Проёб

Жарко. Очень-очень жарко… Как в той печи, где папка когда-то обжигал кирпичи для пристройки к лавке – так же душно и раскалено, и каждый вдох обжигал слизистую носа и горла сухим жаром. Воздух стал спёртым, и я тонул в нём, пытаясь вдохнуть глубже, но лёгкие отказывались расширяться, сдавленные невидимой удавкой. Тело не слушалось, решив пожить своей отдельной жизнью. Кости ныли, будто их кто-то выкручивал из суставов тисками. В висках пульсировал тупой стук, которому в такт поплыл потолок. Я ворочался на узкой железной кровати, и блядские пружины жутко скрипели, смешиваясь с гулом в ушах. Каждый поворот на бок отдавался во всём теле вспышками боли. Простыня подо мной давно стала мокрой и липкой тряпкой, липнущей к спине и бёдрам, и когда я попытался отодраться от неё, по коже пробежали мурашки поверх внутреннего пожара. Язык одеревенел и прилип к нёбу, и чтобы его отлепить требовалось усилие, которого у меня не было. Глотать было больно, словно мне в глотку наждачной бумаги напихали. А они спали… Спали на той широкой кровати в двух метрах от меня, и я слышал их дыхание. Мустанг дышал чуть глубже, с лёгким свистом на выдохе, но мне почему-то казалось, что он всегда дышит с каким-то усилием, даже когда отдыхает, хотя он никогда не подавал вида, что с ним что-то не так, всегда сдавал нормативы и вообще был всегда в форме… Хоукай же дышала тихо, практически беззвучно, но иногда она так устало вздыхала во сне, что я замирал, прислушиваясь в ожидании, что вот сейчас раздастся шёпот, скрип пружин и влажный звук поцелуя. Но ничего не было. Только спокойное дыхание, которого хватало, чтобы сводить меня с ума сильнее любой откровенности. Они спали. Дышали не совсем спокойно, но, наверное, это было свойственно всем ветеранам войны – у меня как-то, блять, опыта не было, чтобы знать, как вообще могут спать какие-то другие ветераны, – но всё же мирно. И вместе. Без меня. И правильно. Потому что я был потным посторонним, который мешал, скрипел и стонал. Жар накатывал волнами. Сначала разгорелся пожар, выжигая всё внутри и заставляя кожу гореть и стягиваться, и я скидывал одеяло, в надежде охладиться, но тогда накатывала вторая волна, пронизывающая холодом до костей, и меня уже начинало знобить так сильно, что зубы стучали и челюсти сводило до боли в ушах. Я сжимался в комок, натягивая промокшее одеяло снова, пытаясь найти точку равновесия, где не горишь и не мёрзнешь, но её попросту не существовало. В кипящем котелке всё плыло и путалось. Я чувствовал запах оружейной смазки из поезда, перемешанный с тяжёлым, сладковатым дурманом из того дальнего угла на складе. Мет…Метамфетамин… или как там правильно? Короче, смерть в белых таблетках или в порошке. А у Мустанга в кармане свои таблетки – они тоже белые и без опознавательных знаков. Может он тоже… Нет… Нет-нет-нет, он же контролирует. Он всегда контролирует. В горле скребло. Водички бы. Холодной такой. Как в ручье в Хинтерзе, где мы с братом ловили голыми руками форель. Она такая скользкая и живая была, а вода ледяная даже летом, и если мы плескались в нём в особенно жаркие дни – относительная близость к пустыне делала своё дело, - то мой писюн так смешно съёживался… я ещё потом паниковал, потому что не мог с первой попытки его найти в штанах, когда захотел ссать, а брат меня даже как-то напугал, сказав, что скоро мой стручок не просто съёжится, а вообще втянется вовнутрь, превратившись в скользкую дырку, и тогда я стану девчонкой. И я к этому ебаному ручью потом ещё месяц не подходил близко. Не хотелось мне превращаться в девчонку, потому что тогда казалось, что в скользких дырках есть что-то плохое. А сейчас я даже не мог пошевелиться, потому что тело было ватным. А вдруг они проснутся, услышав, как я тут ворочаюсь? Увидят меня такого потного и жалкого, и отвернутся, а полковник вообще, наверное, просто фыркнет и скажет что-нибудь вроде «соберись, тряпка!». Тряпка… Ничтожество. Я – ничтожество. Хуета из-под ногтей, которую забыли почистить, когда умывались, и теперь выковыривали использованной зубочисткой впопыхах… От этих мыслей стало ещё хуже. Голова раскалывалась на части. Боль пульсировала где-то за глазными яблоками, и мне всё казалось, что они вот-вот лопнут, вытекая горячей жижей по щекам, отчего я непроизвольно застонал сквозь зубы, и дыхание на соседней кровати резко сбилось. Я замер, чувствуя, как сердце начало колотиться где-то в горле. Кто? Кто из них? Спать. Надо притвориться спящим… Мёртвым… Мозг пытался давать моей тушке, бьющейся в лихорадке, команды, но я ничего не мог сделать. И