его до упора, и сжимает его бёдра своими, вжимаясь так, словно хочет слиться с ним в одно целое… Блять. Низ живота привычно потянуло, и стручок в штанах начал неохотно подниматься, наливаясь кровью. Я не должен дрочить. Я не должен дрочить, потому что сейчас не время. Я не должен дрочить, потому что сейчас не время, потому что она нервничает, а он страдает без своих колёс, и я нужен здесь, чтобы помогать им и быть готов, если что-то пойдёт не так, а не лежать и представлять, как они ебутся за стенкой. Я не должен, и если я сейчас начну теребить свой писюн, вспоминая, как она стонала, когда он трахал её, а я стоял рядом и смотрел, то я просто конченый мудак. - Да пошло оно всё нахуй, - прошипел я в тишину, сжимая челюсть, и расстегнул ширинку дрожащими пальцами, вытаскивая член. Он так и не встал полноценно, оставшись наполовину мягким, и теперь лежал на моей ладони дохлой рыбой, и я сжал его, надеясь, что он откликнется на прикосновение. Хуюшки. Хрен дёрнулся, но не больше, явно не собираясь вставать по моей команде. - Да давай, блять, - снова прошипел я, стискивая стручок сильнее, и провёл большим пальцем по головке, оттянув крайнюю плоть, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Кожа была сухой, и трение вышло не возбуждающим, а неприятным, словно я тёр наждачкой. Пришлось сплюнуть на ладонь, смазав, и снова сжал. Член вообще не слушался. Он был вялым, расслабленным, и ему было глубоко похуй на все мои мучения, даже когда я снова провёл по нему – сильнее и быстрее, - но в итоге вместо возбуждения уже почувствовал только лёгкую боль. Никакого привычного жара внизу живота, никакой пульсации. Вот ведь сука! Обычно я с ума схожу от ебаного стояка, не зная, как и куда его присунуть, а сейчас он как тряпка – по ладошке пошлёпать и выкинуть нахуй! Я прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на больном воображении. Если тело ни в какую не слушается, то надо заставить мозг выдавать правильные картинки. Я представил, как она сидит на нём верхом, откинув голову назад, и её волосы рассыпаются по плечам, а грудь – ох, эти твёрдые светлые сосочки, набухшие от его прикосновений, - колышется в такт её движениям. Как она стонет – тихо, прикусывая губу, потому что не хочет, чтобы я услышал. Как её пальцы впиваются ему в плечи, оставляя белые следы, а он сжимает её бёдра, заставляя ускориться. - Да, Рой… - шепчет она, и её голос дрожит от удовольствия… Стручок дёрнулся, приподнявшись, и тут же снова обмяк. Я вцепился в него, пытаясь удержать это ощущение, но нихрена не получилось. - Ну ты и сука, - выдохнул я, в отчаянии сжимая потные яйца. В них не было привычной тяжести, хотя я и перебирал их пальцами, и массировал, вспоминая, как когда-то это действовало безотказно. Полноценно хуй вставать отказывался. Я откинул голову на подушку, тяжело дыша, и снова закрыл глаза, пытаясь представить, как она стоит на коленях перед ним, а он запрокидывает голову и наматывает на кулак её волосы, заставляя её брать глубже. Как она давится его членом, и её стоны смешиваются с его хриплым дыханием. Как язык скользит по головке, и он зажмуривается, впиваясь пальцами в её плечи, чтобы не кончить слишком быстро. А ведь она, развратная сука, знает, что делать, и ускоряется, а её губы влажно причмокивают при каждом движении… Сработало. Я поймал момент, когда стручок опять дёрнулся, и начал медленно водить ладонью, представляя, что это делала она. Даже использовал тот же ебанутый захват – большой палец снизу, остальные сверху. Как она двигала рукой, выворачивая запястье, и он так развратно стонал, как шлюшка. Я чувствовал почти физически, как её пальцы скользят по моему стволу, как она идеально сжимает его, и как её дыхание касается моей шеи. - Да, Жан, вот так… - шепчет она. - Да… - простонал я, чувствуя, что хрен начинает снова наливаться. Он поднялся почти на три четверти, и я ускорился, стискивая себя сильнее, пытаясь догнать тот самый спазм, что должен уже был накрыть. Я представил, как она сжимает меня внутри себя – горячая и влажная, - и как её бёдра двигаются в такт моим толчкам. Как она стонет мне в ухо, извиваясь, а её пальцы впиваются в мои волосы, когда я зарываюсь носом в её шею, вдыхая её запах… - Да-да-да… - напряжение внизу живота нарастало, яйца начали тяжелеть… А потом стручок снова обмяк. Да ёбаный твой рот! Хотелось выть, оттого что я не