Пролог

         

Я ввысь смотрю, на синь небес

Там вата облаков

Плывет

Неся с собой печали груз.

Скучаю я по детства дням

Когда прослыл озорником

И слез ручей вдруг стал стекать

Вниз по щеке моей.

Тору Такэмицу, «Small sky»

***

                    «– Кто вы?           – Я пришла спасти тебя.           – Но вы…           – Я пришла сюда, чтобы встретиться с тобой. Так что не бойся нашей встречи, нашего мира.           Свет пронзил удушающую темноту ее гроба. Протянутая рука, крики, падающие в пустоту слезы. Взгляд, обращенный к спасителю.           – Когда-нибудь… когда-нибудь мы будем вместе.           Соприкосновение пальцев. Сияние шанса спасения. Но всего секунда, и пальцы размыкаются. Крики ужаса переходят в слова сожаления. И все темнеет…           Я вспоминаю это снова и снова.           Самое печальное свойство человеческой мысли – стираться под натиском времени, как стирается в песок речная галька. Образ, усвоенный нами во всех подробностях, до того ясный, что, порой, кажущийся осязаемым, с течением лет превращается либо в пустое видение без чувственного содержания, либо в бесформенное, бессмысленное чувство, – оба исхода одинаково губительны для истинной сути первоначального образа.           С тобой, милая Утэна, произошел второй случай, как бы я не старалась это предотвратить. Прости, но я забыла черты твоего лица, силуэт твоего тела, звук твоего голоса. Лишь чувства, подаренные тобой, остались в моей душе. И все же, я не прекращаю попытки найти тебя, милая Утэна! Мир вокруг изменился; календари теперь начинаются с двойки, а в моду вошли кричащие кислотные цвета. Отовсюду – отблески экранов мобильных телефонов. Видишь ли ты этот новый мир так же, как я? Каким будет твой ответ – не столь важно. Главное – жди меня, милая Утэна. Я обязательно найду тебя! Когда-нибудь, мы снова будем вместе!»

Письмо отправлено для публикации.

Место: сайт знакомств unmeinoito.jp

Статус: удалено по требованию администрации сайта.

Причина: истечение срока публикации сообщения. Недостаточная активность.

Пояснение администратора: Прости меня, кто бы ты ни была. Мы платим за сайт немалые деньги, и не можем позволить себе держать на нем публикации, которые никто не смотрит, и на которые не отвечают. Если хочешь продлить срок хранения публикации, напиши мне.

Публикация вместе с данным сообщением были оставлены без ответа, и удалены через три дня в соответствии с правилами сайта.

Часть первая.

            С приближением лета небесная синева приобрела почти прозрачный, маслянистый цвет. Ближе к земле, там, где гористый горизонт в расплывчатой дымке соединялся с небом, воздух был чуть сероват, и светлел по мере отдаления – подобно морю, грязноватому у самого берега.           В горячем, влажном воздухе город в низине казался миражом. Весь этот пейзаж обычно вызывал у Ханако умиление, но в этот раз он стал причиной давящей грусти.

***

          Было ли тому причиной простое совпадение или особое положение планет, но произошло невероятное – семьи Сиракава, Хасимото и Сато собрались на пикник.           Конечно, может показаться поразительным, что пикнику – простому, казалось бы, явлению, к тому же, чрезвычайно распространенному в наши дни, – уделялось такое особое, почти сверхъестественное внимание. Все дело в том, что названные семьи обыкновенно предпочитали домашний (а если быть честным по отношению к старшему поколению ­– рабочий) образ жизни. Они любили собираться по выходным у кого-то дома, любили плотно набитые едой праздничные столы и веселый ритм музыки под аккомпанемент криков резвящихся неподалеку детей. В литературе начала-середины прошлого века такие семьи обычно называли буржуазными.           Но что же с пикником? Если встречи в домашней обстановке требовали от хозяев минимальных усилий (а от гостей и того меньше), то выезд на природу был для всех них целым испытанием на выносливость и креативность.           Всего с момента своего приезда в этот скромный городок на южной окраине префектуры Гифу (а случилось это, когда всем присутствующим детям было по три года), семьи выезжали на пикник четыре раза.           Этот, пятый, был организован по особенному случаю – семьи снова, как и много лет назад, готовились к переезду. Это был их последний пикник в этом месте.                     Резкая вспышка света ослепила Ханако, и она закрыла влажные от слез глаза.           – Г-х-х, Сацуки, что ты делаешь?! – недовольно крикнула она в сторону вспышки.           – Прости, забыла сказать cheese, – прозвучал насмешливый ответ. Когда секундная слепота пропала, Ханако увидела перед собой розовый, покрытый сверкающими стразами карманный фотоаппарат, а за ним – улыбающееся лицо подруги.           Ханако тяжело вздохнула, и посмотрела на остальных.           Как и всегда, семьи расположились на просторной, покрытой густой зеленью поляне, на самой вершине холма. Они расстелили под себя желтые простыни с изображением пустыни, и на этом анти-оазисе расставили раскладные столы и стулья.           Грусть Ханако подкреплялась еще и тем, что семьи на пикнике присутствовали не в полном составе. Вместе с ней приехала только ее мама; отец же был слишком занят на работе – местный автомобильный завод, где он работал инженером, продолжал функционирование и по выходным. Таково было представительство семьи Сиракава.           Подруге Ханако, которая прямо сейчас сидела напротив, в этом плане повезло больше. Оба ее родителя сидели за столом, переговариваясь и смеясь, а где-то неподалеку бродил ее брат-близнец – Тору. В общем, семья Хасимото была в полном составе.           Вдали послышались звуки оживленной беседы, и на склоне, со стороны леса, показались две фигуры. Это возвращались с прогулки Тору и Такаши.           Их дружба была для Ханако и Сацуки самой удивительной вещью в мире. Находясь вместе, они производили странное впечатление. С виду они были абсолютными противоположностями: светловолосый, высокий, вечно ухмыляющийся Такаши не шел ни в какой сравнение с тихим, темноволосым Тору. Однако была внутри них какая-то черта, или, скорее, совокупность незримых черт, которые во взаимодействии этих двух антиподов давали невероятный результат в виде нерушимой дружбы. И никакая иная черта их индивидуальности вроде длинной, достающей до мочек ушей прически Такаши и короткостриженности Тору роли уже не играла.           Подойдя ближе, друзья сели за стол и начали рассказывать о том, что видели. Говорил по большей части Такаши, Тору же робко поддакивал ему в ответ.           Несмотря на живость, с которой Такаши вел нить повествования, в его глазах Ханако ясно читала печаль – он был единственным представителем семьи Сато на этой встрече.           По сравнению с родителями Ханако и Сацуки с Тору, семья Такаши была… бедной. Почти все свое время они проводили на тяжелейших, изматывающих работах, и с сыном виделись лишь в короткий промежуток утра (и то, только при условии, что Такаши проснется раньше обычного), да в мимолетный момент вечера, переходящего в ночь. При этом зарплаты их не хватало для такой роскоши, как выездной пикник: ведь это, во-первых, затраты на организацию, во-вторых, упущенная выгода от сверхурочной работы, которая единственная позволяла им сводить концы с концами.           Они всегда вежливо отказывались от предложений провести совместный отдых без затрат, за счет остальных семей, однако с удовольствием и благодарностью отдавали своего сына под крыло семьи Хасимото. Такаши всегда восторженно высказывался об их доброте (а относились они к нему почти как к родному сыну), но периодически в глубине его души нарастало чувство некоторой неполноценности, которое он, впрочем, успешно скрывал.           Когда все окончательно собрались за столом, пошли разговоры о школе. Стыдиться никому из присутствующих не приходилось – учебу всех детей можно было назвать достойной. Однако особенно ярко старшее поколение выделяло заслуги Ханако.           – Насколько мне известно, Ханако-тян в этом году снова в тройке лидеров по успеваемости, – улыбнувшись, сказала госпожа Хасимото, чем польстила матери Ханако. Сказано это было, конечно же, скорее в назидание остальным.           Во взгляде друзей и подруги Ханако углядела насмешку, маскирующуюся под одобрение.           – Да, но я лишь на третьем месте. К тому же, некоторые мои успехи можно назвать случайностями. – То, что должно было быть оправданием, стало скромным издевательством над остальными. Совсем не этого хотела добиться Ханако. Краска смущения окрасила ее лицо.           – Ну ладно, Ханако-тян, не преуменьшай своих заслуг, – мать взяла Ханако за руку.           – Ханако-тян еще, как я знаю, пишет стихи, – добавил отец Сацуки и Тору.           Сердце Ханако от стыда словно упало в глубокое озеро. Разговоры на общие темы постепенно перерастали в обсуждение ее личности; Ханако хотелось исчезнуть в тот же миг.           – Я состою в литературном кружке, однако публично не читала ни одного стихотворения, – чтобы скрасить эффект от принудительного самовосхваления, Ханако забила рот едой и говорила жуя. Однако эта выходка совсем не озлобила сердца матери, ослепшей от гордости. Для ее друзей же это было скорее очередным способом издевательства, нежели попыткой спуститься с небес на землю.           – Да, в средней и старшей школе мне тоже приходилось писать стихи, – заметив ее замешательство, господин Хасимото перевел тему на себя.           – Правда, и что это были за стихи? – удивленно спросила госпожа Сиракава, глядя то на госпожу, то на господина Хасимото.           – Ну, уж читать я их ни за что не стану, даже под угрозой смерти. Помню только, что там в строках соседствовали «кока-кола» и «кокоро».           Последовавшая за этим сдержанная, скорее совершенная из вежливости насмешка подвела черту издевательствам над Ханако. Она сделала глоток колы из алюминиевой банки, и почувствовала, как мир вокруг размывается, расплывается, и, наконец, превращается в одно цельное пятно из бесчисленного множества красок.           Вечерело. Небо приобрело теплый оранжевый оттенок, а вершины гор скрылись в тумане.           Вместе с этим заметно похолодало. Ханако, облаченная в розовое юката (то было настояние матери – Ханако никак не хотела одеваться старомодно) почти не заметила изменения температуры, а вот Сацуки в ее легкой майке и джинсах, как и Тору в рубашке-поло и брюках, заметили это сполна. Невооруженным взглядом можно было заметить, как постукивают их зубы.           Стол опустел, и, пытаясь побороть нарастающий холод, семьи решили прогуляться в сторону леса, где, по их мнению, ветер был не так силен. Издали их мерзнущие темные силуэты на фоне закатного горизонта походили на финальную сцену из «Седьмой печати» Бергмана – это сравнение пришло в голову Ханако, но проверять правдивость догадки она не стала.           Лес оказался совсем не таким густым, каким все его представляли, глядя издалека. За кучерявой ширмой внешнего ряда деревьев скрывались многочисленные полянки. Наверное, если взглянуть на лес сверху, можно принять его за плешивую голову.           Спустившись вдоль дорожки по склону, заросшему кустарниками, семьи вышли к реке. В этом месте она была достаточно узкой, пожалуй, всего в два человеческих роста, и при желании ее можно было перепрыгнуть с разбега. Тем не менее, через нее кем-то заботливым все же было перекинуто бревно, – импровизированный мост. Во всех сразу воспрянул дух приключений, пусть и пустяковых.           Первым перешел Такаши, за ним, всего в несколько прыжков, преграду преодолел Тору. Сацуки, которая надеялась на помощь брата, вынуждена была, балансируя, переходить одна. Очередь Ханако. Она взяла за руку маму и вступила на бревно.           – Главное, не смотреть вниз, да? – пошутила госпожа Сиракава.           Хотя до реки было самое большее – метра два-три, а глубина ее – и того меньше, для Ханако слова матери были отнюдь не шуткой. Они были внушающей страх реальностью.           Прищурив глаза, она медленно ступала по истертой коре. Обувь – свои гэта, – она предусмотрительно сняла, и все неровности дерева впивались ей в ноги. Дойдя до половины, она угрожающе зашаталась, повинуясь порывам ветерка, но тут же скоординировалась, и продолжила путь, вытирая слезы с уголков глаз.           Наконец – земля. Ханако радовалась ей, словно моряк после шторма. Выдохнув, она отбежала подальше от реки. Ее мать, как казалось, ничего подобного не почувствовала. Напротив, по ее смеху можно было судить, что ей даже понравилось.           Придя в себя, Ханако села под деревом и достала из рюкзака блокнот в мягкой обложке. Минувшая опасность пробудила в ней нечто, что обычно называют «вдохновением».           На лицевой стороне блокнота изысканным почерком выведено: «Shirakawa Hanako», чуть ниже: «Poetic Notebook». Это ее дневник, точнее – проект дневника. Она завела его несколько недель назад, но использовала лишь в качестве черновика для стихотворений, ибо ничего в большей степени личного на бумагу излить не могла. Именно поэтому к уже имеющейся надписи «Notebook» она приписала «Poetic».           – Кажется, туман спускается к нам, – заметил Такаши, глядя на отдаленные вершины.           Супруги Хасимото рука об руку прошлись по мосту, и присоединились к матери Ханако. Все, кроме Такаши и самой Ханако, сами того не замечая, разбрелись по сторонам.           Перед глазами Ханако – река, мокрая трава и пустые страницы. В душе вынашивается стихотворение. Осталось только выразить его словами… Ханако нервно вертит в руке гелиевую ручку. Наконец, подносит ее к листу и пишет:

Река в низине

Вся покрыта туманом

Незаметно утекает прошлое.

Танима но кава

Кири ни какурэте

Сугисариси

                    Получилось простое хайку. Вдохновение потускнело. Видимо, творческих сил хватило лишь на пару строк. Ханако, в принципе, была довольна результатом, однако в глубине души чувствовала щемящую неудовлетворенность, которую не могла объяснить.           Голоса вокруг стали стихать, и Ханако все дальше углублялась в собственные мысли. Постепенно мир в ее мыслях стал приобретать метафорический характер – кажется, она смогла достичь поэтического состояния сознания.           Далекий гул, похожий на эхо, нашептывал ей слова – так казалось девочке. Журчание реки витиеватым узором обрамляло ее мысли.

В тени деревьев затаенных

В лесной глуши,

Растет цветок, душою одаренный

И кричит на всю округу

Свои стихи;

Но вместо слов

Значеньем наделенных,

Лишь слабый свист он издает,

И тонет этот свист

В громогласном гуле сосен,

И в пошлых песнях птиц.

Мори но оку дэ

Хана иппон

Си да ё! то сакэн дэру

Дэмо ко эва тодоканай

Казэ га фуитэру

Мацу га оокику варратэ

Тори га хэнна ута, утау

                    Она отставила ручку от бумаги. Это были слабые, незамудренные стихи. Их даже на школьный фестиваль не отправишь. Однако метафора с пошлыми песнями птиц Ханако понравилась. Она могла ассоциировать с ними себя.                     Вздохнув, Ханако встала с места…           … и обнаружила, что все куда-то пропали.           Туман накрыл округу без остатка. Остальные, видимо, думали, что Ханако идет с ними, они, наверное, скоординировались наугад и идут сейчас цепочкой в сторону машин. Но Ханако то была здесь, совсем одна, потерянная.           По ее спине пробежали мурашки, к горлу подкатил ком.           «Ей!» – крикнула она. – «Где вы!».           Ответа не было, хотя звук ее крика прошелся эхом по всему ущелью. Она попробовала двинуться, но почувствовала, что ее гэта увязли в грязи – такой мягкой, будто бы только что прошел дождь. Пройдя несколько утомительных шагов, она сняла сандалии, и продолжила путь босиком, постоянно гримасничая от отвращения – шагать так по грязи – дело не из приятных.           Она все никак не могла найти переправу через реку. Хотя Ханако и не помнила точно, как они все добрались до реки, смутное представление о направлении у нее имелось. Но злосчастное бревно куда-то исчезло.           Пройдя вдоль обрыва, следуя по течению, она совсем отчаялась. От постоянных криков (а кричать она не переставала ни на миг) заболело горло. Вершины деревьев мрачно покачивались в туманной выси, зловеще потрескивая. Холодный ветер начал усиливаться, лес окутывала темнота ночи.           В какой-то момент ей показалось, что среди столбов деревьев затаился волк. Он неотступно преследовал ее, выжидая случая. От этих мыслей сердце девочки бешено заколотилось, она начала бежать, совершенно не глядя, куда. Подол ее юката весь залепился грязью, и от набравшейся тяжести бежать ей стало вдвойне труднее.           Вдруг вдали показался просвет – серебряное свечение луны. Выбежав туда, Ханако оказалась у края обрыва, внизу которого раскинулось озеро.           «Странно, я не помню озер в этих местах» – подумала девочка.           В водах озера отражался диск полной луны. Не смотря на погоду, она была видна как на ладони.           Внезапно земля под ногами девочки начала рассыпаться, таять, словно пластилин в жару. Девочка увязла в грязи по самую щиколотку, и не могла выбраться из вязкого плена. Тут весь склон обрушился в озеро, увлекая девочку за собой. В воде грязь размякла и смылась с девочкиных ног, однако ее платье, намокнув, стало для нее неподъемным грузом. Некоторое время ей удавалось оставаться на плаву, но вскоре силы ее иссякли, и она пошла на дно.           Последнее, что ей удалось увидеть – как желтоватый лик луны скрывается в пелене черных облаков, а затем – покачивание, дрожь, тряска, тряска… удар!           – Вот черт! Проклятые дороги! – это был голос матери.           Ханако резко пришла в себя от удара: когда машина подскочила на кочке, она стукнулась головой о спинку сидения.           Госпожа Сиракава заметила это в зеркало заднего вида.           – Ах, прости, что разбудила тебя.           ­– Мы уже давно едем?           – До дома минут двадцать, не больше.           – Как же я умудрилась уснуть?           – Села у дерева, недалеко от реки, взяла в руки блокнот, через пару минут смотрю – заснула. Ну, мы еще посидели недолго, я тебя одеялом укрыла, а потом все разбрелись по машинам.           – А как же ты меня донесла? Через реку, через холмы…           – Тебя донес Такаши, в одиночку я бы тебя не дотащила.           Ханако смущенно отвернулась к окну и уставилась в ночное небо. Лунный месяц был частично скрыт за облаками, будто бы прятался от кого-то.