тут же раздался сухой щелчок, от которого комната наполнилась колеблющимся светом, а мой бред на секунду отступил, уступив место холодному ужасу. Я приоткрыл глаза, тут же зажмурившись от яркости. Мустанг сидел на краю кровати, вполоборота ко мне, нацепив на руку свою перчатку, и над его раскрытыми пальцами – охуеть, прямо над тканью и так близко, что просто чудо, что он не обжигается! – горело маленькое пламя, отбрасывающее на стены пляшущие тени. На меня он не смотрел. Его кислая мина был прикована к огню, словно он сам удивлялся, что способен контролировать его так близко, и его профиль в этом свете казался каким-то резким, больше делая его похожим на какую-то древнюю мифическую хуету вроде Духа Огня – или кому там нынче модно стало поклоняться у нас на Востоке? Богу Лето, в которого уверовал мой брат? Лето-хуето… - чем на человека. Мне даже стало жутковато – мало ли что ему сейчас в башку придёт, вдруг он сейчас реально сорвётся, отпустив контроль? Вдруг это маленькое пламя сейчас разгорится, и мы все сгорим заживо к хуям? И правильно, блять! И поделом! - Бредишь, Хавок? – шёпотом спросил он, чтобы не разбудить её – Риза как раз в очередной раз печально вздохнула во сне и перевернулась на спину, высунув из-под одеяла ногу. Я попытался ответить, но не смог. Из горла вырвался только хрип, и кашель резко сдавил грудь, заставляя согнуться пополам, подавившись сухими спазмами. Я упёрся лбом в колени, и мир снова поплыл кругами. Хотелось сдохнуть… Мустанг вздохнул, покосился на Хоукай и погасил огонь – теперь в темноте стало ещё страшнее, потому что в ушах начало звенеть. Я услышал, как он встал, ступая босыми ногами по полу, а потом скрипнула дверца комода, и лязгнуло что-то железное. - Пей, - его голос раздался прямо надо мной. Он стоял у моей кровати, держа в руке кружку. В темноте я почти не видел его лица – только смутный силуэт и отблеск глаз. Я с трудом приподнялся на локтях и потянулся дрожащей рукой, но он, не дождавшись, сам поднёс кружку к моим губам. Вода была прохладной, но не ледяной, и я жадно впился в неё, захлёбываясь и чувствуя, как она приятно стекает по воспалённому горлу. Часть пролилась на подбородок и грудь, но мне было насрать. - Спасибо, - прохрипел я, откидываясь назад на мокрую от пота подушку. Мустанг не ушёл, поставив кружку на пол рядом с кроватью и, толкнув мою ногу, сел на край койки. Пружины жалобно заскрипели под его весом, - я невольно съехал чуть ближе к нему, упёршись коленом в его поясницу. - Температура высокая, - констатировал он, положив холодные пальцы мне на лоб, отчего я вздрогнул от неожиданности. – Серьёзно, мамлей, – простудился, пока в луже плескался? - В-возможно, - пробормотал я сквозь стучащие зубы и закрыл глаза, но под веками продолжали плясать огненные пятна. Его пальцы всё ещё были у меня на лбу, и это успокаивало и сводило с ума одновременно. - Вроде у деревенских должен быть иммунитет ко всему, но ты, оказывается, слабак у нас, - пробормотал он, но без насмешки, и пальцы убрались. Я услышал, как он что-то ищет в темноте, а потом, найдя, зашуршал. – На, - он снова поднёс ко рту кружку, сунув в руку мелкую таблетку. – Парацетамол. Глотай давай. Я послушно взял её и запил большим глотком. Таблетка застряла в горле, царапая, и я с трудом сглотнул её, чувствуя, как она соскальзывает вниз. - Теперь спи давай, - приказал полковник, медленно поднявшись – пружины, охуевающие от веса двух крепких мужиков, выпрямились с облегчённым скрипом, – и вернулся на свою кровать. – Если к утру не спадёт – поедем к местному коновалу. Мне не нужен мёртвый подчинённый. Я слышал, как он лёг, и как опять тихо вздохнула во сне Риза, перевернувшись на бок. Через несколько минут его дыхание снова стало ровным и глубоким, а я продолжал лежать, уставившись в потолок, который опять медленно плыл. Жар постепенно отступал, но не уходил, сменяясь тяжёлой слабостью. На лбу всё ещё горело то место, где касались его пальцы. А в ушах, поверх звона и гула, всё ещё стоял тот самый щелчок. Пиздец… Он увидел меня в этом унизительном состоянии, но мне было как-то… спокойно, что ли. Ну, потому что он подошёл. Потому что дал воду. Потому что прикоснулся, заметив, что я подыхаю от лихорадки, а не брезгливо отвернулся. Ну, не то, что бы я всегда считал его бесчувственным утырком… просто привык думать, что ему в целом похуй. А тут оказалось, что не похуй. Или показалось? Да нет, показаться так не может… Голова всё ещё была ватной, а мысли и образы в башке – расплывчатыми, - но мне каким-то образом действительно удалось забыться во сне. Мне