мог тупо кончить. Я даже, блять, нормально подрочить не мог, потому что организм был истощён, и даже стояк не мог выдавить. Убрал руку, и она безвольно упала на кровать. Стручок, так и не вставший до конца, лежал на животе – мокрый и жалкий. Как же я ненавидел себя в этот момент. - Долбаёба кусок, - прошептал я, перевернувшись на бок и подтягивая колени к груди. Внутри всё кипело от отчаяния и гнева, потому что сраное напряжение осталось, а сбросить его не выходило, хоть башкой об стену убейся. Какой же я бесполезный, блять… - Всё? Сеанс онанизма окончен? Я вздрогнул, резко повернув голову, и сердце ухнуло вниз. Блять-блять-блять! Еблан-еблан-еблан! До меня только сейчас дошло, что всё это время дверь моей комнаты была приоткрыта. В проёме стоял взъерошенный Мустанг с кривой – почти злой – усмешкой на губах и смотрел на меня, на мои руки, всё ещё лежащие на животе, и на мой вялый стручок, торчащий из расстёгнутой ширинки. И в его глазах не было ни капли удивления. - Идите на хуй, полковник, - прохрипел я, чувствуя, как краска заливает лицо. Даже яйца от злости и стыда предпочли съёжиться и втянуться внутрь, прячась от его взгляда. - Хорошо, что старлей заперла дверь на ключ, а то бы сюда уже все постояльцы сбежались посмотреть на твои тщетные попытки вздрочнуть, - явно наслаждаясь моим унижением, отозвался он, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди. Он мог бы просто отвернуться или пройти мимо, оставив меня в покое, но нет же, блять, он стоял здесь и смотрел. - Чё, блять, поглумиться пришли? – огрызнулся я, прикрываясь простынёй, но проклятая тряпка, издеваясь, соскользнула, обнажая меня ещё больше. Лицо начало гореть – наверное, оно было ярко-красным как те ёбаные раки, которые варила в детстве мамка, - и я потянул простынь обратно. - Да нет, я прекрасно знаю, что это такое, - Мустанг мотнул головой, и его голос резко стал тише, а ухмылка сползла с лица, превращая его в обычного заёбаного мужика. Он подошёл к стулу у окна, развернул его и уселся, вытянув ноги и подперев подбородок спинкой, смотря на меня уже не сверху вниз, а практически на одном уровне. И только сейчас я обратил внимание на трёхдневную щетину на его лице – то ли он решил забить хрен на свой обычный пижонский вид в командировке, то ли просто забыл захватить с собой бритву, - которая делала его старше и… человечнее, что ли. - По себе знаю, что такое, когда не можешь кончить, сколько бы не старался, - и я замер, не в силах пошевелиться, смотря на него во все глаза. - Часами долбить Ризу, пока она не начнёт умолять остановиться, - пояснил он, заметив явное непонимание на моём лице, и угрюмо уткнулся взглядом в стену, разглядывая рисунок на обоях. – Когда она уже не может говорить, а только хрипеть. Когда чувствуешь, как она сжимается вокруг тебя снова и снова, как выгибается в очередном оргазме, а у тебя всё ещё стоит… Или стискивать себя до боли, выворачивая запястье, пытаясь выжать из себя хоть каплю. Дрочить, пока рука не начнёт ныть, и понимать, что это бесполезно. Чёртов стояк уйдёт только после ледяного душа. Или просто забить на это и лежать, ненавидя себя за то, что не можешь кончить как нормальный мужик. Ну нихуя себе, какие у нас тут откровения пошли… Я вцепился в простыню, даже не зная, как вообще на это реагировать. Ну, противно от его искренности мне не было – нет, я, блять, кого угодно, но явно не его мог осуждать за подобную хуйню. - Отчего это? – в горле пересохло, и я сглотнул, уже догадываясь, к чему он клонит – просто хотелось услышать это именно от него. Хотел убедиться, что он не пиздит и не прикалывается надо мной, чтобы опустить. Мустанг шумно выдохнул, проведя рукой по лицу, и тупо постучал подрагивающим пальцем по виску. - Одна из побочек венлафаксина – встаёт, но кончить ты не можешь при всём желании, - глухо ответил он. - Ризе, конечно, нравится, что я могу трахать её часами, - он снова безрадостно усмехнулся, но глаза оставались пустыми, - но чаще она устаёт раньше, чем я успеваю закончить. Потом я смотрю, как она отрубается от перегрузки, и гадаю, когда же эрекция наконец спадёт. Впрочем, Хавок, - он поднял на меня глаза, решив вернуть привычную дистанцию и напомнить, кто он, а кто я, - не будь ты придурком, ты бы и сам уже всё это понял. Заметил бы, как я замираю, когда она кончает. Но ты же, блять, слишком занят тем, чтобы пялиться