***

          Ханако была слишком мала, чтобы помнить город, в котором она родилась. Все, что осталось от первых лет ее жизни в Токио – кучка желтоватых фотографий: на них ее родители с комком пеленок в руках (в нем Ханако никогда не узнавала себя) стояли у подножья монструозных громад небоскребов и у каруселей причудливых форм.           Когда Ханако спрашивала родителей, почему они променяли величавый гигантизм столицы на скромную, даже в некоторой степени ущербную скуку захолустья, они неизменно отвечали: «нас прогнал кризис».           В детстве этот «кризис» представлялся девочке ужасающим человекоподобным созданием в черном плаще, с острым, как сосулька, носом и огромными, на выкате, глазами. Чуть повзрослев, Ханако узнала значение этого слова, и разочарованию ее не было предела: как может напугать то, чего, в сущности, и нет – ведь экономика не может застрелить или задушить человека! (со временем она поняла, что и тут была не права).           Несмотря на всю обиду от упущенной возможности жить в столице, Ханако была счастлива – ведь с ней были ее друзья, а иную жизнь, жизнь без них, она и представить себе не могла.           Время от времени пересматривая старые фотографии из пыльного альбома, Ханако вновь видела всех друзей вместе, счастливых и беспечных… всех пятерых.           С Харукой она познакомилась в свое первое провинциальное лето. В тот сияющий солнечный день угрюмая Ханако бродила по незнакомой детской площадке – она была одна, и старалась влиться в одну из нескольких компаний, что сбивались у качелей и раскаленных от жары горок. Обычно дружбу она заводила с помощью Сацуки; подруга первая подходила ребятам, и всего парой непостижимых фраз располагала их к себе, так что те сами затем звали стоящую поодаль Ханако к себе. Но в тот раз Сацуки не было рядом, и всякий раз, когда кто-то оборачивался в сторону девочки, девочка видела на его лице озлобленный оскал (надуманный, конечно).           Ханако стояла на самой середине площадки, и кружилась на месте, пытаясь найти для себя хоть какую-то брешь в этом водовороте зловещих гримас. И буквально за долю секунды до того, как девочка разрыдалась бы бессильным плачем, она увидела неподалеку одинокий силуэт. Подойдя поближе, Ханако лучше рассмотрела ее косички и джинсовый комбинезон. Незнакомка устроилась в тени большой горки, и что-то отчаянно копала; здесь же, прислоненные к обратной стороне лестницы, стояли ее инструменты – несколько маленьких пластмассовых ведерок и железные совочки.           – А что ты копаешь? – спросила Ханако, когда уже стояла к девочке почти вплотную.           Та оторвалась от своего занятия и обернулась. Ее лоб и щеки были в грязи.           – Я хочу докопаться до центра Земли, – ответила она тоном, которым говорят о совершенно обычных вещах.           Ханако этот ответ ошарашил. Но не тем, что казался бессмысленным, а тем, что этой девочке хватило сил решиться на такое.           – Но тебе же придется так много копать! Ты и за весь день не успеешь! – Ханако посмотрела в вырытую яму, глубиной она была чуть ниже колена. – И за неделю!           – А я никуда не спешу. Я приду завтра, и послезавтра… со временем докопаюсь. Главное, чтобы не было дождя – ведь тогда все утонет.           Несколько минут Ханако простояла в молчании, наблюдая за трудом незнакомки. Спиной она чувствовала взгляды – значительная часть площадки ждала ее дальнейших действий.           «Неужели эта девочка – изгой?» – подумала Ханако, и эта мысль наполнила ее сердце печалью. Она взяла савок, и ударила по стенке ямы.           – Если яму не расширить, со временем она обвалится. Мне об этом говорит папа, а он – инженер.           Девочка явно не ожидала этого. Она вытерла руку об лоб и улыбнулась.           – Как тебя зовут? – спросила незнакомка.           – Ханако.           – О, так наши имена созвучны. Я – Харука.           Посмотрев поверх головы своей новой знакомой, Ханако увидела, что на них двоих теперь направлены все возможные взгляды. Вместе они сливались в одну большую озадаченную гримасу.                     Харука и вправду была невхожая ни в одну из многочисленных детских компашек; по правде говоря – до Ханако у нее совсем не было сколь-нибудь постоянных друзей и подруг. Вместе с этим она не была и изгоем. Все потому, что в этом возрасте именно круг общения определяет для других твой статус, положение и манеру общения. Когда ребенок не привязан ни к одной группе (Харука сама не могла понять, почему вдруг оказалась в отрыве ото всех) его положение не поддается разгадке, и потому остальные дети предпочитали просто обходить ее стороной, не желая при этом ей ничего плохого.           Когда через Ханако она познакомилась с Сацуки и Тору, все изменилось. От былой отрешенности не осталось и следа; открытая к общению Харука легко сходилась с людьми – казалось, она всегда была готова дружить со всем миром, который доселе избегал ее. Такой компанией они пошли в первый класс школы.           Временами Ханако чувствовала гордость за то, что своим поступком подарила Харуку обществу. Чувство это, впоследствии трансформированное, будет преследовать Ханако долгие-долгие годы.                     Во втором классе начальной школы Харука привела в их компанию Такаши. Точнее, она постоянно пыталась затащить к ним кого-нибудь: обычно это были такие же одиночки, какой была сама Харука, но прижился один Такаши. Возможно, дело было в его сложении – для своих лет он был очень крепок, и с ним можно было не бояться преследований в средней и старшей школе. Расчет удался, Такаши действительно стал своеобразным «стражем» их компании. Их никто не дразнил, не приставал, и уж тем более не доводил до слез. Тихое, безопасное детство.                     Общение с Харукой дарило Ханако чувство необыкновенной свободы; что-то похожее она испытывала, когда шла навстречу ветру, и полной грудью вдыхала ледяной воздух. В такие моменты нечто расплывчато-приятное разливалось от ее сердца по всему телу, а на глазах выступали тепловатые слезы счастья.           Ханако отчаянно пыталась выразить эти чувства подруге, но ее слов не хватало – они всегда все упрощали и искажали до сумбура. Со временем Ханако стала замечать, что все больше явлений этого мира не поддается простому описанию. Пробирая своей сложной природой до глубины души, эти явления, проявляющиеся через ощущения, были замкнуты сами на себя; в некоторой степени они были самодостаточны – простое их проживание уже служило им достойным описанием, для которого не требовалось слов. Однако этой своей отчужденностью они мучили девочку.           В попытках постичь и приручить их, она все чаще стала обращаться к книгам, пока почти весь ее досуг не свелся к прозябанию в школьной библиотеке. Она забросила активные игры и этим закрыла себе дорогу в популярность через спорт.           Вторым фактором, предопределившим склонность девочки к поэзии, стала семейная поездка в аквапарк.           Пятый класс начальной школы. Лето. Машина выезжает из длинного темного туннеля, и перед глазами Ханако предстает раскинувшаяся за прямоугольником окна горная громада под завесой белой утренней дымки. Этот вид напомнил ей старомодные гравюры на внутренних стенах дома Такаши (он единственный жил в доме не европейского стиля).           Аквапарк и относящийся к нему отель находились в прохладном ущелье, недалеко от красивого и грациозного, но совсем небольшого водопада. Пока родители стояли у стойки регистрации и заполняли бесчисленное множество бумаг, погода испортилась, и на остекленном фасаде отеля начали появляться длинные неровные следы дождевых капель.           Сацуки и Тору сразу же забежали в холл гостиницы, где светили желтые лампы, играла тихая, ненавязчивая музыка, пахло деревом и средством для мойки полов. Ханако хотела уже последовать за ними, как вдруг новое неясное чувство охватило ее с головы до ног. Она продолжала сидеть на лавочке напротив входа; прямо за ее спиной уходила в небесную высь гора, усеянная кустарниками и угловатыми соснами, шелестящими на ветру; у ее ног – лужа в пузырьках; вдали, над водопадом – в реку опадает облако тумана. Не считая музыки из холла и шума опадающей вдалеке воды – тишина. Все это вместе связало Ханако по рукам и ногам. Несколько минут она сидела неподвижно, пока капли дождя били по ее плечам.           Вдруг, словно щелчок камней, выбивающих искру, в ее сознании возникли строки:

С гор туман

Сползает в долину

И растворяется в каменистой реке –

Словно память о старом знакомом

С которым давно не общалась.