снилось, что я снова лежу в этой узкой железной кровати, но теперь она бесконечно длинная, как рельсы. Что пружины подо мной уходят вниз во тьму, и каждая скрипела человеческими голосами – жалобно так, протяжно, зовя меня по имени, но каждый раз ошибалась и говорила вместо «Жан» - Джин. Что я попытался сесть, но внезапно понял, что и ног у меня тупо нет – из жопы просто росли бинты – длинные такие, почему-то влажные, - и они тянулись куда-то вниз, растекаясь там… Что я хотел закричать, но изо рта вырвался только горячий пар, а мир в этот же миг стал сворачиваться, а скрипящие голоса пружин перешли в глухой гул. И я проснулся от злоебучего холода – такого мерзкого, от которого даже одеяло больше не спасало, ещё и тело было мокрое, потому что пот на коже высох, стянув её плёнкой, и я чувствовал себя куском мяса, забытым всю ночь на столе. Голова раскалывалась, но уже по-другому – тупо и тяжело, как будто после удара. И горло саднило так, будто я всю ночь надрывно орал или каким-то немыслимым образом умудрился во сне продегустировать целую роту немытых хуёв с заглотом. Я попробовал пошевелиться, но сразу понял, что идея была хуёвая – виски сжало, желудок кувыркнулся, а сердце застучало неровно, словно ему забыли выдать инструкцию «как правильно работать на двадцатитрёхлетнего ебантошку». Отлично. Просто охуенно. Я сел, спустив босые ноги на ледяной пол, отчего вся моя светлая волосня - не всегда заметная на бледной коже, и девчонки часто думали, что я брею руки-ноги, подобно какому-то пидарку, - моментально встала дыбом, не оценив моих действий, - и несколько секунд просто дышал, уставившись в стену, пытаясь перевести дух. Руки мелко дрожали, и я сжал их в кулаки, а потом разжал, потому что нихуя не помогло. Так, блять… Надо выглядеть живым. Хотя какое тут «живым», когда весь разваливаешься на части. Во рту было сухо, но пить не хотелось – да и вообще от одной мысли о воде и еде подташнивало. Так. Не развалиться. Не сейчас. Не при них. Кряхтя, как старый пердун, я поднялся, опираясь на кровать, и на секунду поймал своё отражение в тёмном стекле – бледный, с провалившимися глазами, словно меня ночью какие-то рукожопы вытянули из себя, а потом криво воткнули обратно, не потрудившись сделать как было. Ну что ж… Я выпрямился, расправил плечи и сделал шаг, изображая бодрость, хотя выходило дерьмово. Хуёвый из меня актёр, не возьмёт меня Мустанг теперь в любовницы… хотя и раньше, если честно, шансов было немного. А вот была бы у меня пизда, то, может, всё бы сложилось проще: никаких перекосов, никаких «не на своём месте»... Бабой, наверное, было бы понятнее, по какому правилу тебя оценивают. Было бы проще встроиться и быть нужной, как это аккуратно сделала Риза. А так – ни туда, ни сюда. Ладно, хуй с ней, с пиздой. Что выросло - то выросло. Главное сейчас не шататься, не блевануть и не подохнуть посреди комнаты, а остальное потом. Я вышел из пустой комнаты и сразу увидел их на кухне. Полковник и Хоукай сидели за столом, уже одетые и собранные и переговаривались с хозяйкой дома. Они держали чашки с чем-то горячим – чай или кофе, мне было как-то похуй, - и я на этом фоне почувствовал себя привидением, которое по ошибке ещё видно. Я молча свернул в ванную, закрыл за собой дверь – и меня почти сразу накрыло. Не резко, а волной. Живот скрутило так, будто кто-то решил завязать узел из моих кишков, а потом рвануть за концы, заебашив бантик. Я уселся на унитаз, уткнувшись лбом в холодную стену, и выдохнул сквозь зубы. Срать хотелось отчаянно, но организм тупил – тошнота поднималась выше, чем давление снизу, и казалось, что говно быстрее через рот выйдет, чем до задницы дойдёт приказ о работе. В ушах шумело, перед глазами плавали серые пятна, и я всерьёз подумал о том, что сейчас просто ебанусь в обморок, сползая с кафеля, и меня найдут тут со спущенными штанами и грязной жопой. Отличный финал будет. Кишки всё-таки сдались. Я сидел, покрывшись липким потом, дрожал, как ебучий осиновый лист, и ненавидел свою жопу за каждую секунду этого процесса. Живот сводило, спину ломило, сердце долбилось с перебоями. Я закрыл глаза и считал вдохи, чтобы заодно не блевануть прямо тут же. Потом отодрал себя от стульчака и встал к раковине, включив холодную воду и сунув под неё руки – они были горячие по сравнению с остальным телом. Плеснул себе в лицо раз, другой. В зеркале на меня смотрело что-то серое, с красными глазёнками и трясущейся челюстью. Я долго стоял, держась за край раковины, потому что если бы отпустил – точно бы пизданулся на пол. Что ж так хуёво-то? Я выполз