на мою женщину и дрочить на фантазии о ней, да, мамлей? Пиздец. Просто пиздец. Мне стало как-то… грустно, что ли, от осознания того, что призрак Ишвара – всемогущий Огненный Алхимик, - сейчас сидит передо мной – передо мной, блять, перед мелкой сошкой, что регулярно дрочит свой пиструн, фантазируя о его женщине! – и рассказывает, как не может кончить, потому что его ёбаные таблетки превращают его хер  секс-игрушку, которая не останавливается, потому что не может достичь финиша. Я не знал, что и думать, поэтому спрятал член, застегнул ширинку, перевернувшись на спину, и уставился в потолок. Если честно, такое откровение нихуёвенько так пугало: если он не контролирует даже собственное тело, то что он вообще тогда контролирует остальное? Ну, мысли свои? Чувства? Стоит ли вообще всецело доверять такому человеку? Нет, тут вопрос не в доверии, потому что я уже доверился. Безоглядно, как псина – приполз и сунул нос в его постель, в его жизнь, в его долбанную боль. И теперь я при всём желании просто не смогу отвернуться и уйти. - Приводи себя в порядок, - полковник поднялся со стула и снова посмотрел на меня сверху вниз, дав понять, что этот разговор закончен, и мы к нему не вернёмся больше никогда. Впрочем, я и сам не горел желанием продолжать развивать тему некончающих хуёв и бед с башкой. – Скоро семь – нам нужно «почтить» этого Кампхана своим присутствием на ужине, - и не став ждать моего ответа, он развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Я заставил себя подняться, подойти к мелкому умывальнику в углу и плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отражалась моя бледная, недовольная рожа – ей-богу, покойник, которого забыли похоронить, - и взлохмаченные волосы, которые я попытался пригладить, но всё это было бесполезно. Оделся я быстро – уже сам, без помощи Хоукай, потому что из чистых вещей у меня осталась только белая футболка, которую можно было натянуть через голову, пропустив еблю с пуговицами, - и вышел, заметив их, сидящих на постели. Риза была в блузке с глубоким вырезом и в длинной юбке, под которой – я это точно знал, - скрывалась кобура на бедре. Мустанг, уже нацепивший отглаженную рубашку, сидел рядом, закинув ногу на ногу. - Ты готов? – спросила Риза, и я тупо кивнул, не зная, что и сказать. Стоило ли мне сделать ей комплимент? Ну, сказать, что она красивая – блять, да она выглядела просто чертовски хорошо. И эта блузка ей идёт, выгодно подчёркивая сиськи, а ведь я прекрасно помнил, как она выглядела без неё. Или… да ну его нахуй. Не сейчас уж точно. Не при полковнике – не хотелось, чтобы он смотрел на меня так, будто я шакал, жаждущий куснуть его за пятку, пока он не видит. Мы спустились в гарнизонный ресторан, и запах сразу ударил мне в нос, стоило только переступить порог – хороший такой запах: дорогой парфюм, ароматизированные свечи и деньги-денежки, что не должны были водиться в подобном захолустном городке. А они тут водились, и это было слишком подозрительно. Слишком чисто. Слишком дорого. Слишком похоже на ебаную ловушку. Наряженный в идеально выглаженный мундир Петушок ждал нас за круглым столом в центре зала, и когда мы вошли, он сразу же поднялся, сияя, как хрусталь. Очень хотелось дать ему по ебалу, просто чтобы сбить эту ёбаную улыбочку. - Полковник! – он шагнул к нам, протягивая руку. – Старший лейтенант, младший лейтенант… Занимайте места. Надеюсь, вы голодны? Тут подают просто восхитительных речных гадов! Раков. Раков, которые жрут ил на дне местной реки – если подумать, то туда как раз должна впадать местная говнотечка, – тут подают, а не речных гадов. Но Петушок говорил это с такой гордостью, словно лично вылавливал их из воды и чмокал в панцирь перед подачей. Мы расселись. Я внезапно оказался между ними – между Ризой и Мустангом, - и это было стрёмно: она вздрогнула, когда её плечо почти коснулось моего, а он напрягся, когда его колено на мгновение прижалось к моему под столом. Блять, ну нахуя был выбран круглый стол? Чтоб я сидел между ними, подобно прокладке между пиздой и трусами? Я ненавидел этот момент. Ненавидел, что не могу просто отодвинуться, ибо это было бы подозрительно. Ненавидел, что мне хотелось прижаться к ним обоим, чтобы ощутить тепло их тел. Ненавидел, за то, что я снова думал о том, как они пахнут, как дышат и как выглядят, когда кончают. А Петушок, напротив, излучал