Яма кара кири

Тани э субэритэ

Ивадаракэ но кава ни киэру

Хасасику авану

Инуки томо но

Омоидэ но готоку

          Когда возникло последнее слово, оцепенение спало, и Ханако что есть сил рванула внутрь отеля. Она схватила со стойки визитку и рекламой, привязанную к столу ручку и записала на обратной стороне придуманное.           Так началась ее поэтическая жизнь.           Все три дня пребывания там она без конца записывала новые стихи. Писала на салфетках из столовой, вырванных из календаря листах, украденных со стойки регистрации флаерах и брошюрах. Большую часть своих творений она тут же выкидывала, и еще много месяцев после ее уезда работники отеля находили повсюду исписанные аккуратным почерком листочки (за зеркалом в ванной, между ручкой и спинкой дивана, в холле, в салфетнице на дальнем столике и даже в щели между двумя отсеками водной горки).           Голова у Ханако не остывала ни на секунду, из-за чего весь отдых она проходила как зомби, постоянно спотыкаясь и врезаясь в прохожих.           Когда Ханако вернулась в школу, она первым делом подала заявление на вступление в литературный клуб.           В голове девочки строились грандиозные планы; она представляла себя на сцене, в одеждах эпохи Хейан, читающей стихи о славе страны Ямато и красоте полевых цветов. Бывало такое, что ночью мама Ханако увидит свет, тонкой полоской льющийся из полузакрытой двери комнаты дочери, а заглянув внутрь одним глазком, заметит ее фигуру над письменным столом. Часы пропищат час ночи. Мама слегка улыбнется и отойдет от света, оставляя дочь наедине с вдохновением.           Мечты Ханако быстро разбились о скучную реальность. Участников литературного клуба мало волновало искусство. Все их устремления ограничивались желанием прогулять побольше уроков без последствий.           Ханако чуть было не расплакалась, когда во время первого публичного чтения ее стихотворений ни один из членов клуба даже не посмотрел на нее. Уже позже, возвращаясь домой, она дала волю чувствам, и плечо пиджака Сацуки промокло от слез.           – Да гады они все, подонки… не переживай ты так… – успокаивала она подругу.           Тогда Ханако зареклась больше никогда не читать на людях своих работ.           Со временем она стала все реже и реже посещать заседания клуба. Остальные участники тоже не отставали и доводили дело до конца, навсегда покидая его; новички, что приходили им на смену, были в большинстве своем ничем не лучше. Получалось так, что с каждым ее появлениям в стенах клубного зала возникала необходимость в новом всеобщем знакомстве (снова шли бесконечные разговоры о себе, о любимых писателях и книгах).           Впрочем, была пара-тройка заинтересованных, которые ходили в кружок не просто так. Все они были отличниками, заучками, которые предпочитали сложные, непереваримые кирпичи классики расслабляющему духу современных легких книжек. Однако выбирать больше было не из кого, и они стали тем островком стабильности и покоя в этом бурном водовороте новых лиц, который не давал Ханако окончательно порвать с клубом. Обычно они тихо сидели в своем уголке и обсуждали прочитанное. Ханако была рада даже такой скромной возможности высказаться.           Она продолжала писать стихи, но уже для себя одной, и больше не уделяла им столько времени, как раньше – если возникал выбор между сном и творчеством, она без лишних раздумий выбирала первое. Было похоже на то, что ее редкий дар был задушен рутиной, но ее это не сильно беспокоило.                     Однажды все изменилось. Ханако не помнила точно, когда именно это произошло: в начале ее членства в клубе они обсуждали «Энн из зеленых мезонинов», а когда все стало меняться – пьесы Сартра.           – Я новый глава литературного клуба, давайте знакомиться! – голос, одновременный и смелый, прервал тишину привычных будней.           Ханако этот голос поразил с первых секунд. Так мог говорить только герой фильма. Она обернулась одновременно со всеми. Худое, угловатое лицо, зачесанные в разные стороны черные волосы, расстегнутая черная форма и белая рубашка под ней – разве такое может быть реальности?           – Меня зовут Ивамото Минору, класс 3-А, – голос его с каждым словом дрожал все сильнее, и былая киношность пропадала, впрочем, не без следа. – Сатоко-сан, ваша прошлая глава, передела мне списки тем, которые вы обсуждали, но… – он пробежал глазами по листам, что держал в руках, – тут почти ничего не написано. Поэтому я хотел бы поговорить с вами о нашей деятельности и, заодно, познакомиться поближе! – закончил он с легкой усмешкой.            Все слова до единого прошли мимо ушей Ханако. Она была зачарованна. Она была влюблена.           Девочка еще долго корила себя за то, что не подошла к нему сразу. Можно было выдумать десять тысяч разных поводов и завязать разговор. Теперь же было уже поздно – вокруг Минору без конца кружили кто только мог. Неужели эта битва была проиграна, даже не начавшись?           Ханако думала, что раз все уже кончено, ей надо успокоиться и не принимать это близко к сердцу. Любовь, знала она, рождается со временем, вспыхнувшее же внезапно чувство зовется влюбленностью – а ей нельзя доверять. В любой момент она может покинуть сердце навсегда, оставляя двух молодых людей в неловком положении.           «На моей стороне мудрость» – думала Ханако в тот самый миг, когда Минору показался из-за угла, совершенно один.           Сердце девочки взорвалось и разлетелось по груди миллионом осколков, в глазах потемнело, ноги стали ватными.           Из последних сил Ханако увильнула в сторону и спряталась за краем стены. Минору прошел мимо, не заметив ничего необычного, а Ханако еще долго стояла у того угла; она беспрерывно повторяла в мыслях одну и ту же фразу: «Нет, какая уж тут мудрость…» и била себя кулаком по ноге.           То, что с Ханако что-то не так, заметили обе ее подруги. Ее неестественная худоба, покрасневшие глаза и обкусанные губы… сначала Сацуки предложила как ответ наркоманию, но после яростного взгляда Харуки сразу же осеклась. И Сацуки, и Харука уже знали, что это значит – встречаться с кем-то, однако сами они никогда не испытывали того испепеляющего душу опыта, который довелось переживать Ханако. Для них влюбленность была лишь приятным развлечением, свойственным возрасту.           Они наблюдали, с каким страхом их подруга выходила из класса в коридоры, как опасливо оглядывалась каждые три шага и с какой тщательностью она зачесывала челку при малейшем движении ветра.           В то же самое время Ханако всячески пыталась приблизиться к Минору, но сделать это она хотела незаметно. Их взаимосвязь девочка представляла себе в виде своеобразной копилки, и каждый пойманный взгляд, каждое мимолетное прикосновение, каждое слово, сказанное в его присутствии (даже если он их не слышал) наполняли ее крошечными монетками в форме сердечек.           Однажды Минору заговорил с ней – спросил, где можно найти такого-то преподавателя. В тот момент он не видел перед собой Ханако, ее образ растворялся в его глазах, как растворяются лица всех малозначимых школьных знакомых. Ханако замешкалась, забегала взглядом по сторонам и только после протяжного: «ну-у, э-э-э» смогла дать ответ.           Минуру лишь кивнул в ответ.           «О нет! Какой ужас! Что я натворила! Наверное, он подумал, что я полная дурочка! Он даже не сказал спасибо! Какой кошма-ар!» – лихорадочные мысли сокрушили Ханако; она ушла с уроков сильно раньше, вся в слезах. В тот день воображаемая копилка их любви опустела больше, чем наполовину – несколько недель упорного труда исчезло бесследно.           Понимание ситуации пришло достаточно быстро. Одним утром Харука услышала от своей сторонней подруги о новом главе литературного клуба, и все тут же встало на свои места. И вот еще закономерность – Ханако была готова на самые безумные извороты по школьным коридорам, лишь бы не проходить мимо класса 3-А. Сопоставить факты было нетрудно. Нужно было действовать.           – Похоже, я знаю, что с нашей Ханако, – начала она разговор, подсев к Сацуки, когда первые лучи наступающего утра только-только достигли окон школы.           – Для начала, здравствуй, – Сацуки протерла глаза. Так что с ней?           – Я думаю, нет – я уверена, она влюблена!           – Что ж… обычно люди наоборот рады этому… ты уверена? Иначе, похоже, она не очень счастлива в этих отношениях.           – Тут не все так просто, послушай, что я узнала…           С каждым словом подруги лицо Сацуки делалось все мрачнее.           – И что же ты предлагаешь сделать? Ничего не изменится, пока кто-то из них не сделает первый шаг. Разве можем мы их заставить сделать это?           – Я уже все придумала, слушай меня внимательно…                     Если б Ивамото Минору обладал сверхъестественной способностью видеть невидимое, он бы точно ужаснулся от того невообразимого количества нитей и крючков, что опутали его, словно пойманную рыбу.          Прошли считанные дни, прежде чем замысловатый план Харуки и Сацуки был приведен в действие. И вот одно якобы случайное слово, услышанное вскользь подругой подруги в нужном месте в нужное время, было пересказано множество раз, дополнено, интерпретировано, перефразировано (и все под чутким присмотром кукловодов); фраза, брошенная Такаши в разговоре с друзьями из спортивного кружка, небольшое замечание, сделанное Тору в кругу друзей, но услышанное всеми… все эти маленькие, незначительные действия, как винтики большого часового механизма, сработали все вместе, и привели к тому, что одним туманным утром Минору сам подошел к Ханако и из-за спины спросил ее: «Я слышал, ты пишешь стихи». Он был на сто процентов уверен, что поступал по собственной воле. Того же мнения были и все остальные звенья этой цепи. Никто и заподозрить не мог, что им в головы вбили целый пласт чужих мыслей, что ими манипулировали. Так, не прочитав на широкую публику ни одного стиха, Ханако, сама того не ведая, вдруг сделалась всем известной поэтессой.           Никто так и не узнал деталей их разговора – они были совершенно одни, и после никогда не распространялись о деталях первого настоящего знакомства.           Долгое время они не проявляли типичных признаков влюбленных пар: не держались за руки, не шептались вдали от всех, не перемигивались, но по вновь обретенному здоровому виду подруги Харуки и Сацуки поняли, что их план удался.           Их первая совместная прогулка состоялась в день такого же непроницаемого тумана. Они шли шаг-в-шаг мимо толстых столбов старых сосен. Ханако держала руки в карманах, а Минору скрестил их за спиной. Они были одни в этом огромном, уходящем во все стороны в непроглядную молочную даль пространстве.           Молчаливые шаги, словно незримый метроном, отсчитывали секунды.           Стук сердца – шаг: они не совпадали лишь на долю мгновения, и вместе составляли такт незатейливой, гипнотизирующей мелодии.           Этот момент мог длиться вечно. Ханако была бы рада остаться в нем навсегда. Она была счастлива.           Девочка сделала глубокий вдох; в эту же секунду из глубины ее сознания возник голос: «Это определяющий момент, он с тобой надолго». Ханако резко обернулась, ища того, кто ее окликнул, но никого не было. Гармония была нарушена, очарование спало, оставляя после себя горько-сладкий привкус эстетики момента.           – Что случилось? – спросил озадаченный Минору.           – Нет, я просто… знаешь, я подумала, что это место и эта прогулка похожи на сцену из старого французского романа.           – Правда? Какого романа?           Навстречу им из тумана вышли более очевидная влюбленная пара.           – В целом – из любого романа, – отвернулась Ханако.           Минору еще несколько секунд задержал на ней свой вопрошающий взгляд, после чего тоже отвел глаза в сторону. До самой школы они не проронили ни слова.           Они встречались так еще много раз, общались на литературные темы, несколько раз даже обнялись, но дольше этого продвинуться не смогли. Ханако не могла переступить невидимой черты, существование которой не могла себе объяснить, и за которой и находились все радости и муки отношений. Она винила себя в этой трусости; Минору же всю ответственность за неудачный ход их очевидной привязанности возлагал на свои плечи. Раз за разом видя, как Ханако в смущении отводит глаза в ответ на его предложения пойти в кино или кафе, – Минору чувствовал вину. Он тратил много времени, размышляя, что в таких случаях делают остальные, но все попытки что-либо изменить неумолимо разбивались об разделяющую их двоих незримую преграду.           Со временем обстоятельства их странной любви стали понемногу становиться известны остальным.                     По оглушающему хлопку входной двери Сацуки поняла, что Харука наконец пришла.            – Ах-х, ну почему она просто не может согласиться с ним?! Что ей мешает сходить с Минору на свидание?! – Харука с воем упала на стул.           – Во-первых, здравствуй, – Сацуки оторвалась от экрана телефона, – во-вторых… ну, а что ты предлагаешь? Мне кажется, они просто не сходятся характерами. Если бы им было интересно вместе, таких проблем не появилось.           – Все снова не так просто, – голос Харуки чуть надломился, она обхватила ладонями лоб. – Они оба не знают, как сделать первый серьезный шаг. У Минору это тоже первые отношения.           – Не понимаю.           – Вместо того чтобы общаться с людьми, они оба все детство просидели за книжками.           – Нет, я про другое – не понимаю, при чем здесь мы. Ханако не ребенок, она на месяц старше меня. Раз они оба такие несоциальные, то пусть расстанутся и найдут себе кого-нибудь пообщительней.           – Какая ты злая.           – Злая? А я должна оправдывать мучения, которые они доставляют друг другу? Ты не хуже меня знаешь, каково встречаться с человеком, который тебе не интересен.           – Но ведь это другой случай! Они то любят друг друга, просто не могут наладить нормальное общение. Я думаю, надо помочь им. Надо научить Ханако по-настоящему знакомиться с людьми.           – Если бы Ханако не умела знакомиться с людьми, ты бы… – Сацуки осеклась.           Харука сначала посмотрела на подругу с непониманием, но потом до нее дошел смысл несказанной фразы, и губы ее растянулись в улыбке.           – Ладно, – с облегчением выдохнула Сацуки, – будь по-твоему. Мне начинает казаться, что Минору проще стать твоим парнем. Столько усилий по отношению к нему, наверное, не прилагал никто.           В этот раз план оказался куда проще. По пути домой Харука завела с Ханако разговор; видя, как подруга предупредительно откашливается, Сацуки сбавила шаг и отошла чуть в сторону. Вечерело, дома вокруг постепенно скрывались в темноте ночи, напоминая о себе только редким светом в окнах.           – Почему ты отказываешься идти с ним?           – Что? Куда? – вопрос Харуки застал Ханако врасплох.           – На свидание с Минору!           – Я… я не знаю, – она не ожидала от подруги прямоты в таком щепетильном вопросе, и не нашла, что ответить.           – Тут не надо ничего знать, просто кивай ему, когда он что-то предлагает, поняла?! – тон Харуки был на редкость устрашающим.           Ханако замерла и лишь глуповато смотрела на подругу стеклянными от испуга глазами.           – Если ты не изменишь своего отношения к Минору, если не перестанешь его игнорировать – ты не станешь счастливее, только навредишь себе и ему. Пойми, я не хочу, чтобы ты страдала, поэтому… – Харука исчерпала весь свой пыл и отвела взгляд в сторону, – поэтому в следующий раз, когда он предложит тебе что-то, не отказывайся.           Закончив говорить, Харука зашагала быстрее прежнего и через секунду скрылась за поворотом.           Ошарашенная, Ханако продолжала стоять на месте, под желтым светом фонаря, глядя ей вслед.            – Ты только не злись на нее, – вышла из тени Сацуки, – она правда не хотела испугать или разозлить тебя, просто… она слишком волнуется за тебя.           Ханако несколько раз кивнула в ответ, и, не изменяя своего пустого взгляда медленными шажками, как заведенная, пошла в сторону дома.           Обещанная Харукой возможность выдалась тем же вечером. Ханако дописывала последний лист домашней работы, когда зазвонил ее мобильник.           – Привет, ты не занята? – это был голос Минору; до этого дня он не звонил ни разу.           Сердце девочки вновь взбесилось.           – Сейчас – нет, сейчас я свободна, – слова давались ей с трудом.           – Мои родители хотели сходить завтра вечером в кино, да вот не сложилось, и они отдали билеты мне. Я вот подумал… может вместе сходим?           – Я… – мир для Ханако замер; она, безусловно, знала, что этот момент настанет, но не ожидала, что так скоро… что же ответить? Теперь нельзя отступать! – Я не против, давай, – с плохо скрываемой дрожью ответила она.           – Славно! Тогда завтра в пять встречаемся у фонтана, как тебе? – Да, отлично! – Тогда… увидимся! – фраза явно завершающая, но Минору упорно не завершал звонок (он боялся, что Ханако сочтет это признаком дурного тона; ему не повезло – Ханако боялась точно того же). В конце концов, через полминуты взаимного молчания Ханако все же нажала на красную кнопку.           Выдохнув, девочка еще несколько минут ходила по комнате, успокаивая себя. Похоже, ее привычной жизни пришел конец. Близились серьезные перемены, и ключевой момент этих изменений с каждой секундой был все ближе.           Ханако заснула с трудом; всю ночь ее мучили кошмары.           В одном из них она мерно шла по приусадебному садику. По окружению и по своей одежде она вдруг поняла (и приняла как данность), что живет в эпоху Людовика XV.           Поначалу и садик, и поля за его каменной оградой, и далекую горную долину заливали лучи обжигающего солнца, так что девочке, чтобы скрыться от него, приходилось укрываться под зонтиком.           В мгновение ока эта пасторальная идиллия была скрыта туманом, непрогляднее которого Ханако не видела никогда в жизни. Вместе с туманом пришел и чудовищный холод. Ханако в тревоге поспешила домой  – но вот незадача, она никак не могла отыскать направления. Шаг за шагом – и девочка потерялась с концами. Она оказалась посреди дремучего леса. Туфли то и дело путались в сетях корней и трав.           Вдруг краем глаза она заметила какое-то движение в кронах. Присмотревшись, девочка увидела темную фигуру в плаще и треуголке.           – Пожалуйста, не бойтесь меня, госпожа, я помогу Вам выбраться из леса.           Фигура в один прыжок достигла Ханако. За сценическим гримом, за мертвенной бледностью лица все еще угадывались черты Минору. Он протянул девочке руку, она сделала то же в ответ.           Ледяное прикосновение неестественно длинных пальцев.           Она попыталась одернуть руку, но было уже поздно. Выставив перед собой ладони с пальцами-ветками, чудовище накинулось на Ханако. Последнее, что почувствовала девочка перед пробуждением – боль как от удара в шее и груди.           Она подскочила с кратким вскриком, отдышалась и схватилась за голову. Иллюзорные ощущения сна медленно растаяли в прохладном ветерке, долетающем из окна. Время на часах было 3:35. Впереди было еще пол ночи.           Следующим утром и на протяжении всего длинного школьного дня они почти не пересекались: только пара взаимных кивков из гущи толпы – вот и все их общение. Этот день был особенным, нельзя понапрасну тратить слова – так думали они оба.           «Придет или не придет?» – Минору мучался догадками. Стрелки его наручных часов достигли пятой крупной отметки, красная секундная стрелка пробежала круг, за ним – еще один, пока циферблат не покрылся россыпью маленьких фонтанных брызг. Минору протер стеклышко пальцем; в этот теплый вечер близость фонтана приятно освежала, но это маленькое счастье полностью заглушалось страхом встретить грядущий закат в одиночку. К тому же, он боялся намочить дорогой костюм: серый пиджак, хлопковую рубашку под ним и зеленый галстук в косую полоску. Из-за недавнего дождя земля размякла, и плачевные последствия этого Минору видел на низе брюк – он молился, чтобы Ханако не заметила налипшей там грязи.           Минутная стрелка минула еще одно небольшое деление. Неужели – все напрасно? Минору обвел взглядом толпу – сегодня людей было необыкновенно много. Они шли в разные стороны, заслоняли друг друга и скрывались за чужими спинами так часто, что нельзя было проследить за кем-то дольше пар минут.           В наступающей темноте неоновые вывески сияли все ярче. Время до начала сеанса неуклонно подходило к концу.           «Минору!» – он отчетливо прочел это по ее губам.           Ханако встала на носочки и возвысилась над толпой. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Несколько неудобных шагов на встречу, и их поднятые для ориентации руки соприкоснулись.           На Ханако было узорчатое синее платье с рисунками облачков. В руках она держала небольшую сумочку – вряд ли туда поместилось бы что-то больше телефона и ключей. Минору это показалось очень умилительным: милая Ханако была похожа на котенка, впервые самостоятельно вставшего на ноги и изобразившего взрослый охотничий оскал. Он никогда раньше не думал о ней в этом ключе.           Еще шире улыбка Минору стала в тот момент, когда он увидел, что подол ее платья, как и ботинки, точно также заляпались в грязи.           – Прости, я опоздала.           – Ничего страшного! Пойдем, а то не успеем на рекламу… как, кстати, твои дела?           Зал был забит под завязку – Минору смотрел на остальных зрителей со скрытым недовольством. Их места находились почти в самом конце зала, чуть вбок от середины. Ханако без труда поняла, что родители Минору никогда не взяли бы себе таких далеких мест.           Фильм оказался довольно неплохой комедией; ручная, сверхподвижная камера, доведенные до предела контрастности цвета – для Ханако и Минору, чье детство пришлось на девяностые, такая эстетика показалось даже ностальгической.           Минору время от времени поглядывал на Ханако и ее реакцию на все смешные и грустные сцены. Сначала его слегка пугало ее безэмоциональное лицо (он не знал, что с таким выражением она смотрит без исключения все фильмы, ибо основные ее силы уходят на восприятие искусства глубоко внутри души), но когда позже она заулыбалась на предельно смешном моменте, он успокоился.                     Фильм кончился, и за открывшимися дверями кинотеатра их ждала ночь, разбавленная светом магазинов. Отовсюду, из каждого угла доносились звуки веселой музыки – соприкасаясь, они сливались в единый карнавальный ритм. Ни Минору, ни Ханако не знали, что это было за торжество. Это, впрочем, их совсем не интересовало, у них двоих был свой персональный праздник. Воды фонтана окрашивались в свете прожекторов на его дне: красный, зеленый, оранжевый, белый…           Люди медленно тянулись к охраняемому чересчур быстротечным светофором переходу. Минору и Ханако шли в самом центре течения; внизу, под завесой рукавов, были сцеплены их мизинцы.           – Смотри! – Минору обхватил кисть Ханако. – Кажется, там можно обойти! – он указал пальцем на уходивший в сторону переулок.           Ханако согласно поспешила за ним.           Вырвавшись из потока, они, наконец, смогли вздохнуть полной грудью, взглянули украдкой друг на друга и, сцепившись крепче прежнего, побежали вдоль скудно освещенных домов – изнанки городского центра.           Мощеная дорожка сменилась влажным гравием и путь их, петляя, пошел ввысь. На самой вершине холма находилось крохотное синтоистское святилище и небольшой парк при нем. Находился он на свободной от деревьев лужайке, и благодаря этому оттуда открывался полный вид на мерцающий оранжевым город и серебряную россыпь звезд, что увенчивалась молодым месяцем.           Все скамейки были влажными от прошедшего дождя – его капли так глубоко впитались в древесину, что даже несколько жарких дневных часов не сумели высушить их. Поэтому Минору и Ханако лишь слегка облокотились на спинку одной из скамеек, что находилась у самого края обрыва.           – Разве это не прекрасно? – Ханако была очарована видом. Если расфокусировать взгляд, было похоже, что все внизу было залито золотом, а вверху – серебром.           – Ты права… луна сегодня необычайно красива, – по началу Ханако не вникла в суть слов Минору, и лишь тихо кивнула в ответ, но уже в следующий миг ее сердце замерло.           – Такая красивая, что умереть можно, – она повернулась к Минору лицом, он пристально смотрел на нее, их взгляды тонули друг в друге. С каждым ударом сердца все ярче ощущалось чужое дыхание. Краткий миг дуновения ветра, и капли с кроны сосны волной окатили пылающие невообразимым жаром головы. Впрочем, они не остудили пламени сомкнутых губ.           Впереди у влюбленных был еще целый год счастья. Последний год средней школы.           На собраниях литературного кружка, изрядно преобразившегося и выросшего числом, они непременно появлялись вместе, хоть и на разных ролях. Ханако продолжала соблюдать негласный самозапрет на чтение своих стихов, хотя Минору и пытался убедить ее выступить хотя бы разок. Она все обещала ему, что сделает это на следующей встрече, но сроки все отодвигались и отодвигались все дальше в неизвестное будущее.           Весь остальной мир отошел для Ханако на второй план. Она уже не общалась с друзьями так же часто, как раньше, и их проблемы, прежде задевавшие сердобольную Ханако, стали ей безразличны. «Разве имеет значение то, что было до встречи с Минору?» – думала она. Наверное, примерно также буддисты размышляют о своих прошлых жизнях. Этот резкий переход к новой реальности казался Ханако очень сюрреалистичным – ее прошлое теперь было подобно реалистичному сну или фантазии, – и, вместе с тем, вполне закономерным. «Наверное, такие чувства испытывают все, когда становятся старше» – Ханако старалась держаться этой мысли и не особо погружалась в суть своих переживаний.           Харука всегда улыбалась ей при встрече, улыбка Сацуки же не была такой яркой. Все это был уже другой, ставший неизвестным мир. Тору здоровался тихо, а Такаши – громко, но их голоса с одинаковой невзрачной тишиной достигали сознания девушки.           Зеленое буйство лета сменилось золотом осени, опавшие листья сокрылись в густых туманах ноября. Выпал и растаял снег, из-под грязно-белого покрывала показались первые ростки зелени. Цикл сезонов совершил полный круг.                     Когда речь, даже невзначай, вдруг заходила о старшей школе, Минору поступал одинаково: сначала отводил глаза в сторону, затягивал протяжное «ну-у-у», и после отшучивался. Поступал он так, потому что не знал, как сказать Ханако о переходе в другую школу, а значит – о предстоящем расставании. Конечно, он пытался все изменить в тайне от нее: уговаривал родителей остаться тут (он был вполне готов жить один без них, в условиях хуже нынешних, готов был искать подработку), уговаривал (конечно, не на прямую, а через множество намеков) родителей Ханако на переезд, но все безуспешно. В конце концов, он осознал, что все его мысли о том, чтобы жить отдельно, безумны по своей сути. Думая об этом, он представлял себе, в первую очередь, романтическую, полную приключений пору, в которую обратиться его скучноватая жизнь: приготовленные на открытом огне обеды, сон под случайными крышами, а самое главное – безграничная, бесконечная любовь. Но жизнь бродяги была хороша лишь в мечтах, на деле это вылилось бы в нескончаемую череду страданий и бесцельных скитаний. Найти работу? Чтобы хоть немного прокормить себя и Ханако ему пришлось бы устроиться на полную ставку и забросить учебу, а значит – и перспективу хорошей карьеры. Не этого он хотел от жизни.           Он слушал мечтательные разговоры девушки об их совместном будущем и  улыбался. Рано или поздно придется причинить ей боль – но этот момент он отодвигал все дальше, продлевая тем самым себе пытку. Одновременно с этим он понимал, что чем позже расскажет ей правду, тем сильнее будут ее страдания. Это цена, которую предстояло заплатить за их мимолетное счастье. Чем больше воздушный замок, тем громче грохот его разрушения.           Дамоклов меч любви.           Со временем какая-то часть его души даже начала жалеть об их встрече. Но прошлого было не изменить – только принять, а повлиять можно было лишь на будущее. Но как же решиться? Нужен совет! Нужен кто-то, кто давно знает Ханако. Кто-то из ее подруг.           Врожденные крупицы интуиции, обычно пребывающие в спячке, в этот раз дали ему правильную подсказку и привели его к Харуке.           Они встретились в разгар урока: Минору воспользовался неоспоримым правом председателя клуба на прогул.           Услышав от Минору его проблему, Харука несколько секунд стояла без единого движения, а потом рассмеялась так громко, что смех ее можно было услышать в соседних кабинетах.           – Понимаю, – сказала она с нервной улыбкой, – я, на самом деле, нахожусь в таком же положении. Вот уж не думала. Признаюсь, я надеялась, что мое с ней расставание скрасится твоим присутствием. Может, еще парочку недель прошло бы, и она бы напрочь забыла про меня. Но вот оно как… – она углубилась в собственные мысли.           Слова Харуки показались Минору в чем-то осуждающими. Он, конечно, не мог знать, что все их с Ханако отношения были почти полностью сконструированы стоящей перед ним низенькой девочкой.           – Ты тоже уезжаешь?           – Да, только не из-за старшей школы. Но тоже из-за родителей. Я не вернусь сюда, как можешь в дальнейшем сделать ты. Я покину этот город навсегда. – Искренность Харуки всегда размывала границы общения с ее собеседниками.           – Я… да, я могу, но… скорее всего тоже не вернусь сюда. Просто сразу после школы я планирую поступать в столичный университет.           «Вот почему он так щепетилен, думала Харука, боится признаться, что променял любовь на жизнь в Токио. Хотя, кто бы отказался? Хотя он и хотел отказаться… против семьи не попрешь!».           – В целом, я знаю, что нам делать! Тебе это может не понравиться, как это не в полной мере нравиться мне, но для Ханако это будет лучший вариант, – она приблизилась к уху Минору и прикрыла рот руками, словно бы в пустоте зала литературного клуба их мог кто-то подслушивать.           Последний план Харуки был до смешного прост. Вернувшись одним августовским днем из непродолжительной семейной поездки на горячие источники, Ханако вдруг обнаружила, что ее парень и подруга пропали. Молчали их телефоны, дома стояли пустые, и сколько бы Ханако не нажимала на кнопку домофона, ответа не было.           – Алло, привет, ты случайно не знаешь, где сейчас Харука?           – Что за вопрос? Она уехала, – по голосу можно было понять, что вопрос застал Сацуки врасплох. – Она ведь предупредила тебя? В наш последний разговор она прямо сказала мне, что предупредила тебя об отъезде.           – Куда она уехала?           – Ну, на Окинаву… она не сказала тебе?..           Молчание.           Ханако так и не поняла, почему подруга поступила с ней так жестоко. Несколько позже она узнала, что Минору был с ней за одно – узнала от родителей, которые давно обо всем знали, но не говорили дочери, так ак считали, что ей все и так известно.           Долгими ночами Ханако размышляла о мотивах подруги, но каждый раз не доходила до смысла ее действий, срываясь на слезы.           «Нельзя же так! Нельзя! – кричала она в подушку, избивая стенки кровати. – Неужели я не заслуживала их дружбы и любви? Почему? Разве я поступала с ними плохо? Разве я разочаровала их? Почему они исчезли, не предупредив?».           В порыве гнева она была склонна к преувеличениям, что мало относились к ее настоящему положению. Люди постоянно – особенно в юности – теряют и обретают друзей и знакомых; все они, по большому счету, посторонние люди, и стоит прекратить общение, скажем, на пару лет, как пропасть между ними станет видна невооруженным глазом. Это понимала Сацуки, понимали Тору с Такаши – последний терял и приобретал друзей особенно часто: знакомые по соревнованиям жили для него ровно столько, сколько длилось состязание. Поэтому нет ничего страшного в расставании. Однако для Ханако наступил настоящий конец света. Ей казалось, что для нее в этом мире более не осталось дружбы и любви.           От первой мысли она отказалась очень быстро: несмотря на практически полную уверенность в потере всяких связей со старыми друзьями, они при первой же встрече поступили так, будто ничего и не произошло. Они говорили с ней по-прежнему, называли ее по-прежнему, и по-прежнему звали гулять – кажется, они были только рады, что Ханако более не была связана узами любовных отношений. (это было заслугой Сацуки, она единственная в полной мере понимала, в каком положении оказалась ее подруга).           От второй мысли избавиться так же просто не получилось. Однако со временем боязнь быть отвергнутой прошла, и Ханако просто перестала беспокоиться об отношениях, отодвигая моменты любви в далекую взрослую жизнь.           В общем, в старшую школу друзья перешли в усеченном составе.           Прошло еще немного времени, и все произошедшее вновь показалось Ханако сном. Она уже не испытывала к случившемуся тех эмоций, однако одна мысль по-прежнему не давала ей покоя. Будучи человеком с литературным складом ума,  она все никак не могла понять, почему все события в ее жизни (события, по ее мнению, очень литературные – почти клише), будь то переезд в этот город, встреча с Харукой на залитой солнцем площадке, их дружба, поездка в горы, отношения с Минору, их поцелуй на вершине мира, все осенние листья, которые они дарили друг другу, все снежинки, которые они ловили языком и все цветы, которые они сорвали – почему все это ни к чему не привело, а просто закончилось в один момент? Тут явно не доставало третьего акта, развязки. Словно пьеса прервалась на середине, и актеры, как ни в чем не бывало, разошлись по своим делам. Ведь и Харука, и Минору продолжали жить, просто в других декорациях.           Ханако пыталась представить, как все должно было закончиться, и ее внутреннему взору представал вид мертвой Харуки, распластанной посреди; как альтернатива – улыбка Минору в белом свадебном пиджаке (но кто стоял напротив, она домыслить не могла). Обе эти фантазии раздражали Ханако, и она без лишних раздумий отмахнулась от них.           Теперь она знала, что и ей вскоре предстоит изменить привычные декорации. Придется снова привыкать к новой жизни, а все текущее воспринимать как сновидение. Это знание немало изменило ее восприятие реальности. Она уже не могла видеть в окружающем ее мире то же, что видела раньше. Он перестал быть чем-то цельным. Теперь это было сочетания множества изменчивых вещей, а раз все они изменчивы, не постоянны – есть ли смысл из-за них переживать? На этот вопрос Ханако пока что не могла ответить.           – Честно говоря – я в шоке! Никогда бы не подумала, что такое может произойти. Я и тебе, честно говорю, не поверила в начале. Чтобы Харука, и такое… впрочем, правду ведь говорят, в тихом омуте… – Ладно уже, забудем, – прервала ее Ханако. – Жизни не хватает структурированности. Было бы намного интересней жить, если бы она подчинялась законом сценария, – сменила она тему, все сильнее раскачиваясь на качелях.           Оранжевый свет теплого вечернего Солнца уже заливал детскую площадку, и рассыпанные повсюду песчинки песка сияли в его объятиях.           – Согласна! Я бы еще добавила закадровую музыку! И монтаж! – добавила, улыбаясь, качающаяся рядом Сацуки.           – Чтобы путь до школы пропускать?           – Ты что, это же самая интересная часть школьных будней!.. Я бы проматывала уроки… впрочем, тебе, отличнице, этого не понять.           Ханако засмеялась, и между делом посмотрела на детей у песочницы, что располагалась на месте снесенной много лет назад горки. Они пристально смотрели на девушек на качелях и ждали, когда уже эти две тети, наконец, уступят им место.