на ватных ногах и доплёлся до кухни, взяв стакан с водой и жадно осушив жадным глотком, почти захлёбываясь – иначе я бы просто засох, как грязная тряпка. Вода шла внутрь плохо, царапая горло, но без неё было бы ещё хуёвее. Мустанг, заметив это, спросил у хозяйки дома про врача. - Тут с этим туго, - отозвалась она, даже не обернувшись. – В гарнизоне фельдшер уволился три месяца назад. Максимум, что у нас тут осталось – фармацевт в аптеке, и то если повезёт. А так только в соседнем городке. Я допил, держась уже чисто на одном упрямстве. Нужно было одеваться, и я поплёлся обратно в комнату, стягивая со стула свои штаны. Полковник зашёл следом, прикрыл дверь и оценивающе на меня посмотрел. - На инспекцию поедем только мы с Хоукай, - сказал он, и я даже спорить не стал, потому что меня качало, как лодку при шторме. – Твоя единственная задача на сегодня – доползти до аптеки. Купи себе что-нибудь от температуры и всего остального, что у тебя там протекает. Потом вернёшься сюда, ляжешь и не сдохнешь, - Мустанг сунул мне в руку сложенный рецепт. Бумага была тёплой, будто он долго держал её в ладони, а не просто вытащил из кармана. – И это тоже возьми. Венлафаксин. Справишься? Блять… Мне бы просто до кровати дойти и не рухнуть мордой в пол, а тут такие подвиги… Я ж где-нибудь по дороге в овраг завалюсь и буду неживым лежать в каком-нибудь бурьяне, пока меня собаки не обглодают. - Да, - выдавил я, и он, кивнув, развернулся и вышел. Ладно, хорошо… Доползти бы до аптеки, а дальше хоть потоп. Я снова лёг, потому что продолжать изображать из себя живого уже не нужно было, да и не получалось. Просто свалился на кровать, и потолок сразу поплыл, закружившись, как вода в унитазе после слива. Я даже успел подумать, что надо бы не уснуть, а именно отлежаться, но эта мысль даже не сформировалась до конца. Меня просто утянуло в тёмное болотце. Снилось, что я иду по длинному коридору, одновременно похожему на казарму и на больницу – трубы под потолком, зелёная краска на стенах, запах хлорки и портянок. Полы были мокрыми, но не от воды, а как будто их протёрли какой-то липкой тряпкой, отчего подошвы приклеивались к плитке. Стены то сходились, то разъезжались, и я всё время цеплялся за них плечами. Я знал, что должен куда-то дойти, но не помнил куда и зачем. Просто шёл. По бокам были приоткрытые двери, и из каждой доносились разные звуки – где-то смеялись, где-то плакали навзрыд, где-то кто-то говорил моим голосом, но использовал чужие фразочки да и акцент был больше западным, как у Бреды. Я заглядывал внутрь, и каждый раз видел самого себя: в одной комнате я сидел на толчке, сжав голову руками; в другой стоял перед Мустангом, но у него почему-то не было лица, а только тёмное пятно; а в третьей я валялся на операционном столе, и Хоукай что-то аккуратно из меня вынимала длинным пинцетом, будто просто чистила рыбу. Что за хуйня происходит? Я хотел спросить, но рот не открывался, и вместо слов просто выходил горячий пар, оседающий на полу лужами. Я вяз в них, словно шёл по глине, и в какой-то момент понял, что уже не иду вперёд, а куда-то вниз, просто в коридоре этого не было видно. А потом где-то далеко зазвенел колокольчик – противный такой, - и звенел всё громче и громче, что аж зубы начало сводить, и я, дёрнувшись, проснулся. Простыня снова была влажной, подушка тоже, и волосы прилипли ко лбу. Несколько секунд я просто лежал, таращась в никуда и пытаясь понять, где я и сколько вообще сейчас времени. Потом сел, свесив ноги с кровати, и, переждав приступ головокружения, начал медленно одеваться. Завязать ботинки оказалось неожиданно сложно: пальцы хуёво слушались, шнурки всё время выскальзывали и узлы не получилась, отчего я психовал и матерился вслух, благо дом был пуст. Хрен знает, сколько времени я убил на сраные шнурки – мне казалось, что целая вечность прошла, пока я стоял, сгорбившись, и пытался совладать с собственной моторикой. Силы вытекали из меня, как вода из дырявого ведра, и я снова присел на край кровати, пытаясь отдышаться – в груди хрипело и свистело, каждый вдох давался с трудом. Блять, ну и состояние… Я сунул руку в карман штанов, пытаясь нащупать рецепт на венлафаксин, но там было пусто. Только какие-то мятые сенты и пачка сигарет. - Ёбаный рот… - выдохнул я, чувствуя, как заново прошибает холодный пот. – Твою мать! Просрать рецепт – это уже не просто проёб. Я же просто не смогу сказать ему «ой, полковник, извините, бумажка потерялась». Это его таблетки. Его долбанный химический костыль, без которого он, походу, развалится быстрее, чем я сейчас. И