фальшивое радушие, рассказывая всякую бесполезную для нас хуйню про свой гарнизон, про порядок, про то, как он «болеет душой» за каждого солдата. Я слушал вполуха, наблюдая, как Мустанг начал хуярить в себя бокал за бокалом, явно решив заглушить своих демонов алкоголем, и делал это так легко, словно вино было водой. Его пальцы сжимали ножку бокала, но лицо оставалось непроницаемым, хотя я видел, как дёрнулся желвак на его скуле, когда Кампхан в очередной раз слишком громко взоржал над своей собственной шуточкой – господи, какое же у него уебанское чувство юмора... Алкоголь не поможет, он только развяжет руки тем демонам, которых полковник так отчаянно пытался заглушить. Бомба, напитываясь этилом, могла взорваться в любой момент. И хуй знает, успею ли я отскочить, когда это случится. А вот Риза, напротив, почти не пила. Её взгляд был прикован к Петушку, но без брезгливости или отвращения – просто холодный взгляд. Она слушала его, кивала в нужных местах, позволяла пиздеть без умолку и смотреть на себя. Давала ему чувство контроля, чтоб он расслабился и допустил ошибку, повесившись на верёвке, что она ему вежливо протягивала. И именно это, кажись, и бесило Мустанга - он видел, как Петушара скользит взглядом по её декольте, явно задумываясь о её упругих дыньках, как задерживается на её запястьях, когда она поднимает бокал, как пытается коснуться её пальцев, передавая салфетку. А ей было абсолютно поебать на эти взгляды. Полковнику явно хотелось разорвать этого лощёного придурка на части. Но он не вмешивался. Было бы подозрительно, и это могло разрушить их идеальное прикрытие, показав, что он, блять, ревнует. А он ревновал – я видел, как сжималась челюсть, как дёргался кадык, когда он сглатывал вино, и как его взгляд метался между ней и Петушком, пока он пытался контролировать каждое своё движение. Его беспомощность в этот момент бесила даже больше, чем моя собственная. Он не мог просто встать и сказать «она моя, отвали, пидор!», и я ненавидел его за это. Ненавидел их обоих за то, что мы все должны были играть в эти игры, притворяясь и скрываясь. Ненавидел самого себя за то, что сидел рядом и смотрел на это дерьмо, не в силах ничего с этим поделать. - А Вы, старший лейтенант, наверное, многое повидали, служа под началом такого… легендарного офицера, да? – внезапно понизив голос, Кампхан в очередной раз перевёл взгляд на Ризу. Он даже наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию. Голубые глаза заскользили по её лицу, по рукам, по бокалу, который она держала. Подкатывал, блять… Видел в ней не офицера, а красивую женщину, которую можно завоевать и в которую можно пихнуть свою пожухлую колбаску. Даже не понимал, с кем имеет дело, думая, что Хоукай просто красивое приложение к Огненному Алхимику – просто игрушка, которую можно увести, если достаточно настойчиво попросить. Это ж каким надо быть слепым долбоёбом, чтобы не видеть, что перед ним оружие, способное уничтожить его, даже не моргнув глазом? Я не имел права ревновать, но злиться мог себе позволить – ух, сука! Внутри всё кипело, когда я смотрел на его наглую физиономию, на его ручонки, что тянулись к ней, на его глазёнки, которые раздевали её взглядом. Хотелось встать и схватить его за горло, сказав, чтобы он убрал свои грязные лапищи от неё, потому что эта женщина не для таких хуеплётов, как он. А я не мог. Потому что я вообще никто – просто мамлей, что сидит и жрёт воняющего тиной рака. - Достаточно, - сухо отозвалась она, даже не дрогнув, когда его взгляд задержался на её шее дольше, чем  следовало бы. Взамен Петуху ничего не светило: ни улыбки, ни смущения, ни даже намёка на взаимный интерес – только служебная вежливость. Полный контроль над ситуацией. Она была великолепна, и от этого мне хотелось её ещё больше. - Я слышал, что Ястреб - прекрасный стрелок, - Петушок откинулся на спинку стула, поднимая бокал. – Говорят, Вы, старший лейтенант, можете попасть в монету с пятисот метров. Это правда? - Правда, - отозвалась Риза. – Но только если монета не движется хотя бы несколько секунд. - О, Вы так скромны, лейтенант Хоукай! – он расхохотался – противно так, фальшиво. – Я бы хотел увидеть это своими глазами. Возможно, завтра Вы покажете мне мастер-класс? Мы могли бы устроить небольшое соревнование – я тоже, знаете ли, отличный стрелок в нашем захолустье. - Боюсь, завтра у нас плотный