Часть 3

      В своем посмертии Габриэль представляла многое, но никак не зрелище, разворачивающееся перед ней сейчас. И если с тем, как она умрёт она не сомневалась — всё же поиски крестражей наталкивали на мысли о смерти либо от рук Волан-де-Морта, либо от воздействия очередного крестража, то вот само посмертие…       В детстве, когда дядя и тётя могли оставить её на пару-тройку дней в чулане без еды, а пустой желудок, казалось, прилипал к позвоночнику, Габриэль мечтала о том, что хотя бы в загробной жизни она сможет поесть. Она слышала, что послушные дети попадают в хорошее место, а она честно была хорошей. И тогда, голодными ночами, съежившись на прохудившемся матрасе в чулане, она мечтала о тёплой комнате и еде.       Хогвартс с его волшебными пирами, а для маленькой девочки каждый приём пищи казался пиром смог приглушить страх голодной смерти и заставить её посмотреть вглубь себя. После зеркала «Еиналеж» ей думалось о том, что в загробном мире её обязательно встретят родители. Они будут ждать её, а при встрече обязательно обнимут, крепко прижимая к себе и гладя по волосам. Возможно, там будут не только они — Габриэль могла бы увидеть и бабушку с дедушкой, и других родственников, о которых не слышала… Тогда она думала, что в посмертии будет её семья.       Все изменилось, стоило ей убить Квирелла. Ей долго снилось, как он осыпался пеплом, как вылетал этот отвратительный, ужасающий дух Волан-де-Морта из его тела. Она задыхалась во сне и просыпалась с мокрым от слез лицом. И тогда, в неполные двенадцать лет Поттер поняла — её будут ждать те, кто умер из-за неё.       Но чем дольше она жила, чем больше испытаний преодолевала, тем больше душ ждало её по ту сторону. Габриэль помнила каждого: части душ Тома Реддла, Седрика Диггори и своего крёстного — Сириуса Блэка. Помнила Амелию Боунс и Эммелину Вэнс, что были жестоко убиты Пожирателями. Грюма, что защищал её во время перелета в Нору. Помнила большие, преданные глаза Добби и торчащий из его тела кинжал.       Помнила каждого, кто умер от её руки или защищая её. И была уверена, что именно в этом будет её посмертие. Её личное наказание — смотреть и видеть тех, кто расстался с жизнью из-за неё.       Вот только ничего из этого не оказалось. Ни призраков или душ, укоризненно смотрящих и тянущих к ней свои руки. Не было мрачных пейзажей или какого-то чистилища. Вместо этого Габриэль встречал абсолютно белый вокзал «Кингс-Кросс», пустой и тихий. Габриэль, растерянно оглядываясь, медленно прошлась вдоль платформы. — И что это такое? — задумчиво протянула она. — Какая-то метафора Грани? Переход в загробную жизнь?       Габриэль нервно повела плечами и опять почувствовала их — тонкие, опутывающие нити. Она, как могла, пыталась рассмотреть себя: тонкие, худые руки с неестественно бледной, отдающей синевой кожей, ноги с потертых джинсах, ощупала пальцами тонкую шею. Она чувствовала эти нити кончиками своих пальцев. Горячие, будто бы пульсирующие под её прикосновениями, они опутывали её, как паутина. Какие-то из них будто бы были оборваны и колыхались в воздухи, некоторые же переплетались в такие прочные, маленькие «канаты», что Габриэль не могла рассмотреть собственную кожу. По ним бегали маленькие искры-всполохи, то затухая, то разгораясь опять.       На пробу подцепив один из таких «канатов» на запястье пальцами, девушка потянула его, но руку тут же обожгло болью. — Плохая идея, — прошипела сквозь зубы девушка, — что это вообще такое? — О, идея действительно очень плохая — раздался из-за спины Габриэль знакомый голос.       Пространство, казалось, изменялось прямо на глазах девушки: каменные своды и арки вокзала расплывались, поезд, как казалось, рассыпался на тысячи мелких искр. Миг — и Габриэль поняла, что находится в привычном и знакомом кабинете директора. Его хозяин, казалось, отошел куда-то всего минуту назад: на столе стояли две чашки с чаем, над которыми клубился пар, вазочка с лимонными дольками привычно была на краю стола. Даже большие напольные часы тикали, будто бы отсчитывая время до прихода директора.       Кабинет директора был наполнен цветами и звуками, так отличаясь от безмолвного вокзала «Кинг-Кросс».       Но больше всего внимание Габриэль привлекло кое-что другое. Напротив директорского стола, на одном из стульев сидела маленькая, хрупкая девочка. Она даже на вскидку не могла определить её возраст — слишком уж хрупкие у нее были руки и ноги, да и сидела она, сжившись в комок и закрыв лицо спадающими волосами.       