всё из-за моего долбоебизма. Я шарил по кровати, сбросив одеяло на пол, заглядывал под подушку и перевернул простыню дрожащими руками. Руки плохо слушались, и каждый раз, когда я нащупывал что-то похожее на бумагу, сердце подпрыгивало к горлу, чтобы тут же рухнуть обратно – это был то фантик от какой-то конфеты, оставшийся хрен знает от кого, то обрывок старой газеты, которым, видимо, конопатили щели в окнах. Что угодно, только не рецепт. Его нигде не было. Я замер, тяжело дыша, упёршись руками в колени. В голове гудело, перед глазами снова медленно поплыли серые пятна. Если я его не найду, Мустанг… что он сделает? Разозлится? Плюнет и скажет, что я даже с такой простой хуйнёй не справился? Или просто молча посмотрит своим пустым взглядом, от которого мне всегда хочется провалиться сквозь землю? Я ясно представил его лицо, представил, как он протягивает руку, ожидая получить своё лекарство, а я стою перед ним, мокрый и дрожащий, и мямлю, что потерял… Нет, хуй там! Я лучше этот грёбаный городок перерою, чем так перед ним опозорюсь. Я заставил себя подняться и осмотреть комнату ещё раз. Медленно, методично. Как учили на курсах выживания, когда надо найти замаскированный схрон. Заглянул под кровать, пошарил рукой в пыли и мусоре – нащупал только какого-то дохлого таракана, который был сухим снаружи, но почему-то слегка мягкий внутри, как старый изюм. Мои пальцы надавили на его брюшко, и оно тихо хрустнуло, оставив на коже мелкие коричневые чешуйки и тонкие ножки, которые отвалились. Отлично… именно этого мне сейчас и не хватало. - Ну фу, блять, - прохрипел я, вытирая руку о штаны, и прислонился к стене, чувствуя, как дрожат ноги, и заметил узкую щель между кроватью и тумбочкой – туда, куда ещё не заглядывал. Опустился на колени и просунул руку – пальцы нащупали что-то бумажное и скомканное, отчего сердце пропустило удар. Рецепт. Мятый, как из жопы, но целый. - Сука… - выдохнул я, прижимая бумажку к груди. – Сука-сука-сука… Минуту я просто сидел на полу, приходя в себя и слушая, как сердце колотится где-то в горле, а потом, кое-как поднявшись, сунул рецепт в нагрудный карман футболки – от греха подальше, - и, держась за стены, побрёл к выходу. На улице было серо и ветрено. Небо затянуло сплошной пеленой – ни просвета, ни намёка на солнце, только белёсая муть, от которой глаза начали болеть. Зато дышать стало чуть легче – воздух был свежее, чем в этой проклятой комнате. Я выполз за калитку и остановился, пытаясь сообразить, куда идти. Городишко-то маленький, из тех, что выросли когда-то при заводе или железнодорожной станции, а потом тихонько подыхали, когда завод закрывался. Я такие часто видел. Я ж сам из такого же. Только в Хинтерзе хотя бы иногда делали вид, что ещё живут. Улица тянулась вдоль редких одноэтажных домов, слепленных из серого кирпича и гнилого дерева. Некоторое были оштукатурены когда-то давно, но штукатурка облупилась, обнажив кривую кладку и местами ржавую арматуру. Заборы из ржавых профлистов покосились и подпирались где палками, где старыми покрышками. Из-за заборов торчали голые ветки чахлых яблонь и корявых вишен. Дорога была разбита в хлам – просто чудо, что я вчера в потёмках на ней не убился. Асфальт, если он здесь вообще когда-то был, давно превратился в крошку, перемешанную с глиной и гравием. После дождей это месиво засыхало неровными кочками, и идти по нему было чистым мучением – ноги то проваливались, то скользили. Каждый шаг отдавался тупой болью в голове, и я поймал себя на том, что иду слишком быстро для своего состояния, и заставил себя замедлиться. Если сейчас шлёпнусь, то меня до самого вечера заебутся искать. У обочины валялась перевёрнутая строительная тачка, давно проржавевшая и с отвалившимся колесом. Рядом была куча какого-то хлама, которую никто не собирался убирать. Я побрёл в ту сторону, где, по моим смутным воспоминаниям, должна была быть главная улица. Или хотя бы что-то похожее на центр. В таких городках обычно всё на главной: почта, пара магазинов, аптека, если повезёт, и какой-нибудь Дом культуры, который уже давно не дом и не культуры. Ветер гонял по дороге пыль и сухие листья, которые, шелестя, цеплялись за штанины. За одним из заборов залаяла собака – надрывно так, зло, но лениво, чисто для порядка, а не потому что увидела во мне угрозу. Вдалеке послышался тяжёлый гул – где-то грузовик переключал передачи, натужно ревя мотором. Я прошёл мимо длинного дощатого барака с выбитыми окнами, заколоченными фанерой. На фанере кто-то нарисовал углём огромный капающий член и подписал, чтобы все уж точно