***

                                                                                                           К последним числам июня Ханако вдруг обнаружила, что начала ходить в школу совсем одна.           Раскаленный воздух истончился так сильно, что почти исчез. В свете палящего солнца город выцвел – это обезличивало его. Потеряв цвет и изрядную часть теней, город стал похож на сновидческий пейзаж.           Ханако снова шла мимо окон офисов. Ужасно пахло песчаной пылью и разгоряченным асфальтом. Боковым зрением Ханако в очередной раз уловила синеватое пятно своего отражения. Так непривычно было видеть тут лишь один силуэт. Она остановилась на секунду и оглядела свое отражение с ног до головы. Школьная форма – такая знакомая, почти часть ее кожи. Перекинутая через плечо сумка, которую она носила вместо портфеля. Но что-то изменилось. И дело было не только в одиночестве.           Ханако заметила, как ее фигура в зеркальном окне начала размываться и идти волнами, словно рисунок, который смывают водой. Ханако протерла глаза, и все на мгновение вернулось, как было, однако вскоре метаморфозы начались опять, с новой силой. Девочка почувствовала себя нехорошо; голова закружилась, а ноги стали подкашиваться.           «Надо уходить!» – мысль эта поплавком выплыла из бурлящего потока сознания Ханако. Она сделала несколько шагов вдоль дороги, отражение послушно последовало за ней. Вдали ее путь сиял раскалено-белым.           Впервые в жизни она почувствовала в груди необъяснимое, очень глубокое, ужасающее чувство. Это был страх. Не иллюзорный надуманный страх, какой охватывает ученика перед сложным экзаменом, а настоящий экзистенциальный страх. Страх смерти.           Капелька стекшего со лба пота остановилась на краю ресницы и сверкнула всеми цветами радуги, заслоняя своим сиянием солнце и весь окружающий мир.                     Ханако и сама не заметила, как оказалась в тени заборов неизвестных домов. Должно быть, она забрела сюда бессознательно, в тот самый момент, когда она должна была упасть в обморок.           Отдышавшись и придя в себя, она огляделась по сторонам.           «Где же я?»           Местность вокруг упорно молчала. Собаки не лаяли, не было слышно людей. Даже цикады – и те умолкли.            Метясь от забора к забору, она никак не могла уловить в очертаниях улиц знакомые мотивы, и не было никого, кто бы ей помог (мудрено ли? рабочий день).           Тем временем, электронные часы пропищали начало уроков.           «Где же она пропадает?» – думала Сацуки, держа в зубах гелиевую ручку. Место перед ней пустовало. Место ее подруги.           Солнечный свет косой линией падал на поверхность ее парты, отчего слой налетевшей за ночь пыли слегка поблескивал. Тихо постукивали часы над доской. Учитель физики сидел за своим столом, и уныло глядел в учебник. В классе царила редкая тишина.           У Ханако был слишком большой кредит доверия, чтобы ее вот так сразу назвали прогульщицей; пожалуй, она могла пару-тройку раз сознательно прогулять, и это не возымело бы никаких последствий, однако, Сацуки это прекрасно понимала, такие решения были совсем не в духе ее подруги.           «Будь на ее месте я или Тору – нас бы уже отметили особой отметкой в журнале, выругали бы лично, а затем и при родителях». С каждой секундой волнение за подругу нарастало, и мысли, вроде «а может, ей наконец-то все это надоело…» уже не приносили былого спокойствия. Урок тянулся невыносимо долго. От волнения сердце забилось быстрее, и во рту пробудился тепловатый привкус давней сигареты. Так продолжать было нельзя.           – Простите, можно выйти?           – Но ведь урок только начался.           – Мне срочно нужно, – как и ожидалось, эти слова вызвали в задней части класса взрыв насмешек.           – Хорошо, иди, только недолго, скоро будет небольшая самостоятельная работа, – отмахнулся учитель (надо сказать, по мнению Сацуки, весьма нахально; очень не культурно указывать девочке, насколько ей отлучаться), при этом расстроив весь класс.           Сацуки торжественно вышла из кабинета, оставив позади ропот десятка недовольных голосов.           Услышав за спиной хлопок двери уборной, Ханако подошла к дальней раковине и осмотрела в зеркале отражение своего лица. Синева мешков под глазами напоминала о бессонных часах, проведенных перед учебниками в тщетных попытках подготовится к контрольной, чтобы хоть напоследок быть не хуже Ханако.           «За этот прогул меня, скорее всего, не похвалят… а ведь это еще и самостоятельная…»  – думала Сацуки, поднося ко рту сигарету. Постучав по карманам, она поняла, что забыла зажигалку в портфеле. В кармане лежала лишь полупустая упаковка от мятной жвачки, да ключи от мопеда. «Ну, хоть это не забыла».           Отложив сигарету, она, нервная, приступила к следующему шагу плана побега – древнего, как эта школа.           Схватившись руками за подоконник, она запрыгнула на раковину, после чего перемахнула через открытое окно на улицу. Почти двухметровая высота компенсировалась мягкостью почвы лежащего за окном сада. Затоптав пару одуванчиков, она пробежала тайком, прильнув к стене, вдоль всего школьного корпуса, и отцепила замок своего мопеда. Оглянувшись, она проверила, нет ли поблизости посторонних. Рев мотора, несомненно, привлечет к себе внимание всей школы, в этот момент никого не должно быть рядом.            Деревянные заборы домов сменились девственными стволами леса: кажется, Ханако забрела в парк, а оттуда – в дикую чащу. Это начинало походить на сказку, сюжет которой не нравился Ханако. Она остановилась и попыталась взглянуть на ситуацию трезво.           Все это время она продолжала свой путь исходя из непонятного ей самой наваждения, она шла в неизвестность, потому что считала это забавным; возможно, это было последствием бессознательного желания перемен.           Но одно дело – размышлять о ситуации, а совсем другое – проживать ее. Долгое время Ханако «жила» эту жизнь, и не утруждала себя посторонними размышлениями о ней. Но взросление и странные ситуации, вроде этой, будто бы сами подталкивали ее рассуждать интроспективно. По крайней мере, больше нельзя было жить, не углубляясь в смысл собственных чувств, для нее, как поэтессы, эта мысль вдруг стала ясной, как день.           «Как я здесь оказалась?» – вопрос, словно голос на заевшей пластинке, повторялся в ее голове вновь и вновь. До этого ее путь пролегал как будто во сне – было ли то дурманящее воздействие жары или что-то иное, трудно сказать. Но с течением времени Ханако стала проявлять все большую осознанность. Мир вокруг начал приобретать четкие очертания: одновременно знакомые, приевшиеся, и совершенно новые, свежие, прекрасные.           «Где я?» – повторила она вслух в последний раз. Мир вспыхнул гармонией красок, и застыл навеки в своем повседневном обличье.           Перед Ханако раскинулось озеро, как две капли похожее на то, что она видела во сне. На его поверхности плавали многочисленные островки упавшей случайно листвы.           Внезапно – знакомое жжение! Вдохновение пришло к Ханако с новой, небывалой прежде силой.           «Теперь все по взрослому» – думала она, пытаясь обуздать экстатическое чувство внутри собственного сердца. Зашуршали листья блокнота.

В стране теней,

Народом позабытой,

В долине стонущих ветров

Не надо слов, чтоб выразиться лично

Лишь мыслью выскажешь ты все.

Какуриё но куни

Васурэрарэта тами

Нагэки но кадзэ но тани

Котоба ва иранай

Омой хитоцу дэ

Субэтэ цутавару

                    Раз за разом Ханако перечитывала написанное. Что-то здесь было не то. Может, она ошибается, может, она потеряла поэтический хват, но в тот момент ей показалось, что стихии ее не изменились ни на шаг. Более того, они стали в чем-то хуже.           Спустившись с небольшого склона, Ханако обнаружила под ногами твердый камень брусчатки. Слева и справа – покрашенные в красный скамейки. Неудовлетворенный вздох: так с дикостью природы ушло и «взрослое» вдохновение, оставив после себя чувство горечи. Очередной самообман. Нельзя измениться, однажды заплутав в дебрях собственной души.           Поняв, что все осталось прежним, Ханако направилась по тропинке в сторону, откуда слышались далекие гудки машин.           «Путь пролегал через узкие дорожки – на широких пространствах шоссе меня неминуемо остановили бы полицейские; они не любят прогульщиков, и задуманное дело бы с ними далеко не ушло. Идей, где искать Ханако, у меня не было. Надеясь на лучшее, я взяла курс на ее дом.           Крича «Осторожно!» случайным прохожим, я раздвигала толпу, и этим привлекала к себе лишнее внимание.           Скоро должен был появиться выезд к моему дому, оттуда до Ханако – рукой подать. А в наушниках как раз задрожали басы драм-н-бейса.           Но что это – я присмотрелась. Прямо на повороте к ее дому стоял злосчастный полицейский. Вот он поворачивает голову в сторону шума, и наши взгляды соприкасаются.           Резкий поворот влево – улица чуть шире ручек мопеда, и бетонные стены больно шлифуют мне плечи. За спиной – звук свистка.           – Вот черт! – я ударила кулаком по ручке, отчего мопед слегка увело в сторону на самом выезде из переулка. – Нарвалась!           Кончики моих волос выглядывали из-под шлема и развивались на ветру.           Свистки слышались сразу с нескольких сторон. «Остановись, немедленно!» – сквозь свист ветра и рев мотора долетал до моих ушей крик.           Дальше: более-менее просторная улица торговых рядов. Объезжая испуганных горожан, я вырвалась на оживленный перекресток с фонтаном посередине. Его холодящие брызги приятно ложились на болящие плечи.           Почти со всех сторон набегали люди в синей форме. Снова крики и свистки. Нет, одна сторона свободна – большая каменная лестница. Я что было сил выжала газ. На мгновение колеса мопеда оторвались от земли, и мой взгляд захватила громада нависших в небе облаков, похожих на заснеженные горы на фоне ярко-голубого неба. Но в следующую секунду – жесткий удар, боль волной прокатилась вверх от поясницы, через позвоночник, и прямо в голову.           Сад из деревьев, посаженных в шахматном порядке. К звукам голосов прибавился шум полицейских байков. Хорошо, что они были не такие безбашенные, как я.           Толпы людей не переставали удивляться; их непонимание – ключ к спасению. Надо держаться толпы, даже если это опасно.           Толпа решила гулять вдоль реки – значит, дорога лежит у самого края обрыва. Пугливые стражи порядка ехали по дороге, они не решались въехать в толпу.           Всего пара сантиметров отделяла меня от перспективы свалиться на полной скорости в бурлящие воды реки.           С воем мопед пронесся сквозь ворота тории. Мимо детских площадок и каруселей. Дети наверняка смотрели на меня с раскрытыми ртами.           Через несколько сотен метров – небольшой обрыв, за ним дорога уходит в глухой, но знакомый мне лес. Неплохой способ спасения.           Но на дорогу кто-то выходит. И снова я вынуждена присматриваться на полной скорости: «Да это же Ханако!». Я бью по тормозам…           И в этот момент с десяток полицейских берут нас в кольцо».           Сацуки закрыла глаза и тяжело вздохнула; ее лоб блестел от капель пота. Весь класс замер в изумлении. Поверить в рассказ Сацуки было невозможно, но та энергия, с которой она вела повествование, придавала этой истории удивительную эмоциональную достоверность.           – И… это правда? – обратилась к Ханако одна из девочек – староста класса.           – Разумеется, – ответила Ханако, как ни в чем не бывало, после чего встретилась взглядом с Сацуки; их лица не выражали иной эмоции, кроме стопроцентной серьезности, однако глаза… до этого момента Ханако считала выражение «смеяться глазами» лишь устарелым эвфемизмом.           «Все-таки воображение – великая сила!».           В реальности все было скучней. Всю эту историю они придумали шутя, по пути в школу, буквально за двадцать минут. Однако кому есть дело до реальности, когда случается невероятное? Одноклассники с легкостью восприняли сказанное за чистую монету – они и так знали, что Сацуки невероятно крута; к тому же, этот рассказ никому ничего не дал, лишь скрасил их серые будни. «Наверное, в этом и заключается суть творчества» – думала Ханако в момент, когда десятки голосов вдруг вырвались из тишины, и соединились в оглушающий триумфальный вой. Пожалуй, это была ее первая крупная победа как человека, имеющего талант к сочинительству.           На самом деле подруги встретились у дома Ханако. В ответ на расспросы Сацуки она отвечала, что почувствовала себя нехорошо и решила не идти. Почему не написала и не позвонила? Сказано же – было плохо, так плохо, что не до звонков. Почему у дома ей стало лучше? Загадка природы.           Весь дальнейший день они провели вместе, развлекаясь. Но что же произошло с Ханако в действительности? Это было неведомо даже ей самой.

***

          «Странно, – думала она, – за сегодняшний день столько всего приключилось, а результата нет. Когда я, ведомая каким-то странным наваждением, предприняла это… путешествие, на что я надеялась? Я хотела оживить себя внутренне, это мой долг, как человека, удостоенного дара писать стихи. (Где-то в этот момент ее мысли целиком отдались во власть бессознательного). Беда моих последних стихотворений – в бессмысленности образов. Я пишу слова, которые ничего не значат, а лишь красиво звучат. Пожалуй, повлиять они могут только на очень неприхотливого читателя. И поэтому я решила прогуляться? Путешествия полезны, они подстегивают воображение – кто же автор этих слов? Не припомню… Селин Дион? Не уверена… И вот мое приключение кончилось. Через пару часов я окажусь дома. Вернусь к тому, с чего начинала. Получается, все это было бессмысленно? Если наша жизнь, подобно сюжету художественного произведения, подчиняется определенному правилу развития событий, из этого похода я должна была выйти не такой, какой была прежде. Но ничего не изменилось. Все-таки нельзя так просто достичь чего-то, простой прогулкой не изменишь мир, пусть даже внутренний. Надо меняться! Надо взрослеть!».           Дверь кабинета открылась, и оттуда показалась раззадоренная Сацуки.           –  Ну, вот и все, – практически пропела она, – чего сидишь, скучаешь? Все ведь обошлось! Ты не голодная? Я бы вот чего-нибудь съела!..