график, подполковник, - внезапно встрял Мустанг, говоря тихо, чуть ли не ласково. И меня после такой ласковой интонации въебали с размаху лицом в стол и чуть не трахнули в очко без смазки в прошлый раз. Мне этот голос въелся в память, и я прекрасно помнил, как он прижимал меня к столу и шептал, как он разбирается с проблемами, сжигая их дотла. - Но мы обязательно вернёмся к этому вопросу, если позволит время, - продолжил полковник, улыбаясь во весь рот. Охуенное обещание. Пустое правда. Кампхан тоже улыбнулся, но не так уверенно, покосившись на полковника с заметным любопытством. Чувствовал, гад, что между нами тремя есть что-то большее, чем простые служебные отношения, но всё никак не мог понять, что именно. И это его бесило -  я видел, как он сжал губы, забарабанив пальцами по скатерти. - Знаете, Мустанг, - задумчиво произнёс он, -  всё думаю о Вашей репутации. О том, как Вы изменили ход войны в Ишваре. Сколько, говорят, Вы сожгли… врагов, - он специально сделал паузу, едва ли скрывая усмешку, отчего мне мгновенно захотелось ему въебать. Вот уёбок-то! – Просто поразительно наблюдать Вас воочию. Настоящий передвижной крематорий! Мудак-мудак-мудак! Что ты, блять, несёшь? Чтотыблятьнесёшь?! Ты вообще видишь эти глаза – чёрные, пустые, блять, глазища, готовые засосать в себя любого, кто в них заглянет?! Говна кусок! Я увидел, как побледнела Риза, и её лицо сравнялось по цвету с белой скатертью, и сам замер с вилкой у рта в резко наступившей тишине, чувствуя, как внутри всё обрывается. Сердце начало долбиться с утроенной силой, когда увидел, как напряглись плечи Мустанга. Нам пиздец. Стало настолько тихо, что было слышно, как трещит свеча на середине стола, прогорая до фитиля. - Передвижной крематорий, да? – отозвался Мустанг, равнодушно разглядывая вино в своём бокале. Хуй знает, что творится в этой чёрноволосой башке… Он злится? Ему больно? Или там сейчас абсолютная пустота? А мудак даже не понял, что перешёл черту. Он продолжал улыбаться, глядя на полковника, словно проверял насколько тот толстокожий. Или насколько он может позволить себе быть наглым, не боясь последствий. Он даже не представлял, на какой тонкий лёд ступил. И какой огонь он разбудил. Мне хотелось перевернуть этот ебанный стол вместе с его содержимым. Схватить ублюдка за грудки и заорать ему в лицо: «Ты что, блять, совсем охуел?! Ты знаешь, кто перед тобой сидит?!». Но я не мог. Я не имел отношения к Ишварской кампании – когда туда отправляли курсантов последних курсов, я вместе с Хайсом ещё учился на предпоследнем, – и к личной трагедии Огненного Алхимика и Ястребиного Глаза тоже, поэтому и не имел права голоса. Как же это бесило… Я снова бросил взгляд на Ризу – она сидела неподвижно, но пальцы, опустившиеся на колени, сжались в кулаки. Она ждала. Ждала срыва. Ждала, чтобы удержать его, если он всё-таки сорвётся. Но хватит ли у неё сил хотя бы затормозить мужика, у которого скоро сгорит жопа? Что-то мне подсказывало, что нет, потому что он был слишком зол, слишком пьян и слишком близок к краю. И она это знала, потому что в её глазах был страх, – но не за себя. Она боялась за него. - Если честно, я предпочитаю не вспоминать те времена, - продолжил Мустанг ровным голосом, совершенно не показывая, что его это задело. - Надеюсь, Вы не держите на меня зла за такие бестактные шутки, - замялся Петушара, делая глоток вина – руки у него слегка дрожали, потому что он боялся, - и его взгляд снова скользнул по Ризе, словно он искал её поддержки. А она просто сидела, глядя в одну точку, и ждала. - Я уже давно привык к таким шуткам, - холодно ответил полковник. – Но, подполковник, я бы посоветовал Вам быть осторожнее с тем, что и кому Вы говорите. Вдруг собеседник решит воспринять это всерьёз. И тогда нам придётся… …пустить тебя по кругу всем рестораном, говна кусок. …сжечь тебя на месте, чтобы не осталось даже пепла. - Давайте выпьем, - быстро перебил я, пытаясь разрядить обстановку, хотя сам всё ещё бесился. – За… за… - за то, чтобы ты, уебан, продегустировал все немытые хуи в своём гарнизоне, если решишь ещё раз так пошутить перед тем, кто старше тебя по званию, блять! – За процветание Востока и Майенбурга! – и за то, что мы скоро отсюда съебёмся, чтобы не разнести весь городишко к чертям собачьим! Риза перевела на меня взгляд, и я увидел в её глазах благодарность. Петушара, всё ещё