Девочка её пугала. Она была слишком хрупкой и казалось израненной. Габриэль, прислушавшись, уловила от неё невнятное бормотание и какое-то тихие, жалкие стоны. И вся она, как и сама Габриэль, была опутана нитями.       Габриэль сделала один острожный шаг в ее сторону. Что-то внутри нее сжималось от ужаса, пока она смотрела на её ярко-рыжие, будто бы огненные волосы и бледную кожу. Что-то обрывалось в самой душе, когда она слышала тихий скулеж. Казалось, достаточно протянуть руку и… — Не стоит, Габриэль.       Девушка обернулась. Перед ней, абсолютно невозмутимый, в своих синих одеждах стоял директор Дамблдор. Он, казалось, совершенно не замечал растерянный взгляд Габриэль, пока спокойно подошел к своему креслу и сел за стол. — Не стой, девочка моя, присаживайся. — указал он на свободный стул, беря при этом одну из чашек чая. Габриэль аккуратно села, с удивлением смотря на его руку. Ни следа от той черной, огрубевшей кожи. — Ты уже ничем не можешь ей помочь. Лучше выпей чаю. Габриэль послушно взяла в руки кружку и сделала глоток. Дамблдор довольно щурился и медленно постукивал пальцем по столу. Казалось, происходящее никак не смущает его. — Вы ведь умерли, профессор. И я… Я тоже умерла. Стук прекратился. — О, конечно. — Тогда… Что всё это значит? — нахмурилась Габриэль. Дамблдор, казалось, весь светился изнутри из-за счастья. Таким довольным она никогда его не видела. — Ты очень храбрая девочка, Габриэль. Добровольно пошла к Волан-де-Морту, умерла от Авады… Я расскажу тебе кое-что, моя девочка. Это будет мой последний урок для тебя. — Дамблдор сделал еще один глоток чая и Габриэль машинально повторила его действие. — Я уже говорил тебе, что в тебе есть часть души Волан-де-Морта. Ты тогда так стойко это перенесла…       Габриэль напряженно повела плечом. Стойко, как же. Она как сейчас помнит ужас, объявший ее сердце и то, как она плакала несколько часов после этого в туалете плаксы Миртл. — О, несомненно, он разрушил крестраж, когда запустил в тебя Аваду. А твоя душа, — задумчиво продолжил профессор, — осталась целой. Весьма удачное стечение обстоятельств. Признаться честно, я на это даже и не рассчитывал.       Габриэль застыла с поднесенной к губам кружкой чая. Сердце застыло где-то в груди, перестав стучать, а нити лишь сильнее сдавливали ее. Маленькая девочка, сидевшая рядом с ней, казалось сжималась и скулила все сильнее с каждым словом Дамблдора. — Рассчитывали? Как… как давно вы знали? — хрипло выдохнула Габриэль. — О, мои догадки, как правило, всегда сбываются. — беспечно откликнулся он. — Но тебе повезло. Дары Смерти так удачно попали в твои руки, словно по стечению обстоятельств. — взгляд его, на миг став жестким, вновь приобрел былую мягкость. — Может, они тебя и защитили? Или может, кровь Певереллов?       Габриэль совершенно перестала понимать, что говорит профессор. Он совершенно ушел в себя, не обращая внимание на нее и будто бы рассуждая вслух. Дары… Даже держа в руках мантию-невидимку и воскрешающий камень, даже смотря на бузинную палочку, она все еще считала их силу лишь преувеличением. Красивой сказкой о волшебных артефактах, за которыми в реальности тянется кровавый след.       Кровь Певереллов… К чему это вообще? — Ты так ничего и не поняла. — спокойно, даже как-то безразлично сказал он. — Три брата из сказки… В действительности я был уверен, что они никогда не видели Смерть, а были лишь очень могущественными волшебниками и артефакторами. И наследие свое передавали потомкам. Неужели ты никогда не думала, откуда в твоей семье мантия-неведимка? Признаться, когда-то я мечтал собрать их все. Обмануть Смерть. Но то былые грезы старика. Ничего страшного, Габриэль. Пей чай. Думаю, нам пора возвращаться.       Габриэль дрожащей рукой поднесла кружку к губам и сделала большой глоток. Все происходящее казалось неправильным. Каким-то диким и сюрреалистичным. — Возвращаться назад? — Конечно, — усмехнулся директор, — или ты не хочешь?       Габриэль хотела. Поэтому в очередной раз заткнула это свербящее чувство интуиции и сделала еще глоток чая под одобрительный взгляд директора.       Комната вокруг погружалась во мрак. Последнее, что видела Габриэль — два изумрудных глаза маленькой девочки, смотрящих прямо на нее.