поняли, что это именно хуй, а не пародия на мышь. Рядом стояла будка с облупившейся синей краской и табличкой «Ремонт обуви», хотя внутри давно уже никого не было – дверь висела на одной петле, а стёкла были разбиты. Я плёлся, держась ближе к заборам – на всякий случай, если ноги совсем откажут и придётся на что-то опереться. Голова кружилась, перед глазами иногда вспыхивали белые мушки, и тогда я замирал и ждал, пока отпустит, тупо таращась под ноги, где была серая земля, перемешанная с угольной пылью и мелким мусором. Всё вокруг выглядело нереальным… как декорации. Слишком тихо, слишком пусто. Словно город умер, а я просто иду по его разлагающему трупу. Впереди показалось двухэтажное здание из красного кирпича. Первый этаж занимал магазин с вывеской «Продукты», написанной от руки на куске фанеры. Второй был жилым – на окнах висели выцветшие занавески, в одном торчала подушка, проветриваясь прямо на подоконнике. Рядом с магазином на перевёрнутом ящике сидел мужик в засаленной телогрейке и курил, глядя сквозь меня, и, когда я прошёл мимо, он даже головы не повернул. Аптека оказалась через дорогу, в такой же кирпичной двуэтажке с облезлой побелкой, обнажившей тёмные пятна плесени у цоколя. Зелёная вывеска с красным крестом выцвела, сам крест потрескался, но разобрать ещё было можно. Дверь была закрыта, но не заперта – я толкнул её плечом, и она, противно скрипнув, впустила меня внутрь. Я перевёл дух, прислонившись к косяку, и подумал, что если сейчас всё-таки пизданусь в обморок, то хотя бы в помещении, а не на улице, потому что голова снова плыла. Воняло пылью и карболкой, от чего к горлу подкатила тошнота, и пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы не блевануть прямо на пороге. Сама аптека оказалась именно такой, как я примерно и ожидал: тесная халупа с деревянными стеллажами, забитыми коробками и пузырьками. На некоторых этикетки пожелтели и пузырились, а на других уже и отсутствовали вовсе. Полы были крашеными, но краска давно стёрлась у самого прилавка, и дерево почернело от времени. - Вам чего? – спросила тётка за прилавком, даже не поздоровавшись. Она оторвалась от какой-то замусоленной бумажки и уставилась на меня с кислой миной, словно не подыхающего мужика увидела, а бродячую собаку, которая чисто случайно забрела. Я шагнул к ней, ухватившись за край прилавка, потому что пол снова закачался. Ноги казались ватными палками. - Мне… - в горле было суше, чем в большой ёбаной пустыне. Я полез в карман, достал мятый и влажный от пота – блять, он выглядел так, словно я нёс его в собственной жопе – рецепт и ткнул в него дрожащим пальцем. – Вот это. Тётка взяла бумажку двумя пальцами, повертела, прищурившись на подпись – долго так ещё разглядывала, будто надеялась найти какой-нибудь подвох. Потом покосилась на меня поверх очков в толстой чёрной оправе. - Венлафаксина нет, - резко сказала она, бросив рецепт на прилавок. – И не было. Такой препарат выписывает и выдаёт психиатр. В специализированной аптеке. - А? – тупо выдавил я, чувствуя, как внутри всё рухнуло куда-то вниз и заворочалось там, требуя выхода наружу. – Как нет? Мне нужно… - я запнулся, не зная что сказать. Сказать, что это не для меня, а для полковника, который сейчас на инспекции, а я просто долбоёб на побегушках? - Нет, - отрезала тётка. – И не будет. Такое просто так не продают. - Мне… ему… очень надо, - я вцепился в край прилавка так, что костяшки побелили. Пальцы дрожали. В груди хрипело и свистело. По спине потёк пот, и футболка прилипла к лопаткам. Блять, ну конечно, антидепрессанты просто так не продают, это же не аспирин! Это специальная хуйня для тех, у кого едет крыша, и чтобы получить её нужно сначала – самое сложное, наверное, - признать, что ты всё-таки ебанутый. А по Мустангу было видно, что ебанутым он себя не считает. Но если я вернусь без лекарства, что он сделает? Посмотрит в душу пустыми глазами? Скажет «я так и знал»? Молча отвернётся и больше никогда со мной не заговорит? - Тогда пусть этот Ваш… - она снова покосилась на бумажку, вчитываясь в фамилию, - Мустанг сам топает к психиатру. Ага, ну конечно… придёт, разрыдается там на кушетке, рассказывая, как выжигал деревни в Ишваре и заживо сжигал людей, отчего теперь ему снятся кошмары. Сука-сука-сука! В ушах зашумело, и мир медленно поплыл куда-то вбок. - Аналог? – прохрипел я, не веря, что вообще такое спрашиваю. – Есть же аналог, да? - Нет, - тётка сдвинула очки на лоб. Теперь она смотрела на меня не просто кисло, а с откровенным подозрением, видя, как меня ломает от жара. Может в её глазах я