бледненький – не удивлюсь, если от голоса Мустанга он успел насрать в штаны, - поднял свой бокал, и мы чокнулись. Вино было полным говнищем: оно горчило и, смешиваясь с моей злобой, создавало ядовитый коктейль. Я давился им через силу, с трудом сдерживая отвращение, и сжимал ножку бокала так сильно, что боялся – если сейчас я просто раздавлю стекло и порежу себе ладонь, то это будет охуительным финалом этого вечера. Зато Петушара допил своё одним большим глотком – торопливо так, нервно. Бокал звякнул о стол, и он поднялся, поправив мундир. - Что ж… был рад познакомиться, - выдавил он, уже даже не пытаясь скрыть, что это всё пиздёж чистой воды. Его улыбочка напоминала крысиный оскал. – Ужин за счёт гарнизона, естественно. Приятного вам вечера, господа и дама. Завтра, если будут вопросы, мы решим их на третьем складе ближе к вечеру, хорошо? На полковника он почти не смотрел, боясь встретиться с ним глазами. Вместо этого его взгляд метался по столу, по недоеденным ракам, по бокалам – искал что угодно, лишь бы не смотреть на «передвижной крематорий», который сидел напротив и молчаливо обещал ему пиздюлей, стоит лишь переступить ещё одну черту. - Благодарю, подполковник, - Мустанг продолжал сидеть, откинувшись на спинку стула. – Вы очень гостеприимны. Кампхан кивнул, развернулся и почти бегом двинулся к выходу, жаждя скорее съебаться отсюда подальше. Мне безумно хотелось плюнуть ему вслед. Или пустой бокал в спину швырнуть, по крайней мере. Слинял, уёбок, как трус, поняв, что наступил на хвост тигру, а тот не рыкнул, а просто осуждающе посмотрел, пообещав взглядом возмездие. У него, наверное, от этого взгляда яйца завяли, и теперь он ещё неделю будет ходить и гадать, когда же за ним придут. - Идёмте, - тихо сказала Риза, поднимаясь, и мы вышли из ресторана на холодный воздух. Тишина стояла такая, что было слышно, как ухает сова где-то в парке через дорогу. Или может мне казалось, и это просто моё сердце так колотилось, отдавая эхом в ушах. Мустанг шёл впереди, не оборачиваясь и ничего не говоря. Просто шёл к гостинице, и я слышал его тяжёлое, рваное дыхание, словно он задыхался, как астматик, которому перекрыли доступ к воздуху. Взорвётся или нет? Мы вошли в холл, пропахший дешманским освежителем, и поднялись по лестнице. Я даже дышать старался тихо, чтобы не провоцировать полковника лишний раз. Риза шла позади, и когда где-то  в коридоре раздался смех – кто-то из командировочных перебрал в баре, - она замерла на секунду, а потом продолжила идти, поджав губы. Мы вошли в номер, и я замер, не зная, что делать. Идти к себе в комнату, чтобы не лезть и оставить их вдвоём? Остаться с ними, на случай если он сорвётся, и она не сможет справиться одна? Даже если я навеки третий лишний, если я уйду, то не смогу простить себе, если с ними что-то случится. Бесит эта неопределённость! Что мне делать? Что? - Иди спать, Хавок, - решил за меня полковник, встав к окну, смотря на тёмный город с тусклыми фонарями. Он даже не обернулся. Просто уткнулся лбом в холодное стекло, оставляя мутное пятно от своего дыхания, которое то испарялось, то появлялось снова. Надо было что-то сказать. Надо, надо. Сказать, что я останусь, потому что он не должен быть один. Сказать, что я понимаю его боль, что тоже сломан и тоже боюсь. Что я тоже хочу, чтобы кто-то был рядом, когда темнота пожирает меня изнутри. Сказать, что я не хочу оставлять его, что хочу быть частью этого, даже если им нахуй не нужен… Слова застряли в горле, превратившись в комок, который не получалось проглотить. Я просто стоял у входной двери и таращился на него – на неестественно прямую спину, на руки, сжимающие подоконник, на то, как он старается не дышать слишком глубоко, чтобы не сорваться… - Хавок, да съебись ты уже отсюда! – вдруг резко бросил он, заставив вздрогнуть. Он так и не обернулся, но его голос стал твёрже. Я двинулся к своей двери, чувствуя, как горит лицо от злости и унижения. Мог бы и повежливее сказать, мудило, а не орать. Я же, блин, помочь хотел. Хотел рядом быть. А ему было плевать. Ему было всегда плевать. Риза подошла к нему, касаясь плеча, явно чтобы успокоить – она что-то шептала ему, поглаживая, но я не слышал слов. Видел только её руки, её пальцы, скользящие по его мышцам под рубашкой. Мустанг рванулся в сторону, стряхнув её руку, и она отшатнулась, зацепившись спиной за угол комода, и