***

          В целом, не было ничего необычного в ее меланхолии. Будучи человеком поэтического склада характера, Ханако с удовольствием шла даже на очевидный самообман – все ради подкрепления своего сверхчувствительного сердца.           Наступили дни, когда от сезона дождей (довольно слабо проявившего себя в этом году) не осталось и намека. Влажность ушла, а вместе с ней и невыносимая духота. Настала та замечательная пара лета, что по полноте эмоций уступает лишь периоду каникул, который, впрочем, вскоре тоже должен был настать.           Чем ближе триместр подходил к концу, тем сильнее в одноклассниках Ханако проявлялась сезонная леность. Вместе с тем, рос и страх грядущих экзаменов.           Школа погрузилась в тягучие будни последних учебных недель.                     Как-то, сидя на большой перемене в тени кипарисовых деревьев, Ханако вновь задумалась о том, с чем ей вскоре придется проститься. В последнее время мысли о переезде заменились в ее голове некой абстракцией, – то была защитная реакция психики на нескончаемое переживание. Теперь же, стоило только подумать в этом направлении, как разворошенный улей задернутых в подкорку проблем вновь растормошился, и Ханако почти что физически ощутила, как тепловатая волна горечи разлилась по ее телу.           Она сжала пальцы в кулак и забарабанила руками по коленям. Как ни странно, этот метод самоистязания сработал, и боль душевная уступила место физической, более щадящей.           В лазурном небе медленно проплывали облака.           В попытках отвлечься, Ханако достала из рюкзака блокнот. Одной из многих насущных проблем был школьный фестиваль. Пройти он должен был, как полагается, уже в следующем триместре, осенью, однако Ханако, как ответственный участник литературного кружка по направлению «поэзия», должна была непременно предоставить заранее, по меньшей мере, три стихотворные работы. Конечно, можно было оставить это, и отдаться целиком пред-прощальной тоске, которая не предполагает излишнее трудолюбие… однако сама сущность личности Ханако не позволяла этому случится. Стихотворения должны быть написаны и сданы в срок, и точка!           Но где же найти вдохновение?           Ханако была опустошена душевно и о писательстве не могла даже думать. Вместо этого она выводила на полях блокнота контуры цветочков.           Эти же цветочки, только разукрашенные, занимали мысли Ханако и в классе, когда урок уже начался. Постепенно цветочный орнамент заполнил собой большую часть обеих сторон оборота блокнота.           Сацуки удивленно смотрела на буйство красок в тетради подруги – такого она не видела с начальной школы.           И даже когда желтоватый цвет учебного класса сменился красноватым цветом зала литературного кружка (причиной этому были массивные красные шторы на окнах), растительности в ее дневнике стало только больше; более того, она перекинулась и на соседние листы. Теперь они напоминали витиеватое оформление страниц старинных европейских фолиантов.           Бутылка ядовито-зеленого яблочного сока отбрасывала на стол Ханако болотного цвета тень.           Весь огромный зал литературного кружка (а всего часом ранее – школьный спортзал) был полон людей и криков.           С течением времени кружок сильно изменился. Теперь его участники – довольно многочисленные – делились на две группы: «отделение прозы» и «отделение поэзии». Ханако принадлежала ко второй группе. И вот, совсем скоро, кружку было уготовано преобразоваться вновь.           – Итак, повторяю! – кричал с трибуны невысокий мальчик в круглых очках карикатурного отличника, а по-совместительству глава «отделения прозы». – Вопрос создания «отделения драмы» сегодня является ключевым, и если мы не придем к единогласному, повторяю: единогласному! решению, заседание не закончится!           Ханако вся эта псевдополитика вгоняла в жуткую тоску. Мало того, что они сами ничего полезного для фестиваля не делали, так еще и мешали сосредоточится другим. Из-за этого шума Ханако все никак не могла продвинуться дальше базовой мысли: использовать ли в качестве стихотворной формы пятистишье танка, трехстрочное хайку или найти какой-нибудь экспериментальный формат. Не имея возможности развиться, эти мысли стали докучать девочке не меньше криков.           Вопрос создания «отделения драмы» был поставлен школьным самоуправлением. Ни одна из сторон литературного кружка не могла единолично взять на себя ответственность за создание, подготовку и проведение театральных постановок одновременно, а кружок театрального мастерства просто физически был не способен на это по причине своей малочисленности. В конце концов, участники дискуссий вывели наиболее рациональную идею: из числа обеих отделений выделяются наиболее способные к драматургии люди, которые образуют «отделение драмы»; театральный кружок упраздняется, а все его члены переходят под крыло литературного кружка, в свежесозданное отделение. Это решение убило бы одним выстрелом сразу несколько зайцев: оно решило бы вопрос с пьесами, избавило школу от полупаразитического, вымирающего кружка, и, вместе с тем, увеличило бы официальное спонсорство литературного кружка, что открывало новые возможности для его правления и нескольких отдельных участников.           Однако некоторые, если не сказать – многие, члены литературного кружка восприняли эту идею скептически. Это нововведение не обещало им ничего, кроме дополнительной нагрузки, которой и так хватало в период экзаменов.           – А может вместо этого устроить кастинг в актерский кружок из числа младшеклассников? Тогда они смогут взять на себя эту работу! – предложил кто-то из зала.           – Актерский кружок превосходно играет, но вот сочинять там никто не умеет от слова совсем, – ответил глава «отделения поэзии», – и если мы отдадим все театральное направление наотмашь им одним, серьезно просчитаемся, и упадем в качестве. Собственно говоря, они сами и попросили администрацию об этой услуге. К тому же, на обучение нового поколения уйдет слишком много времени, которого у нас нет.           «Кажется, я поняла, в чем их главная проблема, подумала Ханако, – они слишком серьезны. Страшно подумать, какими они станут, когда повзрослеют».           – Ну же, скорее, – вскипел глава «отделения прозы», – давайте решим уже, вопрос-то пустяковый!..           – Пустяковый, если он не грозит тебе бессонными ночами! – был ему ответ из зала.

Год как год

Пройдет в тени громады

Жизни…

Тоси но готоку

Кагэ но ооки на

Ики…

          Подходящие слова все никак не находились. Вместо них в голове стучали лозунги.

Пройдет в тени громады

На которой все места –

Лишь грезы…

Кагэ но ооки на

Сорэ ва субэтэ

Юмэ но дза нитэ…

          «Что за чушь!» – Ханако перечеркнула все написанное. Невыраженные слова обратились для нее головной болью. Закрыв блокнот, она, стараясь быть незаметной, вышла из зала.           На улице, где под стрекот цикад мрачнело небо, Ханако встретила Такаши. Он одиноко стоял у баскетбольного кольца на спортивной площадке, и держал мяч в руках, прицеливаясь.           Подкравшись к нему сзади, Ханако встала за его правым плечом.           – Не промахнись, – прошептала она.           Такаши слегка улыбнулся, и, пригнувшись, бросил мяч в кольцо. Оранжевый шар стукнулся о металлический ободок, прокатился по самому краю, после чего упал с внешней стороны – досадный промах.           – Вот черт! – вспылил Такаши, чем вызвал у Ханако приступ смеха. – А ну-ка еще раз.           В несколько широких шагов Такаши подобрался к мячу и нагнулся за ним.. На секунду Ханако показалось, что оранжевый свет закатного солнца изменил Такаши до неузнаваемости, словно бы вырвал из него все знакомые черты, оставив лишь чуждые Ханако общие контуры. Этот сокращенный вид давнего друга внезапно показался Ханако притягательным: снова приняв подходящую для броска позу, он стал похож на греческую статую. Ханако не могла понять, как не замечала этого раньше.           Но эта долгая секунда прошла, и стоило мячу со звоном отскочить от кольца, как чары развеялись, и Такаши вернул свой привычный облик.           – В следующий раз повезет, – Ханако похлопала друга по плечу, и направилась к выходу с площадки.           Лицо Такаши покрылось краской стыда.           – Ты домой?! – крикнул он вслед девочке.           – А куда же еще?!           – Обычно ты уходишь позже!           – На сегодня хватит поэзии, – сказала Ханако, когда Такаши догнал ее. Собравшись с мыслями, Ханако решила проверить возникшую внезапно гипотезу. – Ты не будешь против, если мы сегодня слегка изменим маршрут?           – Э-э, нет, конечно, не против.           Ханако повернулась, и посмотрела Такаши в глаза.           – Вот и отлично, – улыбнулась она.           Они свернули с широкой дороги, и, минуя узкие улочки, подошли к входу в парк. Там они поднялись по залитым лунным светом дорожкам, и добрались до самого верха холма – жемчужины парка, – откуда открывался скромный вид на далекую Фудзияму.           А ведь этот парк – самая удаленная точка от нашего с Минору главного места, неожиданно для себя подумала Ханако.           Вдали, над горами, бледнела Луна. Присев на скамейку, Ханако вгляделась в ее чарующий вид. Такаши встал позади скамейки, и облокотился на ее спинку.           «Как же мне набраться смелости? У меня ведь даже нет серьезных намерений… может, поэтому мне так трудно решиться?».           – Как тихо здесь, – прошептала Ханако, – даже цикады умолкли.           – Угу, – промычал в ответ Такаши. – Хотя, вдали вроде слышно реку…           Ханако поморщилась. Слова Такаши были совсем невпопад. Вдруг она поняла: то, что она приняла за проблески чувств, было всего лишь азартом, попыткой уставшего мозга как-то себя развлечь. И вот уже пришла очередь Ханако чувствовать стыд. «Это было бы очень в духе Сацуки…» – подумала она, и решила продолжать.           – Луна сегодня красивая, правда?           – Да? Мне она кажется совсем обычной.           Трюк сработал, хотя и был рисковым. Повезло, что Такаши совсем не читает книг. Она обернулась и вгляделась в его лицо. Даже во мраке ночи было видно, как порозовели щеки Такаши. «Может, это был обман? Осознанный отказ…» – проскочила в голове Ханако мысль. В любом случае, она не была готова услышать от него слова признания. С одной стороны, они были знакомы уже много лет, и все это время избегали откровенных контактов, однако нечто жгучее, как казалось Ханако, все же таилось в их груди – с тех самых пор, как исчез Минору, да даже раньше – она замечала краем глаза его взгляд, но всегда оставляла его без ответа. Сейчас же эти подозрения развеялись сами собой; более между ними не было двусмысленностей, а значит, и переживать было не за что. Так, по крайней мере, она успокаивала сама себя…           И все же, что-то больно кольнуло душу девочки. «Наверное, это потому, что я поступила с другом несправедливо. Похоже, он ничего и не понял. Но раз так, то из-за чего я волнуюсь? Неужели я и правда…».          

На веере из слов

Преподношу Вам розу юности

Своей прошедшей,

Пусть яркий цвет ее бутона

Послужит Вашему цветению!

         

Ооги но ута

Котоба но ооги ни

Сугиси сейсюн но

Бара о соэтэ

Соно цубоми но иро

Аната но ханасаку

Таме ни косо

          Свет настольной лампы разрезал блокнот пополам. Тень Ханако опадала на стены ее комнаты бесформенным пятном.

В синеве летних, жарких дней,

В глубине лазурных вод,

Ты оставишь детство, и к нему

Вернешься в серой зрелости своей,

Потеряв мечту и обретя реальность.

Нацу мидори но

Рури но суйтэй ни

Варабэ нокоши

Хай но ёвай де

Каэри кину

                    Два стихотворения готовы. Вздохнув, Ханако отложила от себя ручку с блокнотом, и посмотрела в окно, где мерцали желтые лампы уличных фонарей.

***

          Разве можно заниматься творчеством для какой-то конкретной цели? Будь то деньги, слава или что бы то ни было еще… С детства Ханако считала творчество неискоренимой частью себя самой, столь же естественной, как, например, страсть к вкусной еде. «Если художник рисует не для того, чтобы удовлетворить свой художественный нрав, а для того, чтобы получить что-то материальное, разве не должен он называться ремесленником, а не художником?» Ханако боялась этой мысли, ибо из нее следовало, что художником, поэтом, писателем может, в сущности, стать кто угодно, вне зависимости от таланта и… предназначения.           Движение от общих фраз к более конкретным, личным называется формированием стиля. Можно сказать: «Сияние луны объяло меня с ног до головы» – ясный поэтический образ. Однако так может сказать кто угодно, и совершенно необязательно писать это в стихах. Можно просто сказать «луна сияла ярко», и тебя поймут. Ханако все никак не могла понять, в чем причина этого, почему записанное словами чувство черствеет и теряет изначальную силу, становясь банальностью. Что важнее: слова, или то, что скрыто за ними? Если важнее смысл, то тогда нет разницы, какими он записан словами, если важнее слова, тогда не имеют особого значения обозначенные ими чувства и смыслы – важно лишь подобрать подходящую форму, подходящий набор символов, способных растормошить человеческое сердце. Эта догадка приводила Ханако в отчаянье. Она думала, что ее поэтическое стремление происходит из глубины чувств. Первичность формы делала ее уникальность как поэтессы бессмысленной.           Все люди ощущают приятный холодок летней ночи, все люди вдыхают аромат роз, все люди мечтательно смотрят на звезды, все люди задумчиво глядят на горизонт, отделяющий небо от моря. Все эти чувства – общее достояние, и Ханако эта мысль ужасно бесила. Она ревновала эти особые чувства к остальным людям. Если так, то нет смысла вглядываться в потаенную суть цветка лотоса нужно лишь подобрать слова, которые разбросаны повсюду, думала Ханако, и искала эти слова у других.           «Когда читаешь сборники «Манъёсю» или «Кокинвакасю», – писала она в одном из школьных сочинений, – чувствуешь, как трепещет сердце. Однако остается неясной причина, по которой они достигают такого эффекта. Дело ли в несомненном мастерстве авторов, или в хрупкости и легкодоступности человеческих чувств – загадка. Когда на листок моей тетради ложатся тени криптомерии, растущей за школьным окном, в груди нарастает ни на что не похожее чувство, которое исчезает, словно призрак, стоит только попытаться его записать. Ясно одно: несомненный гений авторов представленных в сборниках стихотворений заключается в том, что они смогли как сохранить эти чувства, так и перенести их сквозь века. Однако остается открытым вопрос: любим мы «Кокинвакасю», потому что там записаны полные сакральности стихи, или эти стихи полны сакральности, потому что записаны в «Кокинвакасю»?».           Подумав, Ханако зачеркнула последнее предложение, и переписала сочинение набело. Стихи поэтов древности, как и некоторых поэтов посовременнее, совсем не иллюзорно волновали ее сердце.

***

          Посмотрев в окно, откуда открывался необыкновенный вид на город и долину, Сацуки поняла, что сегодня им с братом будет не выбраться: чудовищный дождь, нарушающий все возможные прогнозы, заливал округу, и водопадом стекал с крыши во двор их дома.           Оторвавшись от чарующего пейзажа дождливой долины, Сацуки вернулась к готовке. Родителей вот уже три дня не было дома, и все хозяйственные обязанности легли на ее плечи. Когда-то, когда Сацуки была еще совсем маленькой, по дому хлопотали домработницы, но после того, как мыльный пузырь японской экономики лопнул, это стало не по карману семье Хасимото, и Сацуки была вынуждена учится быть самостоятельной. Тем более, что брат ее сам по себе жить не умел.           Закрыв дверцу духовки, она выставила нужные параметры, и, услышав понятный писк, вернулась ненадолго к досугу.           На фоне послышался телевизор – она поставила DVD с первым сезоном «Сейлор Мун». Воспроизведение началось с серии, в которой впервые появляется Сейлор Меркурий. Вообще, Сацуки была недовольна собой, – это аниме являлось важнейшим атрибутом ее детства, однако, как и все детское, его стоило бы оставить позади и забыть. Сацуки всячески открещивалась от него, пыталась ограничить себя, и журила Ханако за ту же неугасающую любовь. Но сама побороть своей страсти не могла, и тайком продолжала смотреть его.           В соседней комнате, в гостиной, на диване сидел Тору. Опершись боком на ручку дивана, он играл в PSP; в полутемной комнате было видно, как свет экрана приставки освещает его лицо пестрой палитрой электронных красок.           В наушниках, кабель которых уходил куда-то вниз, под подушки, играл «Malice Mizer», притом так громко, что отдельные аккорды припева достигали ушей Сацуки.           – Что слушаешь? – этим вопросом Сацуки всегда начинались бесящие беседы близнецов, – уловивший это Тору закатил глаза и глубоко вздохнул.           – Бетховена, – травоядно, чтобы не обидеть сестру, огрызнулся он. Человек посторонний, знающий Тору только поверхностно (а общаясь с Тору на улице или в школе, его можно было узнать только поверхностно), удивился бы даже такому проявлению его характера. – Зачем спрашиваешь?           Сацуки давно знала эту черту брата – непробиваемую социальную маску. Пожалуй, она одна знала его настоящего. Точнее, была к этому близка, как никто другой.           Выдернув из уха Тору наушник, она поднесла его к своему виску. Оттуда доносилась знакомая мелодия – «Premier Amour».           – А, опять это старье…           Тору отобрал у сестры наушник.           – Кто бы говорил, – обиделся он.           Музыка в приставке сменилась на трагическую, высветился бледный экран геймовера.           Сацуки почувствовала тяжелое дыхание брата на своей щеке. Конечно, она знала настоящего Тору, и этот ее настоящий брат слегка пугал ее, но вместе с тем…           Духовка пропищала еще раз – готово. Сацуки подскочила с места и ринулась к кухне.           – Сейчас будет ужин, подходи! – не оборачиваясь, крикнула она брату.           – Угу, – был ей ответ.