был обычным нарколыгой, который горстями этот венлафаксин жрал, а теперь мучился без дозы. Хотелось заорать. Хотелось перегнуться через прилавок, схватить её за воротник засаленного халата и трясти, пока она не достанет эти ёбаные таблетки. Но сил не было. Вообще никаких. - Тогда от температуры, - выдохнул я, отступая, чувствуя, как кислый вкус поднимается из недр желудка. – И от поноса. Она молча выложила на прилавок парацетамол и какой-то сорбент в мятой упаковке. Я отсчитал деньги, сунул коробки в карман и развернулся, чтобы уйти. - Рецепт забирайте, - бросила тётка мне в спину, заставив остановиться. Я посмотрел на смятую бумажку, лежащую на грязном прилавке, и сунул в карман брюк. Ветер на улице ударил в лицо, и я замер на крыльце, пытаясь отдышаться. В груди хрипело и свистело, башка кружилась. Я достал сигарету, чиркнул зажигалкой – руки тряслись так, что я чуть не опалил себе пальцы. Затянулся, чувствуя, как дым обжигает воспалённое горло, но стало чуть легче. Просто на секундочку… - Психиатр, блять… - выдохнул я, выпуская струю дыма в серое небо. – Пошла ты на хуй… Что я ему скажу? Что, блять, я ему скажу? Обратный путь занял целую вечность, и я уже перестал понимать время. Ноги волочили меня на автомате, но с каждым шагом становилось только хуже. Перед глазами то и дело вспыхивали белые искры, и в висках стучало так, что казалось, будто череп треснет. Я смотрел под ноги, чтоб не пиздануться, и пытался считать шаги, но сбился уже где-то на десятом. Пробовал начать заново, но сбивался снова. В какой-то момент я обнаружил, что стою посреди дороги и тупо смотрю на лужу, в которой отражалось серое небо и моя собственная рожа – бледная, мокрая, с провалившимися глазами и синяком на скуле, который теперь расплылся в зеленовато-жёлтое пятно. Если сейчас кто-нибудь из местных увидит меня в таком виде, то точно примет за алкаша, который усрался и заблудился по пути домой. Ан нет, алкаши тут, наверное, выглядят лучше. У них хотя бы цель есть – нажраться. Я перешагнул лужу и побрёл дальше. Дом, калитка, крыльцо… Всё слилось в одно серое пятно. Я толкнул дверь, ввалился в прихожую и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. В груди клокотало и булькало, словно там закипал чайник. Пот заливал глаза, футболка промокла насквозь и липла к животу и спине. А потом меня вывернуло наизнанку – я даже не успел добежать до ванной, только отвернул голову в сторону и согнулся пополам, выблёвывая горячую жижу с запахом желчи и вчерашнего пян-се. - Ай, блять… - прохрипел я, вытирая рот тыльной стороной ладони – она была мокрой и от неё воняло той же кислятиной, как от блевотины. Из-за этого меня выгнуло снова, и из горла вырвался уже не просто плевок, а настоящий фонтан, хлынувший на пол, на мои кроссовки и штаны. Я стоял на четвереньках, уткнувшись лбом в холодные доски, и меня выворачивало снова и снова, до тех пор, пока из желудка не пошла одна горькая слизь. В жёлто-зелёных массах можно было разглядеть комки недопереваренного теста то ли с кровью, то ли вчерашним чаем… Блять, нахуя я это разглядываю? Ебанутый совсем что ли? Я сел на пол – фу, блять, в лужу собственной блевотины, - и задрожал от слабости и унижения. От того, что меня сейчас могут увидеть таким – перепачканного, воняющего, жалкого, размазывающего сопли по щеке. - Сука… - прошептал я и сплюнул, потому что во рту теперь было горько и противно, а зубы скрипели так, словно я песка нажрался. Кое-как, цепляясь за стену, я поднялся, хотя ноги тряслись, и колени подкашивались. Я перешагнул через жижу, стараясь не наступить в неё снова, и побрёл в ванную. Там, нашарив какие-то тряпки, которые висели на верёвке за дверью, я вытер лицо, руки и штаны. Потом вернулся в прихожую, взял из угла совок и веник и, давясь от отвращения, начал сметать своё дерьмо в кучу дрожащими руками, отчего совок всё время выскальзывал, и я матерился сквозь зубы, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Смыв эту срань в унитаз, я вошёл в комнату, скинув перепачканные кроссовки у порога, и, стянув мокрую футболку, рухнул на свою узкую кровать, стараясь не думать о том, что они скоро вернутся и увидят меня в таком виде… В какой-то момент я провалился в забытьё без снов и картинок – просто чёрная пустота, в которой не было ни боли, ни страха, ни стыда. Ни звуков, ни запахов, ни этого вечного «я должен, я обязан, я ничтожество и говна кусок». Только темнота и тишина. И там было хорошо. Правда хорошо. Спокойно так… - …оставь его, - донёсся тихий голос Ризы откуда-то из реальности, и я встрепенулся от такой