её блузка, которую она уже потихоньку расстёгивала, войдя в номер, начала рваться, приоткрывая спину… В этот раз той чёрной, бесячей майки на ней не было. Зато была какая-то тёмная хуета с какими-то непонятными символами неизвестного происхождения, покрывающая нежную кожу. Татушка? Серьёзно? Я задержал взгляд, постепенно осознавая, что татуировка была повреждена – уродливые рубцы перекрывали чернила в нескольких местах. Я смотрел на них, смотрел на то, как она, вспыхнув, пыталась прикрыться, словно в шрамах могло быть что-то постыдное… А потом до меня дошло. Не просто шрамы – ожоги, тянущиеся по бледной коже, пересекая линии татуировки. Глубокие, страшные… - Ах ты уебок! – прохрипел я, застыв на месте, не в силах пошевелиться. – Нахуя ты это сделал?! Он обернулся, посмотрев пустым взглядом сначала на меня, а потом на Ризу, и кисло улыбнулся. - Что, мамлей, ещё на одну нашу грязную тайну стало меньше, да? – тихо спросил он, потянувшись к Ризе, и вот тут-то я сорвался, бросившись на него, уже ни о чём не думая, ничего не анализируя. Всё, что видел сейчас – его лицо. Всё, что слышал – его голос. Всё, что чувствовал – ярость. Чистая, животная ярость, выжигающая из меня всё остальное – все страхи, все сомнения, голос разума, который пытался сказать, что это безумие. Что я нападаю на своего командира. Что за это меня могут расстрелять. Что я, блять, понятия даже не имею, что здесь на самом деле произошло. Но мне было насрать. Мне нужно было выбить всю эту самодовольную хуйню из его больной башки. Нужно было заставить его прочувствовать хотя бы часть той боли, что он причинил ей. Причинил мне. Кулак врезался ему в челюсть с такой силой, что что-то хрустнуло под костяшками. Острая боль пронзила руку, но я её почти не чувствовал – вскипевший адреналин всё глушил. Его голова мотнулась назад с глухим ударом, врезавшись затылком в стекло – хуясе, оно даже пошло сеткой трещин от его тыквы! - и он пошатнулся, но не упал. Наоборот, он резко выпрямился, а вместо пустоты вспыхнуло то, чего я так боялся и так страстно желал увидеть. Огонь. Да, блять, я ужасно хотел его огня. Я хотел, чтобы он сорвался. Чтобы перестал контролировать себя и показал мне, какой он настоящий – без своих таблеток и ёбаной маски неуязвимости. Я хотел видеть его таким же сломанным, как я. - Остановитесь! – вскрикнула Риза, пытаясь встать между нами, но он сам оттолкнул её в сторону, самодовольно ухмыляясь, отчего мне захотелось въебать ему посильнее. Стереть ухмылочку с этой физиономии навсегда. Сделать так, чтобы он больше никогда не смотрел на меня сверху вниз. - Ты, блять, мудак! – я ударил его снова, целясь уже в нос, но он увернулся и схватил меня за руку, рванув на себя с такой силой, будто хотел вырвать мне сустав. Что-то хрустнуло в локте, и я зарычал от боли, но не остановился. Просто не мог. Даже если бы он сломал мне руку, я бы всё равно пиздил его, пока мог. Пока у меня были силы, пока осталась хоть капля этой ярости. - Нихуя ты не знаешь, придурок, - прошипел он, и вот наконец-то я услышал в его голосе настоящую злость. – Ты вообще не представляешься, что здесь происходит! - Ты сжёг её, говна кусок! – заорал я в ответ, вырываясь из железной хватки – мышцы знатно охуели от такого обращения, взвыв от перенапряжения, но мне было плевать. Мне хотелось ударить его. Снова. И снова. Пока он не упадёт. Пока не перестанет улыбаться. Пока не почувствует то же, что чувствовал я. Я нанёс удар в живот, вложив в него всю свою злость, всю свою боль, всю свою одержимость. Кулак врезался в его мышцы, и он выдохнул – резко так, с хрипом, словно я выбил из него весь воздух, - и его колени подогнулись. Он согнулся, но не упал. Просто стоял, тяжело дыша, и его плечи подрагивали. Даже не пытаясь защищаться. Это было так… неправильно. Разве он не должен был увернуться, а не подставлять себя под удары? Как будто этот мазохист хотел, чтобы я причинил ему боль. Ждал этого. Хотел, наконец, получить пизды, чтобы это напомнило, что он ещё живой и может что-то чувствовать. Стоило мне задумать об этом, как он резко ушёл вниз, и его нога влетела мне по голени с такой силой, что я заорал – больше от неожиданности, чем от боли, - и качнулся, пытаясь хотя бы устоять на ногах, не то чтобы удержать равновесие. Времени опомниться он мне не дал. Мустанг выпрямился, и его кулак врезался мне в скулу – короткий