***

          Коричневая гладь в кофейной чашке остыла и покрылась пленкой – в ней отражался слабый желтоватый свет магазинных ламп. Ханако не любила горячий кофе, за обжигающей болью она совсем не ощущала вкуса, и потому каждый раз, когда она с подругой приходила в кафетерий местного супермаркета, терпеливо ждала исчезновения пара. За это время Сацуки успевала выпить сразу две чашки и съесть пару десертов.           – Ты ведь уже знаешь, где мы будем учиться? – спросила Сацуки, как только увидела, что ее подруга сделала первый глоток своего холодного, испорченного кофе.           – Нет. Родители упорно молчат. В любом случае, в Йокогаме много школ, какая разница, в какую попадем мы.           – Мы будем учиться не в Йокогаме.           Делавшая второй глоток Ханако чуть было не поперхнулась от услышанного.           – Что? Значит, школа будет в Кавасаки? Или даже…           – Не угадала. Место, куда нас уже успели определить, находится намного, намного дальше.           – Место?           – Именно! Это… не совсем школа. – На этих словах Сацуки достала из сумки распечатки и протянула их Ханако. – Посмотри сама.           «Академия Отори».           – В первый раз слышу. – Ханако перелистывала распечатки с сайта академии – достаточно скромный, ленивый дизайн, без излишеств. Пожалуй, его можно было назвать устаревшим. Из картинок – только изображение самой академии в самом начале страницы: за вполне красивыми воротами раскинулся лес, а за ним – уходящий в небо шпиль. В начале вид этот пришелся Ханако по душе, однако, присматриваясь все тщательнее, она начала замечать больше и больше подозрительных деталей – то стала заметна облупившаяся краска на стенах ворот, то сами их стальные пруты вдруг оказались не такими прямыми, как на первый взгляд.           – Там учился мой отец, думаю, это он надоумил твоих родителей отправить нас именно сюда.           Ханако открыла страницу с историей академии. Самый многословный раздел. Эпоха Тайсе, ведущие умы, реформирование в 50-х, студенты со всего мира, в ногу со временем – Ханако бегло пробежалась по ключевым словам.           – Как будто бы это и не самый плохой вариант. Конечно, с особенностями (девочку забавлял тот пафос, с которым создатели сайта писали об академии), но это, я думаю, вытерпеть можно. Страшно представить, сколько стоит обучение там… К тому же, раз там учился твой папа, вряд ли там совсем уж плохо обучают.           – Он учился там, – Сацуки задумалась, – кажется, в семидесятых. С тех пор там, понятное дело, многое изменилось. Я старалась найти более-менее современные отзывы, но таких просто нет. Я нашла полно записей от бывших учеников, была даже пара интервью в журналах, но все это именно что от бывших учеников, давних выпускников. Самые поздние отзывы – первая половина девяностых. Дальше там как будто никто и не учился.           – Может, новое поколение просто еще не успело выпуститься?           – За десять-то лет?.. В академии учат полный цикл, с начальной школы и до старших классов. Это значит, что новые выпускники должны появляться ежегодно.           В разделе «Учебный процесс» явно не хватало конкретики. Здесь повторялись те же мантры про «инновационное обучение», но по обходчивым словам и выражениям, мелькавшим тут и там, Ханако поняла, что авторы явно хотели что-то утаить. Примерно в том же ключе говорят о своем товаре продавцы поддержанных автомобилей.           – В целом можно подумать, что это какая-то сверхэлитная школа. Странно вообще, что простым смертным вроде нас позволили попасть туда.           – Она была элитной лет десять-пятнадцать назад – вот что мне кажется. Все факты говорят именно об этом. Я думаю, ты уже успела проникнуться стилем, в котором написаны все разделы их сайта.           – Не понимаю, почему тогда родители решили отправить нас именно туда, раз вокруг академии столько сомнений.           – Отец говорит, что при приеме в университеты всегда учитывается предыдущее место учебы. А академия, по его словам, откроет дверь куда захочешь. Он окончил Токийский университет, у меня нет причин ему не верить.           – Значит, мы там не из-за знаний, а из-за диплома?           – Увы.           – Какой кошмар!           – Не знаю, мне это не кажется таким уж страшным. Главное, чтобы попались нормальные одноклассники. В этом я сомневаюсь больше всего. Элитным школам, даже бывшим, редко везет на приличных учеников. Шанс, пожалуй, один к тридцати, а с тем учетом, что к ним попали сразу две невероятно приличные девушки – и того меньше.           Ханако закрыла лицо ладонями.           – Если эта академия так далеко, как же мы будем до нее добираться? Если на электричке – это на сколько же мне ставить будильник?..           – Нам не придется никуда добираться, мы будем жить прямо там.           Не отнимая рук от лица, Ханако повалилась на стол.           – Значит, будем жить в казарме, – произнесла она.           – Ну почему сразу в казарме? В общежитии. Они там не самые плохие. Отец рассказывал, что его половина комнаты была больше всей его детской спальни.           – Люди его поколения до невозможности непритязательны. Мои родители такие же. И да, а что если… – Ханако подняла голову, – нас не поселят вместе?           – Вряд ли. Мы попадем туда, считай, на середине учебного года. Места все уже распределены по парам. Значит, нам достанется свободное парное место.           – Надеюсь.           Совсем не так представляла она себе жизнь после переезда. Идеалистические картины околостоличной жизни померкли, как непроявленные фотографии, вынесенные на свет слишком рано. Теперь их место занимали мысли о потерянной где-то в глуши академии, чьи контуры даже примерно не формировались в воображении девочки. Увиденный на фотографии шпиль напоминал ей о местном вокзале. Шум, толкотня, скверный запах – она не могла вспомнить о нем ничего хорошего, и эта предвзятость падала тенью на ее будущее место учебы.           «Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль и март – семь месяцев в плену у неизвестности. Вот на что я променяла свою прошлую жизнь».

***

          Когда долго готовишься к экзаменам, день их наступления становится абстракцией, чем-то столь же нереальным для молодого ума, как пенсия или смерть. Для Ханако и ее друзей окончательное осознание неизбежного наступило за день до начала итоговых работ.           В один момент у всех них практически одновременно перехватило дыхание; они посмотрели на часы: стрелки с разбросом в пять-десять минут показывали полдень. Под часами – тетрадь разной степени исписанности. За окном – дразнящий ясный день.           Поэтому в момент, когда учитель, глядя на наручные часы, объявил начало экзамена, пульсирующая тревога ожидания сменилась удручающей апатией всего на пару минут – повезло, что предэкзаменационный стресс продлился недолго. Чем больше действие, тем сильнее противодействие. Все просто.           Это, в каком-то смысле, сыграло на руку друзьям. Из школьного кабинета они вышли спокойными, и даже слегка воодушевленными: бестревожному духу легче совладать с тяжестью судьбоносных вопросов.           Но все воодушевление рассеялось, стоило появиться результатам.           Ханако как была, так и осталась на третьем месте по успеваемости. И хотя она получила заслуженную долю почета, в душе была разгромлена; ей не удалось превзойти саму себя.           Сацуки отстала сразу на одиннадцать пунктов от своего предыдущего положения, – это был чудовищный результат. Еще три пункта вниз, и она оказалась бы в списке худших. В этом плане ей серьезно повезло. А вот в чем ей не повезло, – так это в имени, стоящем строчкой повыше – это было имя ее брата.           Впервые он превзошел ее. И сделал это в решающей, последней контрольной!           Такаши же не изменил себе, как бы грубо это не звучало. Он снова оказался в списке тех самых худших, откуда не выбирался долгие годы. До предела, граничащего с относительно успевающими учениками, ему было далеко – он был в той части списка, где место и порядковый номер строчки не играли никакой роли. Трудно понять, что он чувствовал в тот момент. По крайней мере, можно сказать, что лицо его не выразило и тени эмоции.           Спрятав подальше листы с ошибками, друзья забыли эту контрольную, как страшный сон. Никакие помарки не в силах омрачить благостное сияние летних дней.

***

          ­– Мы снова сможем увидеть море… – мечтательно прошептала Ханако. – Море – совсем не то, что горы. Веками жители этого города наблюдали неизменный пейзаж, вот этот, – она вытянула руку и указала пальцем вперед себя, вторая рука осталась на поручне балкона. – Горы – это вечность. Море, кажется, тоже неизменно; на всех старинных картинах оно выглядит одинаково. Но сама его суть – в изменчивости. Воды моря никогда не стоят на месте, и стоит отвлечься на пару секунд, и ты увидишь совсем другое море. Лишь общие его черты остаются на месте. Море – символ перемен. Мне надоели горы. Мне надоела эта скучная вечность. Хочу снова увидеть море!           – Я слышала такое про реку…           – Что?           – Ну, – сигарета в губах Сацуки вспыхнула красным огоньком и резко сократилась, – знаешь, в одну реку нельзя войти дважды, это про то же, да?           По неизвестной причине, Ханако почувствовала дискомфорт где-то в глубине сердца.           – Впрочем, если бы ты сказала мне: «Мне надоела эта чертова дыра», то я бы поняла тебя даже лучше, откуда такое многословие?           – Хм-м, прости, это профессиональное…           – Только не надо хвастаться, – сигаретный огонек вплотную подступил к фильтру, и через секунду тлеющий окурок уже улетал в черную дыру мусоропровода. – Я и так знаю, что ты крутая стихоплетка.           Разгоряченный воздух извивался, и на шумном от цикад горизонте нельзя было найти ни одной ровной линии.           Подруги стояли на седьмом этаже бетонной многоэтажки. Отсюда открывался отличный вид на горы, который очень нравился Сацуки. Ханако была здесь впервые; она решила напоследок, перед отъездом, изучить родной город.           За дверью позади них, в одной из квартир, послышался оживленный шум. Должно быть, местные учуяли запах сигаретного дыма. Надо было срочно сматываться.           Сбежав вниз по металлической лестнице, они выбежали на детскую площадку. Сверху до них долетали расплывчатые от эха ругательства: «Еще раз увижу вас здесь, вызову полицию, хулиганье!».           На месте развернувшись, Сацуки крикнула в ответ: «Так и будет, они приедут на поджог!». Схватив подругу за руку, Ханако увела ее за угол дома, где им не угрожало быть опознанными.           – Надеюсь, они не запомнили наших лиц, – с отдышкой произнесла Сацуки. – Впрочем, это уже не важно, мы же переезжаем! – она подмигнула подруге. – Как насчет мороженного?

***

          С каждым вечером розовый свет заката вылавливал в комнате Ханако все меньше и меньше предметов. Пропадали книги, стулья, настенные плакаты… Со временем в комнате остались лишь кровать, сумка у левой ее ножки и несколько книг у правой.           Эта неуютная пустота отражалась в душе Ханако, когда она засыпала и когда просыпалась; по утрам, когда гасли фонари, в комнату заглядывал свежий утренний ветерок, но вместо обещанной свежести в комнате пахло штукатуркой и клеем для обоев – вечными спутниками опустевших помещений.           Примерно так же пустел и дом семьи Хасимото. Лишь Тору оставался неизменно лежать на своем месте, на диване за игрой. Видя это, Сацуки понимала, что ничего, в сущности, не изменилось.           По пути им изредка встречались лица одноклассников. Они с кивками проходили мимо и скрывались за полем зрения.           Вдоль асфальтовых дорожек живой оградой росли кустарники, они отгораживали пешеходную зону от железнодорожных путей.           Ханако шла позади всех. Она была омрачена недавним сном: в том реалистичном и обстоятельном видении ее губы, как ей удалось запомнить, соприкоснулись с теплой мягкостью чужой щеки, но стоило чарам развеется, как эта теплота сменилась безразличной легкостью ткани одеяла. Мрачное семя бессильного гнева поселилось в ней. Но, вскоре истлев, оно превратилось в водянистую тяжесть апатии.           Рядом с ней шла Сацуки. Она держала руки в замке за спиной, и на ходу пыталась придумать, как развеселить подругу.           Впереди шли Тору и Такаши. Тору, как всегда, был мрачен и неотрывно смотрел себе под ноги. Но когда солнце зашло за облако, и день слегка потускнел, он поднял глаза и оживился.           – …Нет, не думаю, что мы насовсем прекратим общение, – продолжил он разговор, –  иначе, зачем нам нужен Интернет…           – Ну, блин, вы ведь все уедите, найдете там новых друзей, разве останется вам время на меня? – голос Такаши звучал наигранно трагично; так он пытался скрыть действительную печаль, которая владела им в тот момент.           – Главное, чтоб ты сам находил время на нас.           – Мне ведь здесь больше и не с кем особо общаться.           – Не придуривайся, – даже такие минимально ругательные слова в устах Тору звучали неожиданно, и в то же время, по-детски невинно и наивно, – если ты еще раз скажешь, что общался только с нами, я засмеюсь. У тебя в друзьях почти весь город.           – Но ведь по большей части я общался с вами…           Солнце вновь показалось на небе, и Тору, будто угнетенный им, снова скрылся в себе.           – А вообще, глупо как-то получилось… – продолжил Такаши. – Мы, вроде, всю жизнь здесь прожили, а города так и не запомнили, столько лет учились в одной и той же школе, а с… с тех пор так и не нашли других друзей, сколько лет общаемся, а так и не… – он прервался на полуслове, спонтанная мысль больно кольнула его. Чуть сбавив шаг, он шепотом докончил: – …так и не узнали друг друга получше… – Он обернулся и посмотрел на Ханако, но тут же отвел взгляд в сторону. – Признаюсь честно, я мало чего помню из наших приключений. Спроси меня, и я не отвечу ничего путного. Как это называется?           – Деменция,– улыбнулся Тору. Он сделал вид, что все, кроме последнего, пропустил мимо ушей.           – Да ну тебя…           Асфальтовая дорожка под их ногами резко перешла в гравийную насыпь; так же резко и запах металла с мазутом сменился ароматом цветов.           Друзья спустились с насыпи на пеструю от бушевавшей растительности полянку и осели там. Вдали, среди волн холмов, блестела жидким золотом петляющая река. С востока подул прохладный ветерок, и в унисон ему захлопали рубашки и майки.           В ослепляющем солнечном свете они сидели, любуясь видом, пока вокруг кружились летние насекомые, и пахнущая свежестью трава ложилась и восставала, словно в радостном танце.           – Вот черт, – ударила себя по лбу Сацуки, – я забыла фотоаппарат!           – Ничего, – оживилась Ханако, хотя в ее словах все еще чувствовался привкус печали, – надо просто попытаться запомнить это мгновение… действительно красивый вид…           – А я что говорил! – обернулся к ней Такаши. – Сразу ведь сказал, что поведу вас в необычайное место.           – И как же ты нашел это «необычайное место»? – заметила Сацуки. – И, что важнее, что ты здесь делал до нас?.. – спросила она с хитрым прищуром.           – Это… неважно, – отмахнулся Такаши и сложил руки за затылком.           – А-а, значит, не случайно мне всю дорогу попадались всякие… – носком ботинка она отшвырнула в сторону Такаши забытый кем-то, грязный от времени, флакон красной помады.           Глаза Такаши показательно округлились, а щеки впали.           – Зря ты забыла его, сестренка, – сказал Тору с полуулыбкой, – кто знает, увидим ли мы этот пейзаж снова…           – Ты – точно не увидишь, потому что с такими речами я прибью тебя раньше, чем это случится, – оскалилась Сацуки.           – Да ладно вам, вы ведь всего на год едите туда учиться, – оптимистично заметил Такаши.           – Или тебе придется делать фотографии этой долины и отправлять нам. Ежедневно, – сказала Ханако.           – Только если ты подаришь мне фотоаппарат.           – С такими просьбами обращайся лучше к Сацуки…           – Сацуки-сан, – Такаши ударил в ладони, – Ханако-сан приказала мне просить у Вас фотоаппарат в пользование!           Сацуки усмехнулась.           – В таком случае, – добавил Тору, – тебе стоит обращаться к ней «Сацуки-но-ками».           – Можешь так называть меня, только если превеликий Тору-но-микото самолично построит мне алтарь.           – Я не знаю, кому из Вас молиться первому… пойду, позову священника.           – Это жестокие боги, – остановила его Ханако, – не надо никого звать давайте еще посидим здесь, хоть немного…           Близнецы во всю смеялись.           – Ладно, боги сегодня милостивы, – произнесла Сацуки, после чего их разговоры потекли совсем в ином русле.                     Через несколько дней наступил день прощания. Стоя перед готовыми к отбытию машинами, Такаши вдруг обнаружил в своих руках коробку в подарочной бумаге. – Ну давай-же, открывай, – подталкивала его Сацуки. Вскрыв коробку, он достал оттуда розовый фотоаппарат с наклейками. – Сюрпри-из! Это тебе на память. – Сацуки обняла старого друга еще раз. – Но теперь ты будешь должен слать нам фотографии по почте. Желательно по электронной. – Хы, спасибо. Только бы еще разобраться… – он повертел фотоаппарат в руках. Напоследок они попросили маму Ханако сфотографировать их всех вместе.           Встав у изгороди, они положили руки друг другу на плечи, как футболисты, и улыбнулись, каждый на свой лад. Тору, Такаши, Сацуки, Ханако: таков был порядок слева направо.           – Я отошлю ее вам, как только вы приедете! – крикнул Такаши друзьям, которые уже рассаживались по машинам. – Жаль, что не удалось пообщаться подольше… – его последние слова потонули в реве моторов.           Машины сдвинулись с места, и вскоре скрылись за линией леса, куда уходило шоссе.           «И как я им отправлю это фото?.. У меня даже нет компьютера».           Такаши остановился и обнял себя за плечи. Все его тело дрожало в такт ударам сердца.          

Часть вторая.