внезапности, но тело не послушалось, оставаясь валяться пластом. – Ему нужен отдых. Сон лучшее лекарство. - Ему нужен врач, - ответил Мустанг совсем рядом. – Ты сама видела, что творится в коридоре. Он мог подхватить что угодно – от отравления до менингита. Хавок, - я мигом распахнул глаза и обнаружил, что он навис прямо надо мной, смотря на меня своими чёрными глазищами. Лицо у него было напряжённое, но не злое. Сосредоточенное, скорее, как вчера на инспекции, когда он вынюхал наркоту. - Ты пил сорбент? – спросил он, и я с трудом сфокусировался на его лице, пытаясь понять, что от меня вообще хотят. Его губы шевелились, но смысл слов доходил с задержкой. - Будешь дальше блевать на пустой желудок – подохнешь от обезвоживания. - Неа, - прохрипел я, чувствуя, как горло саднит, словно туда напихали битого стекла. – Не пил. Не было… …твоих таблеток, поэтому я как-то на всё остальное хуй поклал… Полковник не стал меня дослушивать, выпрямившись, и отошёл к тумбочке. Я услышал, как он шуршит коробками, которые я купил. - Принеси воды, - бросил он через плечо Ризе, и она бесшумно вышла, а я продолжал лежать, уставившись в потолок, и пытался дышать ровно. В груди по-прежнему хрипело, но желудок, слава всем богам, пока молчал: тошнота подкатывала только тогда, когда я слишком глубоко вдыхал. - Сядь, - скомандовал Мустанг, и я, застонав, приподнялся на локтях. Мир в очередной раз поплыл, но я удержался, вцепившись в край кровати. Полковник сунул мне в руку две таблетки – чёрные, круглые, без опознавательных знаков, и я сунул их в рот – как раз вернулась Риза с кружкой воды, протянув её мне. Я жадно сделал глоток, запивая горькие таблетки, липнущие к нёбу, и вода потекла по подбородку на грудь, но мне было поебать. - Ещё, - прохрипел я, и она молча налила из кувшина, стоявшего на комоде, опустившись на стул рядом. Я выпил снова, чувствуя, как вода проваливается внутрь, разгоняя тошноту. – Спасибо, - и я откинулся обратно на подушку. - Не подыхай, Хавок, - отозвался Мустанг, разглядывая свои руки – пальцы на левой действительно слегка подрагивали, или это меня просто глючило? – Мне не нужны проблемы с твоей мамашей. Я усмехнулся. Да, мамка моя приехала бы, наверное… Учинила бы скандал, требуя ответа, почему её сыночку-корзиночку угробили в командировке. И плакала бы на поминках – громко так, с причитаниями, как только она умеет, - вспоминая, какой же я был всё-таки хороший, пока не вляпался в эту хуйню. -Рецепт… - я вытащил из кармана мятый листок, морально уже готовясь услышать что-то вроде «ты что, еблан, не мог найти другую аптеку?». – Не продали. Но полковник ничего не ответил, только тихонько скрипнула половица под его ногой. Он даже не повернулся, зато я заметил, как сразу напряглась Риза. Как её пальцы вцепились в ткань брюк, словно она хотела разорвать их. Как сразу стало тихо в комнате, и я слышал только своё хриплое дыхание и стук собственного сердца. «Обнови рецепт 25 числа. Не забудь!». Не знаю почему, но я вспомнил её  записку на их холодильнике, который она закрепила пузатой рыбёшкой… её аккуратный почерк, которым она написала ему напоминание. Сегодня уже двадцать шестое. А весь вчерашний день мы провели в ёбаном поезде и на инспекции, поэтому он попросту не успел обновить рецепт… а эта аптекарская тварь не взяла его просроченную бумажку, решив вдруг проявить принципиальность именно сегодня. И что теперь? - Завтра выезжаем в следующий городок, - наконец тихо сказал Мустанг, медленно повернув голову ко мне – лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску, - и просто забрал рецепт из моих рук, сунув в карман кителя. А если и там тоже не продадут? Если вообще нигде не продадут, потому что рецепт просрочен, а новый взять негде? Мы же в ебенях, в забытой богами дыре, на краю Востока. Единственный ёбаный фельдшер уволился три месяца назад, а до ближайшего врача полдня на поезде трястись. Что он будет делать без своих таблеток? Как долго продержится без них? День? Два? Неделю? Что он сделает с нами, если сорвётся? Риза вдруг резко встала и подошла к окну, повернувшись к нам спиной, и застыла, глядя в грязное стекло, за которым сгущались сумерки. Она не шевелилась – даже плечи не вздымались, словно она перестала дышать, - и молчала. Ёбаный рот, это пугало до усрачки. Они оба – сильные и вечно собранные кретины, - вдруг стали слишком спокойными и тихими. Как перед бурей. Как перед тем, как всё пойдёт по пизде. Когда наступит эта самая пизда? Завтра, когда мы двинемся в следующий городок? Или уже наступила, но мы пока просто ещё не поняли?