***

      Казалось, ее затянуло в какой-то водоворот. Цвета вокруг смазывались, превращаясь в размытые пятна, мелькая перед глазами. Габриэль не понимала, сколько времени все это длится — по ощущением, она будто бы тонула, а эти пятна лишь затягивали, давили и закручивали в этом водовороте все сильней. Она чувствовала, как леденеют её руки и ноги, а глаза будто бы наливались свинцом.       Всё остановилось внезапно, в одно мгновение. Габриэль стояла посреди небольшой, уютной спальни. Радом с ней стояла детская колыбельная, в которой лежал совсем маленьких, буквально крохотный ребенок. Девушка осторожно осмотрелась — все вокруг было каким-то странным, нереалистичным. Будто бы она смотрела воспоминание через Омут памяти.       Габриэль прошлась по комнату. Она видела портрет какой-то семьи на стене, но как бы ни пыталась, не смогла рассмотреть их лиц — взгляд все время соскальзывал с них. В углу комнаты, недалеко от двери, стояли несколько чемоданов и сумок. «Маггловские», подумала про себя Габриэль. Через минуту она нашла маггловские паспорта, лежащие на комоде.       От разглядывания документов ее прервал шум внизу. Она слышала громкий хлопок двери, чей-то крик и топот. Кажется, кто-то бежал прямо по лестнице. Габриэль потянулась рукой к палочке и взглядом искала, где бы спрятаться. Девушка успела сделать лишь один шаг в сторону высокого шкафа, надеясь аккуратно спрятаться за них, когда в комнату словно вихрь ворвалась невысокая, рыжеволосая женщина. Габриэль бегала глазами по комнате, метнулась к колыбельке и трясущимися руками потянулась к колыбельке. И весь её облик, от лёгкого домашнего цветочного платья до собранных в небрежный пучок рыжих волос и тонких, хрупких запястий был девушке хорошо знаком.       И на этот раз Габриэль смогла разглядеть её лицо. — Мама... — сипло выдохнула она.       Женщина не обращала на нее внимания, да и не видела вовсе. Она дрожащими руками укутывала ребенка в одеяло и что-то шептала. «Меня. Она… этот ребенок я».       Габриэль сама не заметила, как подбежала к люльке. Как пыталась помочь матери, но так и не смогла коснуться пальцами ткани. Казалось, она была в этой комнате неосязаемым призраком — невидимым и неслышимым.       Секунды растянулись для девушки в долгие часы. Она видела все, слышала, но от ужаса не могла пошевелиться. И когда Воланд-де-Морт с ненавистью крикнул «Авада Кедавра» она наконец смогла сбросить с себя оцепенение. Габриэль с отчаянным криком кинулась к матери, пытаясь то-ли оттолкнуть ее, то-ли прикрыть своим телом.       Но тщетно. Луч, не замечая её, просто прошел сквозь неё, а тело Лили безжизненно упало на пол. Габриэль сразу же кинулась к ней, обхватывая тонкие пальцы, пытаясь нащупать на шее или запястье пульс. Она не обращала внимание ни на крики ребенка, ни на зеленый луч, сорвавшийся с палочки Волан-де-Морта. Всё, что имело для нее значение — мертвое, безжизненное лицо матери и ее застывший взгляд.       Комната вокруг опять начала кружиться, затягивая ее в водоворот цветных пятен. Габриэль кричала, крепко держа руку матери, цепляясь за нее изо всех сил. Но ее холодное, безжизненное тело растворилось, как и вся комната.       В следующий раз Габриэль увидела себя посреди знакомой гостиной дома на Тисовой улице. Дядя Вернон, перепивший бурбона, вжимал голову еще тогда маленькой девочки в диванные подушки, душа ее одной рукой.       Габриэль прекрасно помнила тот день. Тогда она от чего-то сильно разозлилась — спустя столько лет она уже не может вспомнить точную причину ее гнева. Кажется, тогда тётя в очередной раз пыталась обрезать её волосы, чего она делать категорически не хотела. А Вернон, не желавший после тяжелого дня слушать недовольства нахлебницы захотел «заняться ее воспитанием».       Она, может, и не помнит, что именно стало причиной недовольства дяди, но его тяжелую руку на своей шее, жжение в горле и отчаяние, все сильнее захватывающее её с каждой секундой помнила прекрасно.       Воспоминания мелькали перед её глазами: Джинни, лежащая на полу в Тайной комнате, труп василиска и обжигающая боль в руке, Сириус, падающий в Арку смерти и безумный смех Беллатрис, труп Диггори на ее руках, когда она все же смогла дотянуться до кубка и перенести их назад на квиддичное поле. И все эти моменты кружили вокруг нее, сменяя друг друга, все сильнее вгоняя ее в отчаяние.       Габриэль не могла сказать, когда это прекратилось. Она могла лишь обессилено лежать в этой черной пустоте, сжавшись в комок и глотая слезы.       И только одна фигура с тихим удовольствием наблюдала за этой агонией.       Альбус Дамблдор как никогда был доволен удачным стечением обстоятельств. Смерть совершенно не входила в его планы, и он рад, что его догадки все же оправдались. Магия даров это, или быть может кровь Певереллов действительно имеет какую-то особую силу, но девчонку что-то буквально притягивает назад, не давая ей уйти за Грань. А ему нужно лишь проскользнуть вместе с ней.       О, он был чрезвычайно доволен. Однажды профессор уже снискал славу победителя Темного Лорда. Так почему бы ему не повторить свой успех и в этот раз?