          На автобусном окне медленно тает иней, и мир за узорчатой пеленой проясняется. Бесконечные зеленые луга и редкие холмы вдали проносились мимо, смазывались, извивались, словно волны илистого моря.           Акэти провела рукой по стеклу, стирая остатки конденсата.           «Снова Хоккайдо» – подумала она.           Концертный зал она впервые увидела уже после захода солнца, когда след ее руки снова зарос молочной дымкой; в непроницаемой темноте северной ночи он сиял разноцветными огоньками, чем создавал ощущение праздника.           Автобус припарковался на стоянке у заднего входа. Стоило дверям открыться, как Акэти Симидзу ощутила кожей прикосновение холода, – приветственные объятия севера.           Когда многочисленные ледяные иглы достигли ее костей, она сердцем почувствовала, что вновь оказалась в своей среде. Ей – уроженке Аомори – холод был также привычен, как жителю Окинавы привычна пляжная жара и прохлада ветра, доносящегося с лазурного моря.           Выйдя из автобуса, она с несколькими коллегами-музыкантами прошла через дворик, заполненный рабочими и их машинами, и зашла внутрь концертного зала. Там она миновала сеть низких коридоров и вышла к своему оркестру, который уже во всю настраивался за кулисами.           – Готова, Акэти? – спросил дирижер, молодой и галантный выпускник консерватории, после чего зачесал назад свои старомодно зализанные волосы.           – Еще как! – бодро, как в рекламе, улыбнулась Акэти, отпивая воду из бутылки.           Прямо за спиной дирижера стоял ее инструмент – великолепное в своем черном матовом изяществе фортепиано. Сев за него, Акэти занесла пальцы над клавишами. Сердце затрепетало в ожидании игры, – этим чувством сменился засевшей в ней до этого привычный страх перед выступлением.           – Оно проверено, так что за звук не переживай! – крикнул ей как бы невзначай продюсер, организатор всего концерта.           Акэти кивнула в ответ, но поглощенный сторонними делами продюсер не заметил этого.           Клавиши блестели в приглушенном свете сценических ламп. Акэти быстро пробежалась по нотам выученного произведения. Все должно быть идеально… хотя волноваться было особо и не о чем.           В начале играли «Серенаду» Шуберта. В их исполнении фортепиано Акэти играло совсем небольшую роль – основной фигурой выступления был девятилетний гениальный виолончелист Юу Ямада, – его известным именем и завлекали слушателей афиши. Имя же самой Акэти находилось внизу всех списков; скромная белая надпись, не больше и не меньше, чем у большинства остальных участников оркестра.           Время летело с удивительной быстротой. В воздухе за кулисами так отчетливо чувствовалось напряжение, что, казалось, его можно было схватить руками.           Акэти же была абсолютно спокойна и даже в некоторой степени заворожена, будто находилась под гипнозом. Она была самой старшей в молодежном оркестре (не считая дирижера, работающего по найму), и ее стоическая выучка мало кого удивляла, – опыт, он такой.           Наконец занавес поднялся, и перед музыкантами предстал полный зал, затаивший дыхание в восхищенном ожидании.           Все были на своих местах, кроме малыша-гения; он вышел чуть позже, когда уже отзвучала традиционная какофония настройки инструментов. Под всеобщие аплодисменты он прошелся по сцене, и остановился на самой ее середине, неподалеку от дирижера. Стоило ему посмотреть в зрительный зал своим глуповато-хитреньким наивным взглядом, как аплодисменты усилились и продолжались еще несколько минут; посмотрев на своих коллег, Акэти уловила в их взглядах смесь усталости, тихой злости и нетерпения, будто бы они спрашивали про себя: «Что он себе позволяет!».            Когда все стихло, дирижер глубоко вздохнул, быстро оглядел остальных, после чего поднял руки, знаменуя начало действа.           С первыми звуками мелодии Акэти забылась в магическом творческом сне, и одни лишь ее натренированные пальцы затанцевали на черно-белом поле. В этот момент вся жизнь и душа девочки была заключена в них.           Ее память о детстве неразрывно связанна со снегом. В тот зимний день, воспоминания о котором приходили Акэти каждый раз, когда она забывалась в гармонии игры, сугробы были особенно высоки, и девочка вместе с отцом и братом выбрались в лес – гулять и играть в снежки. Далекие сосны были покрыты туманом, но с каждым шагом их очертания становились все отчетливее.           Неожиданно Акэти остановилась; высоко в белесом небе она увидела четыре точки – то была стая запоздалых птиц, кружащих над лесом в бесплодных поисках юга.           – Что там такое? – крикнул ей отец, но его вопрос остался без ответа. Акэти, загипнотизированная, продолжала смотреть вверх, выпуская их полуоткрытого рта клубы пара. Она не видела, как в следующую секунду отец и брат заговорщески посмотрели друг на друга, как они злодейски ухмыльнулись, собрали в руки по снежку. Еще мгновение – и два снежных шара полетели прямо в нее.           Они целились в руки, хотели всего лишь привлечь ее внимание. Но оба промахнулись – один снежок попал Акэти в ухо, второй – в глаза. Удар был таким сильным, что Акэти упала в небольшую канаву, рядом с которой стояла. Упала на спину и, ошарашенная, оглушенная и ослепленная, продолжала безмолвно смотреть на небо сквозь завесу заснеженных глаз, пока холодная, колючая боль разливалась по ее телу.           Сначала она почувствовала страх, затем… умиротворение. Девочка продолжала лежать на месте, пока ее сознание отдалялось все дальше. Лишь где-то в отдалении слышались отцовские крики.           «Теперь я знаю, как выглядит смерть» – будто бы сам собой прозвучал в ее голове голос, ее собственный голос, который, впрочем, ей не принадлежал.           А еще через секунду отцовская рука смахнула снег с ее лица.           Время от времени она думала об этом моменте. Особенно ярко он приходил в ее мысли в полусне или в минуты творческого забытья. Белый снег и черные птицы – словно клавиши, верно?           «Это потому что я все еще там, в тех сугробах. Я осталась там навсегда» – как финальный аккорд завершает музыкальное произведение, так эта мысль всегда прерывала грезы, и Акэти возвращалась к реальности, к настоящим чувствам и заботам. Впрочем, она не знала точно, где ей было лучше…           Концерт закончился, когда сквозь зашторенные окна в деревянные пространства концертного зала уже вливались белые лучи солнца.           Снова автобус, снова пролетающие за окном пасторальные виды. После концертов Акэти  всегда чувствовала себя опустошенной; это чувство было схоже чем-то с простудой, и в эти моменты она часто прикладывала ладонь ко лбу – не подтвердится ли ее догадка, но ее лоб всегда оставался холодным.           В этой сладкой полудреме псевдоболезни у девочки перед глазами оживали фантазии, они накладывались на проносящийся мимо пейзаж и убаюкивали ее.           Следующей остановкой будет Токио. Затем – отпуск, длиной в семестр. Акэти много раз думала, а не бросить ли ей школу и полностью уйти в музыкальную жизнь, как это уже сделали некоторые ее друзья из оркестра. Но ее родители, как и оркестровый продюсер, были против этой затеи. Акэти без лишних слов соглашалась с их мнением, что музыканту нужна всесторонняя образованность, которой не добиться, просто играя; но где-то в подкорке ее сознания затаилась мысль об истинной причине этого сопротивления.           Автобус заехал в туннель, и вместо исчезнувшего вида в окне резкой вспышкой возникло лицо Акэти: короткие, едва закрывающие уши русые волосы слегка намокли от соприкосновения с холодным конденсатом на стекле; эти же капельки влаги чуть подтерли макияж под глазами, и он поплыл вниз узкими черными струйками. Там, где в отражении проходила тонкая линия красная линия губ, то возникал, то исчезал белый круг дыхания.           Она подвела к запотевшему стеклу палец и начертала слово «Избавление».           «Да, именно этого они хотят» – с горечью подумала она.           Предельный возраст для молодежного оркестра – восемнадцать лет, – Акэти отпразднует уже в следующем году. Для любого музыканта достижение этого возраста означает переход во «взрослую лигу». Акэти не раз приходилось наблюдать, как это происходит. С четырнадцати лет она играла в этом оркестре и уже успела проводить нескольких своих старших товарищей; все они, как только подходил их срок, становились чересчур деятельными, метались по концертам, брали на себя все больше и больше, словно пытались за оставшееся время отыграть свой максимум. А потом они уходили на разговор к продюсеру, и из его дверей выходили уже взрослыми, с направлениями в новые оркестры в руках.           Но когда подошло время Акэти, ничего подобного с ней не случилось. Она как обычно продолжала играть, ходить на репетиции, общаться с остальными, не замечая и намека на скорые переломные изменения.           Она начала играть больше обычного, соглашалась на все выступления подряд, хоть это и шло наперекор всем возможным нормам трудового права, что касались ее возраста, лишь бы ее наконец заметили и дали билет в большую жизнь.           Этой зимой она отыграет с оркестром последний концерт, а что будет после – она не понимала до конца.           «Они выкинут меня. Не будет никакого взрослого оркестра. Поэтому они и не позволяют мне уйти из школы – чтобы у меня было хоть какое-то образование. Чтобы у меня было хоть какое-то будущее. Но за что они так обошлись со мной?».           Со временем рисунок на стекле исчез, но моментами, когда сонная голова Акэти спадала чуть вниз, ее дыхание вновь проявляло его.

***

          – Ты уверен, что это хороший ракурс?           – Лучше не бывает, поверь мне.           Вспышка, белая, как пасмурное небо того дня, выскочила из старого увесистого фотоаппарата.           – По-моему, получилось мрачновато…           – А как по мне – в самый раз! – ответил своей подруге Сатору. Он отвел глаза от видоискателя и осмотрел место съемки целиком.           Их трех высоких труб индустриальной зоны поднимались сероватые полоски дыма; они растекались по белому небу, словно промокшие темно-синие краски. Под трубами – железобетонный корпус завода, все стены которого увешаны массивными ржавыми трубопроводами. Еще ниже – железный забор, а на его вершине – симметричная спираль колючей проволоки.           – Какие-то невеселые ты сегодня выбираешь сюжеты. То мусорные баки, то вот это, – Масами скрестила руки на груди. – Я думала, тебе больше нравится цветастая палитра снимка.           – Ты совсем меня не знаешь…  а впрочем, сегодня просто выдалась подходящая погода. Давно хотел заснять что-то индустриальное…           Масами нахмурилась, но потом быстро перевела взгляд в сторону и, выдохнув, успокоилась. «Совсем не знаю… еще что!». Сатору она знала без малого три года – дольше его знали, пожалуй, только родители.           Три года назад она перевелась в Академию Отори и сразу же стала бессменным спутником Сатору в нелегком деле фотографии. Она и сама не могла до конца понять, как так получилось. Их знакомство прошло само собой.           В детстве у Масами не было особых увлечений. Ее одинаково привлекали все возможные виды хобби, от плаванья до игры в го. Но по странному стечению обстоятельств, именно Сатору был первым человеком, с которым она заговорила в свой первый день в Академии, – это, видимо, и предопределило ее желание вступить в клуб фотографии, главой и единственным членом которого был, собственно, сам Сатору.           – Сейчас фотоискусство не в моде, – говорил он, когда Масами заполняла заявление на вступление в клуб. – Всем, по большому счету, наплевать, сфотографируют их с соблюдением гармонии снимка или нет. Но рано или поздно они поймут, что в фотографиях выражена самая главная ценность, которая есть у человека – его прошлое, его память. Фотоснимки, сделанные абы как, не так много стоят в эмоциональном смысле. Когда они осознают, что лучшие моменты их жизни достойны большего, то пойдут к нам – специалистам. – Сатору улыбнулся, и выглянувшее на миг солнце своими лучами окружила место, где он сидел. В тот момент Масами приняла это за знак. «Я все делаю правильно!» ­– думала она.           Официально Масами числилась в качестве ассистента Сатору, но стоило только взглянуть непосредственно на их рабочий процесс, и можно было понять, что трудятся они на равных: Сатору мог заниматься расстановкой декораций, пока Масами выстраивала композиционно-верную позицию кадра.           В такой перспективе было бы очевидным думать, что их отношения, в конечном счете, выльются в более близкие; такая история любви не редкость в нашем мире, она почти банальна. Но, что удивительно, за все эти годы они так и не стали чем-то большим, нежели простыми напарниками.           Масами видела в Сатору гения – он и вправду был столь сильно увлечен искусствами, что плоды его трудов, выставленные на всеобщее обозрение, вызывали у зрителей неподдельные эмоции. Многие более умудренные в этом искусстве люди без иронии заявляли, что видят в его снимках признаки таланта, а иногда даже некоторого мастерства, хотя, конечно, оценивали они его мерилом щадящим, учитывая его юный возраст.           Помимо фотографии он занимался живописью. По крайней мере, пытался. Он и сам признавал, что работа с кисточкой и краской – не самая сильная его сторона. Ему хорошо удавались знакомые по фотоискусству композиционные детали; он умел подобрать хороший ракурс и детали, но их исполнение было на уровне, далеком от совершенства; в некотором смысле – по-детски незатейливым, в некотором – карикатурно усложненном.           Ему более-менее удавалось изображать людей (что странно, обычно это считалось сложнейшим из навыков живописи). Он часто перерисовывал старинные европейские портреты, иногда рисовал с натуры. Чаще всего это были ничего не подозревающие одноклассники, которых карандаш Сатору настигал посреди урока или в разгар перемены. Ящики стола в его комнате были заполнены листами бумаги с акварельными рисунками девушек и парней в белых и сине-серых костюмах.           Однажды он нарушил свое правило рисовать только исподтишка. Тем ветреным субботним вечером он без лишних церемоний подошел к Масами и попросил ее стать для него натурщицей.           Щеки Масами порозовели сильнее заката, она согласилась.           В пустой мастерской, за деревянной ширмой, она переоделась в свое единственное, достаточно скромное платье, и поудобнее уселась на приготовленный стул; рядом стоял невысокий столик с расписной вазой, в мутноватой воде которой белела хризантема. Сатору уже заканчивал приготовления.           – Я постараюсь успеть до того, как солнце исчезнет, – сказал он, – так что надолго мы не задержимся.           – Пока солнце не исчезнет? Сколько же миллиардов лет мы будем здесь сидеть? – улыбнулась Масами, но Сатору, похоже, не заметил этой глуповатой шутки.           Сорок минут они сидели в затаенном молчании, в тишине, прерываемой лишь хрустом карандаша и шуршанием кисти. Масами смотрела Сатору в лицо и изредка замечала, как встречались их взгляды. В эти моменты ее сердце замирало, а затем начинало биться чаще. Ей становилось жарко.           Когда свет в комнате изменился, Сатору передвинул мольберт чуть в сторону, но на шаг ближе к Масами. Потом он повторил это еще несколько раз, пока не оказался с Масами почти вплотную. Сердце девочки дрожало в ожидании. Ей казалось, что художник напротив чувствует то же самое. Она держала глаза полураскрытыми, жар охватывал ее все сильнее. Вот Сатору выглянул из-за угла полотна и нагнулся прямо к ее щеке. Масами слегка разомкнула губы и окончательно закрыла глаза.           – На этом все, – сказал Сатору и, схватив одной рукой холст, другой мольберт, устремился к выходу. – Свет уже ушел. Я доработаю ее у себя. Можешь собираться, я отпускаю тебя.           Масами открыла глаза. Солнце скрылось за горизонтом, и холодная ночь проникла в мастерскую, погружая ее в полутьму.           Впоследствии Масами еще несколько раз ощущала похожее чувство: в автобусе, когда они с Сатору ехали вместе на съемки, в тесном и пустом коридоре у самой крыши академии, в парке, когда она, сидя на плечах Сатору, пыталась уловить снимком сидящих на ветке птиц. Но во все эти моменты то горячее чувство приходило к ней в ослабленном, поблекшем виде.           В итоге она решила, что уже никогда не сможет вернуть то чувство, раз Сатору сам не хочет подарить ей его. Свет ушел навсегда.           И когда он сказал ей «Ты совсем меня не знаешь» – в ее душе поселилась досада. Но через несколько мгновений, подумав, она простила его за эти слова. «Пожалуй, я действительно не знаю тебя, как бы ни пыталась узнать. Собственно, тебя никто по-настоящему не понимает, и не похоже, что это сильно что-то меняет. Но хуже всего то, что в ответ на все мои старания понять твою душу – ты даже не попытался узнать меня».           – Похоже, сейчас пойдет дождь, – сказал Сатору и выставил перед собой руку. На раскрытую ладонь упало несколько капель. – Надо уходить, не хотим же мы промокнуть, – улыбнулся он.           И Масами улыбнулась в ответ.

***

          Четыре шага – удар, шаг назад – солнечный луч блеснул в металлической решетке шлема. Краткий вопль – удар, волна прошла сквозь деревянное лезвие с треском, разделилась у перепутья скрещенных на рукоятке ладоней и погасла в плечах. Руки противника низко опущены, его меч смотрит в пол. Подходящий момент, победа уже очевидна. Ради этого чувства триумфа Такаюки Гото и начал заниматься кендо. Резкий взмах сверху вниз, и меч ударятся в сталь шлема врага.           Поклон.           Сражение было быстрым, но отчаянным. Занося меч, Такаюки чувствовал, как на его сокрытой в рифленой полутьме шлема переносице собралась вся ненависть взгляда соперника. Видно, он очень хотел победить. Для Такаюки это был девятый поединок за сегодня. Похоже, расчет был на его усталость.           Когда противник снял шлем, на его лице не было заметно и доли былой злобы. Массивное, скулистое лицо Тэкео в целом ничего не выражало.           – Ты хорошо бился, – сказал Такаюки, – у тебя сильный удар, но пока недостаточно отточена техника. Хочешь вступить в мою команду?           – Сочту за честь, – поклонился Тэкео, и безмолвно отошел в сторону, где стояла группа точно таких же парней, в кендоисткой броне, которым посчастливилось попасть под крыло самого известного капитана в этой части страны.           Тем временем Такаюки оглядел вторую группу бойцов – это были члены клуба кендо академии. Многочисленные, разновозрастные. Все они смотрели на него с трепетом и страхом, некоторым хватало сил на полный отваги взгляд, за которым, тем не менее, Такаюки с легкостью считывал неуверенность.           – Я сражусь еще с одним человеком. Доведу число поединков до круглого числа! – крикнул он в толпу. – Ну, кто еще хочет сразиться со мной?!           Все опасливо переглянулись. Никто, кроме самого Такаюки, не знал, какие критерии были нужны для отбора в его команду. Все до единого счастливчики проиграли ему, все проиграли по-разному. И, тем не менее, он взял их. Теперь они были обречены на успех среди учеников академии. Если же он отвергал кого-то, то отвергал навсегда. По большому счету, после этого можно было бросать этот спорт. Особых перспектив, по крайней мере, для таких людей уже не было. Что же делать? Идти сейчас и положится на волю судьбы? Или подождать, подготовится еще, и получить еще один шанс в будущем?           Пока все размышляли, из толпы показался смельчак. Его лицо уже было скрыто за шлемом. Он уверенно подошел к Такаюки и без лишних слов, поклонившись, принял боевую стойку.           Такаюки оглядел его, после чего тоже надел шлем и приготовился к битве.           Снова те же шаги навстречу – для Такаюки эти ритуалы уже превратились в обыденность, и он не замечал их, как человек обычно не замечает, какой рукой заваривает утром кофе.           Противник на этот раз оказался даже слабее предыдущего. Его движение были нескладны, удары – смешны. Весь бой занял от силы две минуты. «Пожалуй, я смогу сразится еще с кем-нибудь» – подумал Такаюки, прежде, чем его соперник снял шлем.           – Почему ты такой эгоист!? Не смог проиграть даже своему другу, – за оседающим после боя саваном пыли сверкнула ослепляющая белая улыбка. Слишком хорошие зубы для такой опасной игры.           – Откуда я должен был знать, что это ты? Ты ведь даже не в нашем клубе, – Такаюки посмотрел на остальных, они были удивлены не меньше присутствию здесь незнакомца. – Как ты попал сюда? И где ты достал комплект доспехов?           – Местные девчонки знают много способов попасть сюда незамеченным. А доспехи… что ж, надо посмотреть на воротник – вероятно, там написано имя владельца, – еще шире улыбнулся он.           – Зачем ты проник сюда, Кен? Если Сенсей узнает, плохо будет и тебе и мне.           – Нет, только тебе.           – Ответь на вопрос!           – Мне было интересно, сможешь ли ты победить кого-то, чьего стиля борьбы не знаешь. Я видел тебя на соревнованиях; легко драться, когда ты наизусть выучил все приемы твоих врагов.           – Как видишь, это не имеет значения.           – Возможно и так… а знаешь, нет – я ведь дрался вполсилы, давай еще раз попробуем!           – Нет.           – Боишься?           – Глупость. Ты не член клуба кендо, ты не тренирован. Один мой нечаянный удар, и ты окажешься травмирован. К тому же, я банально больше тебя, значит, любой мой удар опасен. Я не хочу неприятностей.           – Десять сантиметров – не такая большая разница. К тому же, я все-таки кое-что знаю. – Кен снова надел шлем. – Само мое имя говорит об этом!           Грудь Такаюки наполнилась той особенной смесью злобы и презрения, которую учителя испытывают к нерадивым ученикам. Пожалуй, первый раз в жизни он на себе понял чувства своего учителя.           – Что ж, раз ты так хочешь… – Такаюки надел шлем в ответ, – будем драться.           Ритуальная часть сражения доведена до совершенства. Но в этот раз каждый шаг, каждый вдох фиксируется в голове Такаюки – он словно бы смотри на себя со стороны, анализирует собственные движения. Автоматизм исчез, теперь Такаюки сам отвечал за правильность действий.           Время от времени он поглядывал сквозь прутья шлема на Кена, надеясь подловить его на нарушении, но не смог. В этот раз его движения были идеальны, почти синхронны. Такаюки словно бы стоял напротив зеркала.           Несколько шагов навстречу. Крик. Удар: первым атаковал Кен, его резкий рубящий выпал чуть было не достиг макушки Такаюки – вероятно, он хотел повторить прием, которому проиграл его предшественник. Лишь случайная доля секунды спасла Такаюки – он успел перекрыть мечом направление взмаха.           Два шага назад, шаг вперед. Теперь инициатива была за ним. Такаюки теперь не представлял себе пределов знания противника. Скорее всего, он ожидает удара в голову, чуть меньше – в запястье. Надо бить колющим в горло. Сложный удар, вряд ли он сумеет отбить его. Если удастся закончить все одним движением, будет прекрасно. Сгруппировавшись, Такаюки выпрямляет меч перед собой и бьет. Меч проходит сквозь воздух несколько сантиметров и… отлетает в сторону. Неудача! Откуда он мог знать, как защититься? Этому удару обычно учат на поздних этапах обучения: мысли одна за другой мелькали в разуме Такаюки; за ничтожную долю секунды он смог обдумать невероятно много.           Меч Кена заходит слева. Такаюки опускает руки – тогда удар придется по мечу. Но краем глаза он уже видит, словно в замедленной съемке, что направление удара соперника точно также стремится вниз, по дуге.           Удар пришелся по перчатке котэ, прямо по большому пальцу. Не смотря на защиту, боль от удара разлилась по всей руке.           Кен отстранился и снял шлем.           – Полагаю, это все, – улыбнулся он.           – Да, – отдышавшись, ответил Такаюки, – ты проиграл.           Кен усмехнулся еще раз, но уже не так уверенно.           – Кажется, это я нанес тебе удар, а не наоборот.           – По левой руке. По ней бить можно, только когда она поднята. Так что одного удара мало.           – Что ж… в любом случае, было весело. Спасибо всем за внимание, – Кен раскланялся и направился к выходу. – К слову! – крикнул он, не оглядываясь, – Председатель просил передать, чтобы ты позвонил ему, как освободишься. Не знаю зачем. Он ждет.           Такаюки замер на мгновение. Этот миг, впрочем, протек для него дольше, чем для остальных.           Он сжал кулаки, поднял голову.           – Не забудь вернуть доспехи!           – Это мои!           Дверь зала захлопнулась.           – Такаюки-сан, – послышался сзади шепот одного из членов клуба, – это ведь был Фурукава-сан? Сам Кен Фурукава?           – Да, – устало ответил Такаюки.           – Простите, я никогда не думал, что увижу его так близко. Моя младшая сестра говорит, что он жутко популярен. Просит меня постоянно рассказывать о нем. Как будто тот факт, что мы одногодки, делает меня его другом. Надо было попросить автограф, вот я дурак… Я не знал, что вы друзья.           – Не знаю, есть ли у него друзья на самом деле. Кажется, он общается с кем хочет, без лишних привязок. Я не удивлен, что такие как он, становятся популярными в наши дни… А впрочем да, мы общаемся с ранних лет, с начальной школы. Тогда он был другим.           В раздевалке не было окон, и единственным источником света там были две длинные электрические лампы, одна из которых от старости постепенно начинала сбоить, и светила не так ярко, отчего половина помещения постоянно пребывала в полутьме.           Занятия закончились. Все члены клуба кендо как переоделись и разбрелись по своим делам. Последний из них – Кубо, самый младший из тех кендоистов, которым повезло, – перед тем, как закрыть за собой дверь, оглянулся. Такаюки сидел у открытого шкафчика, почти переодетый, и пустым взглядом смотрел в мерцающий экран своего телефона. В полутьме дальней части зала его свечение было заметно гораздо сильнее – мягкий свет падал на лицо Такаюки и отражался в его зрачках.           – Вы идете?! – крикнул Кубо.           – Чуть позже, – безэмоциональным от задумчивости голосом ответил Такаюки, – мне надо позвонить. Его покрасневший от недавнего удара палец с треснувшим напополам ногтем был прижат к кнопке звонка; не хватало лишь крохотной доли усилия, чтобы нажать ее. В нерешительности, Такаюки водил им по пластмассовой окантовке кнопки.           Кубо кивнул и вышел в длинный, темный коридор, отделявший раздевалку от основного спортивного комплекса академии; дверь при этом он оставил чуть приоткрытой. Он успел сделать пару шагов, прежде чем услышал:           «Да, думаю, все идет согласно плану. Мои готовятся, они все ближе к…» – последнюю фразу Такаюки произнес так быстро, что разобрать ее было нельзя. Кубо из любопытства сделал шаг назад и прижался к стене, чтобы падающий из дверной щели свет не обнаружил его.           «Начнем уже с нового семестра. Думаю, мы справимся. Впрочем, нужно будет немного подождать, возможно, к ноябрю… я понимаю… нет, думаю, согласятся все, большинство как минимум. Они не испугаются настоящих мечей… очевидно, по очереди, по мере прибытия колец… я не собираюсь раскрывать все карты сразу… думаю, они поймут… отлично… еще хотел задать тебе вопрос: почему ты попросил передать о звонке именно Фурукаву? Вряд ли он заинтересуется, ему неинтересны такие вещи… понял, увидимся».           Конец звонка. Такаюки моментально поднялся, натянул на себя повседневную одежду, и направился к выходу. У Кубо было чуть меньше минуты, чтобы скрыться. Он неслышным прыжком (благо, вес позволял) отлетел от стены, и когда Такаюки вышел в коридор, он уже исчез в царившем за ним многолюдье.