удар как раз в тот синяк, что остался от прошлого раза. Мир перед глазами перевернулся, я, не удержавшись, отлетел к стене и въебался спиной в косяк, на мгновение потеряв ориентацию. Нихуя себе… В голове загудело, перед глазами поплыли разноцветные пятна, а в ушах начало звенеть. Попытка встать не удалась – ноги не слушались, подкашиваясь, как у новорождённого жеребёнка, за которым я наблюдал как-то в детстве. Мышцы дрожали, в груди горело, каждый вдох давался с трудом. Может быть, у меня было сотрясение – причём серьёзное, если у меня никак не выходило подняться, - а может я просто выпил лишнего… Или адреналин заканчивался, и тело напоминало, что оно не железное. Я попытался опереться на стену, но рука соскользнула, и я чуть не рухнул снова. - В чём дело, мамлей? – я услышал его усталый голос над собой, и поднял голову. Он стоял рядом, тяжело дышал, а из разбитой губы шла кровь, стекая по подбородку, пачкая его рубашку и капая на пол. Чёрные глаза горели всё тем же огнём, что и раньше, и в них уже не было той пустоты, которая пугала меня до усрачки. Теперь там была только боль. - Так сильно хотел помахать кулаками на старшего офицера, что не ожидал получить пизды в ответ? – усмехнулся он. - Или ты, долбоёб, наивно полагал, что я только пальцами щёлкать умею? Он хотел снова меня задеть. Снова сделать больно… Напомнить о моём месте. Что ж, это сработало, потому что злость внутри снова забурлила. Шатаясь, я поднялся, и мы столкнулись снова. В этот раз я был быстрее, и сразу ушёл в сторону, уклонившись от его удара, въебав ему в плечо – зацепил не сильно, но достаточно, чтобы он пошатнулся. Он тут же ответил, целясь в корпус, но я перехватил его руку, пытаясь вывернуть её за спину, и мы закружились, нанося друг другу пиздюлины, пытаясь достать друг друга. Он был сильнее. Блять, ну конечно он был сильнее, это же ветеран Ишвара! Только я был злее. И отступать не собирался. Мы рухнули на пол, и я оказался сверху, прижимая его плечи к полу. Он сопротивлялся, вырываясь, и я чувствовал, как напрягается его тело под моим руками. Чувствовал его тяжёлое дыхание на своей шее – горячее, рваное, с винным перегаром и металлическим привкусом крови. Чувствовал, как вздымается его грудь под моими ладонями, как быстро долбится сердце. Я держал его, и мне вдруг стало страшно от того, что подо мной впервые была не женщина – их тела всегда были хрупкими, податливыми, мягкими, даже если они были сильными и могли застрелить тебя издали. А это тело было другим – твёрдым, напряжённым, сильным. И этот факт неожиданно начал меня заводить. Блять, какая же я конченная тварина… - Что, Хавок, - прохрипел он, почувствовав мой стояк, и на разбитых губах снова появилась кривая усмешка, - нравится? Дано мечтал повалять мужика на кровати, да? Нет-нет-нет… Мне хотелось заорать, что это не так, ведь я же не пидор! Я совсем не такой! Я нормальный, я люблю женщин, их мягкие тела и сладкий запах… А я не мог, потому что это было ложью. Я смотрел в его глаза, сжимал его плечи, чувствовал его дыхание на своей шее, а мой ебучий стручок втыкался в его бедро. Я хотел его. Хотел так же сильно, как хотел её. Хотел быть между ними, чувствовать их обоих, быть частью их боли и их страсти. И ненавидел себя за это. - Заткнись, бля, - прошептал я. - Чёрт возьми, парень, я не пидорас, - устало отозвался Мустанг, прикрыв глаза и прекратив сопротивляться. – И ты тоже не пидорас. Ты просто идиот, который даже не понимает, что делает и чувствует. Слепой долбоёб, который видит только то, что хочет видеть. Да блять… - А ты? – прохрипел я, задрожав от отчаяния. - Ты вообще видишь, что делаешь с нами? Что делаешь с ней? Что делаешь со мной? Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. Блять, он же носил в себе эту боль годами, пытаясь заглушить её алкоголем, таблетками и работой… - Всё, придурки, хорош, - раздался раздражённый голос Ризы, и она нависла над нами, уперев руки в бока. Её лицо было бледным, волосы взъерошены, а глаза горели гневом. – Разошлись, пока не поломали друг друга. Я отпустил его и откатился в сторону, чувствуя боль во всём теле. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, и я смотрел в потолок, пытаясь осознать – что, блять, только что произошло? Мы дрались. Мы пиздили друг друга. А в какой-то момент я захотел его так же сильно, как хотел её. Омерзительное чувство.