Часть третья.

«Поэтический Дневник Сиракавы Ханако»

I.

В тени яблони

Мы друг другу признавались

В сокровенном;

Жаль, что черви

Были в тех плодах.

Ринго но мото

Тикаи кавасу

Химего но ха

Аа мусикуу

Соно ми косо

Вага кои нари

          (Не знаю, почему я написала это. Хоть мне и знакома горечь расставания, мою любовь нельзя было назвать несчастной. Впрочем, может смысл этих строк действительно о яблоках…).          

II.

Эта сверкающая вечность…

Блики желтых мелких ламп

Как в шампанском брызги,

Огоньки в далеком ночном небе

Нас заставляют жить

Счастливо.

Эйэн но кирамэки

Сямпан но ава но гото

Киирои гаито

Той сора но хоси

– – Икиру сиавасэ

          (А вот смысл этих строк мне ясен более чем отчетливо. Йокогаму мы увидели еще при свете дня – ее стеклобетонные очертания резко блеснули в свете полуденного солнца, стоило лишь им мелькнуть из-за склона горы. Еще несколько секунд, и город полностью показался нам, словно бы медленно распечатался на гигантском принтере. Издали он был похож на огромную серую плиту, шероховатую от времени, из которой произрастали толстые стебли небоскребов. «Так вот что такое – индустриальный пейзаж!» – пришло мне тогда в голову.           А за городом синело море.           Волшебные чары города развеялись, стоило нам в него въехать. Вблизи эти бесконечные кирпичные и бетонные коробки смотрелись не так привлекательно. Однако на место старому чувству пришло новое – когда мы проезжали мимо какого-то автосервиса, я краем глаза увидела, как из щели в его стене, на месте облупившейся краски, что-то бурно росло. Я не успела понять, что в точности это было, но замеченный образ закрепился в моей голове, отозвавшись в душе этим самым неизвестным чувством.           Наш новый дом оказался меньше предыдущего. Это была небольшая квартирка в здании на самом стыке жилых и промышленных районов. Внутри не было мебели, ее должны были завести потом, и спать нам предлагалась пока на футонах. Родители сразу показали мне мою комнату; она была, пожалуй, раза в полтора меньше моей старой. Здесь еще не успели поклеить обои, и в помещении стоял опьяняющий запах бетона и штукатурки. Из окна открывался совсем никакущий вид – там были лишь соседние здания, да краешек неба.           – Совсем скоро она будет выглядеть совсем по-другому, – сказала мама, осматривая голые белые стены.           – Да, – ответила я, и так сильно чихнула, что подняла всю пыль с подоконника, у которого стояла.           Уже вечером мы устроили небольшой праздник. Родители отвели меня в место, которое они называли «особенным». С ним были связанны многие истории из их юности, и поначалу оно представлялось мне обильно украшенным залом с золотыми колоннами и алыми занавесками – хотя, откуда у нас такое барокко? Я хотела до последнего обманывать себя, что хоть в этой моей догадке моя интуиция окажется права; наверное, именно в этом убеждении коренился весь мой оптимизм в тот день.           Кафе, куда мы в итоге пришли, было… весьма разочаровывающим для меня зрелищем. По крайней мере, первые несколько минут знакомства с его скромными интерьерами прошли для меня тяжело, мне было непросто скрывать свое недовольство. А впрочем, оно оказалось вполне неплохим. Я быстро свыклась с внешней стороной дела, благо, что его внутренняя составляющая была превосходна. Еда там была на редкость вкусной – я впервые в жизни попробовала осьминога! Похоже, сила вкуса побеждает силу неприязни.           Вскоре подошла Сацуки, а вместе с ней Тору и родители. Вечер расцвел новыми красками – вместе с этим, с приходом сумерек, тусклые цвета города (которые, по большей части, были лишь палитрой серого) превратились в калейдоскоп цветов электрического освещения: оранжевый, красный, синий… город мерцал неоном и электродиодами, будто готовый взорваться и разлететься в тот же миг миллиардом различных оттенков и полутонов.           В тот вечер я выпила шампанского. Совсем немного, но мой неприученный к выпивке мозг немедленно отреагировал на это со страшной силой. До этого я пила лишь раз в своей  жизни – мне тогда было лет… четырнадцать, и мы с Сацуки, в тайне ото всех, попробовали пиво. Мне оно показалось жуткой гадостью, а вот Сацуки, кажется, его горечь пришлась по вкусу. Так вот, стоило мне сделать лишь пару глотков из высокого бокала, как лицо мое онемело, и взгляд перестал держаться на одном месте. Сацуки смотрела на меня и безудержно улыбалась, словно сдерживая хохот. Сама я мало ощущала разницу – мои мысли продолжали течь в том же виде, что и раньше, координация движений тоже не изменилась. Похоже, меня выдало что-то внешнее.           Говорят, у пьяных людей особый взгляд. Я захотела проверить, так ли это, и вышла в уборную. Путь туда лежал через наружную часть заведения – усеянную столиками веранду, на прозрачной крыше которой в изобилии висели праздничные гирлянды. Я остановилась на секунду, завороженная их светом. В один момент пропали и уличные фонари, и соседние дома, и машины, гудящие рядом – остались только желтые огоньки гирлянд и мигающие за ними звезды. Я села на стул и взяла со стола бумажную салфетку с логотипом кафе в углу. На ней и я написала, что написала.           Когда я, наконец, добралась до зеркала в уборной, опьянение, даже по самым незаметным своим проявлениям, прошло, и я раздосадованная вышла обратно на улицу и снова уставилась на звезды. Однако того зачаровывающего эффекта во второй раз почувствовать не удалось – его тихие отголоски я чувствую только когда читаю написанные строки.           Через какое-то время ко мне вышла Сацуки, она спросила меня о чем-то, я ей ответила, и мы так и продолжили стоять под открытым небом. Устав от тишины, Сацуки всунула мне в ухо один наушник от плеера, второй же прислонила к себе. Мы несколько раз прослушали «I remember you» в исполнении Бьорк, а потом зашли – тем в целом теплым летним вечером подули первые прохладные ветра осени).

III.

Я не знаю сколько раз

Видела, как загораются и гаснут фонари

У ворот соседнего дома,

Но соседский мальчик, спутник давних игр

Согрел мою шею теплотой поцелуя.

Икутаби мо

Тонари-я но кадза ни

Акари киэ

Осанаки асоби-томо

Кубисудзи ни нокору

Сэппун но нукумори

          (Снова про любовь и снова выдумка. Моя любовь была скромной и скоротечной, и такой символичности и близко не было в моей жизни. Очень жаль. Надо избавляться не только от общих фраз, но и от общих образов).

IV.

Хотя помнится мне, было другое

Небо

Сияли иначе

Звезды

И сотни остывших

Листьев

Сыпались за нашими спинами

Заметая следы.

Обоэдо

Тигау сора арики

Хоси но мататаки

Момо но коё

Сэнака госи ни

Ато о уцумэтэ

          (Может показаться, что стих снова на любовную тему, но это не так. Я написала его, вспоминая нашу с Сацуки прогулку. Это было прошлой осенью, вроде бы, в конце октября. Вся листва в ту пору уже пожелтела и готовилась опадать. Мы шли по дорожке на краю парка, где всегда было немноголюдно, и разговаривали о будущем. В один момент мы заметили, что вместо планов начали обсуждать прошлое, и рассмеялись. Какой глупостью это казалось тогда, и каким пугающим предзнаменованием кажется сейчас… Я так и не научилась не оборачиваться на прошлое. То небо действительно было другим, и это – самая угнетающая на свете вещь).

V.

Отражаясь в окнах небоскребов,

Этот изменчивый мир

Наконец находит себе подтверждение.

Тёкосоно

Мадо ни уцуру сэкай

Уцурой юку

Цуи ни тасикамэ

Ари но мама ни

          (Когда мы жили в Гофу, родители совершенно спокойно говорили на местном диалекте – я переняла у них эту особенность и мало беспокоилась о собственном говоре. В этом городе все говорят на столичном диалекте, и мой голос непременно выделяется на общем фоне – это заметно всем. Родители тоже перешли, точнее, вернулись к этому произношению. Получается, я одна такая особенная?).

VI.

Убийца по имени Время

Затаился в глубокой тени.

Он был рожден, чтобы вонзить

Острие ножа

В наше сердце.

Токи то иу на но

Ансацуся

Фукаки кагэ ни хисоми

Вага муна э

Найфу о цукитатэру

Умарэ нагара но

          (Первые несколько дней было солнечно. В желто-зеленых красках лета этот город ощущается до неприличия свежо (да, я изменила свое мнение, и бумага, на которой я пишу, мне ничего не сделает!). Стоит только выбраться в район поприличнее, как окружающая тебя бурная жизнь начинает наполнять душу легкостью юности, что подобна взлетевшему в порыве ветра пуху. Раньше я не замечала этого чувства. Возможно, именно поэтому относилась к юности предвзято.           Родители теперь совсем не бывают дома, не помню, когда я в последний раз видела их двоих в одной комнате. Когда я не гуляю, то сижу одна в своей крохотной комнатке и без конца читаю журналы. Локтями я опираюсь на сложенный в несколько раз футон – так удобнее, он выше, чем тот столик, который мне предоставили для занятий.           Из окна ванной почему-то воняет дымом; запах проходит сквозь непрозрачную стеклянную дверь (закрывать ее бесполезно) и, минуя коридор, достигает моей комнаты. Я не знаю, что в этих спокойных местах может так часто гореть. По крайней мере, пожаров я не видела уже давно).

VII.

В голове уютно

Устелилась приятная мысль,

И вот она уже

Забыта,

Хоть и прошла лишь минута.

Нет никакого «Сейчас», –

Лишь «Тогда»

Нам неустанно напоминает о себе –

Беспрерывно.

Атама но нака

Кокотийой омой

Сумицуйтэ

Мо:киэта

Иппун саэ

«Има» ва най

Тада «ано токи» га

Таэзу

Ёбикакэру

          (Я была несправедлива и жестока по отношению к собственной юности, и теперь она отомстила мне. Хоть прошло уже несколько дней, руки мои дрожат, пока я пишу эти строки.           Если вкратце – похоже, мне никогда не испытать счастья молодости.           Если расписывать подробно, случилось вот что: одним утром мне написала Сацуки; она предложила прогуляться с ней по центру этого города. Помимо этого, она упомянула, что вместе с нами будут гулять еще несколько ее новых знакомых из местных. Я согласилась. Я была окрылена пьянящим чувством свободы – это от моих одиночных прогулок, я уже писала о них.           Когда я впервые увидела эту компанию у стеклянных витрин магазинов – я не совру, бессмысленно писать неправду в собственном дневнике, – сразу подумала, что ничего хорошего жать о них не стоит. Они встретили меня хищными улыбками. Увидев их оскаленные зубы, я на секунду замерла в нерешительности. Оббежав их взглядом, я не сразу нашла лицо Сацуки. Как она изменилась за эти несколько дней! Она буквально слилась со своей новой компанией.           – Знакомьтесь, это Ханако, моя давняя подруга, – в голосе Сацуки чувствовалась несвойственная ей ранее дерзость – возможно, она появилась из-за того, что, произнося эти слова, она жевала жвачку. Я такого от нее еще не слышала. – Кто будет ее обижать, получит… [я обещала себе не писать в дневнике ни слова ругани, но тут была именно она. Впервые за много лет я услышала такие слова из уст Сацуки].           Все засмеялись и закивали в ответ.           Эта сцена выглядела как эпизод из дешевого подросткового сериала: вот сейчас крутая подруга возьмет меня под крыло, и с ее помощью я и сама стану круче. Так мне это представляется сейчас, а тогда я была серьезно напугана.           Поздоровавшись со всеми, я будто бы присоединилась к их компании, хотя единство это было относительным – я шла чуть позади остальных и сильно выделялась на общем фоне своей одеждой и, будь он проклят, диалектом. Наверное, со стороны это выглядело чудовищно комично. Я же сгорала со стыда каждую секунду общения с ними. В самом построении наших диалогов чувствовалась чудовищная пропасть между мной и ими:           – А ты чо, типа стихи пишешь? – спросил один из них, парень в мешковатой черной футболке с принтом блек-метал группы, неизвестной мне.           – Пытаюсь, время от времени, хотя и не всегда выходит путно…           – Прикольно, – слово это прозвучало как-то бесцветно, стало ясно, что он совсем так не думает, – а рассказать чо-нибудь нам сможешь?           – Ну, я обычно не читаю их публично, лишь раз…           – Да ну чо ты стесняешься [снова ругательное междометие], расскажи, мы ж не в школе, оценки не будем ставить.           – Расскажи, – улыбнувшись, добавила Сацуки. В этой ее улыбке я узнала ее старую, и воля к сопротивлению у меня пропала насовсем.           Я уже не помню, что именно рассказала им тогда. Помню лишь их гогот, когда рассказ мой был окончен. В их похвальных выражениях я чувствовала насмешку – она, очевидно, и была их целью. Было глупо полагать, что они оставят просто так мою на них непохожесть. По виноватым глазам Сацуки я поняла, что ее слова, которые я в начале приняла за признак силы, были лишь пустым бахвальством. Она, как и все новенькие, была в этой компании на птичьих правах, и стоило ей насмешливо, подобно остальным, улыбнуться, как я укрепилась в этой своей догадке.           Мы ходили кругами по торговому центру. Из запрятанных где-то динамиков лилась непринужденная музыка, которая обычно мне нравится, но в тот момент она лишь усугубляло мою нервозность. Две девочки (хотя похожи они были уже вполне на девушек, даже на женщин, в каком-то смысле – все из-за их загара: я слышала от Сацуки, что таких называют «гяру») постоянно настаивали на том, чтобы вся компания зашла в магазин одежды, что находился на третьем этаже. – Заткнитесь, наконец! – рявкнул один из парней, в красной майке и шапке не по погоде. – Все уши уже завяли от вашего скулежа. – Дебил! – ударила его по плечу одна из гяру. – Только о себе и думаешь, скотина. Резко развернувшись, парень со всей силы ударил ее кулаком по руке, отчего та завизжала от боли. – Черт, идиот! [и еще ряд ругательств похуже]. Тот не остановился и ударил еще раз – ладонью по ее лицу. Девушка затихла, вытирая стекающую с глаз тушь. – Мы пойдем есть, ты с нами? – риторически спросил парень в красном. Гяру покорно кивнула. Они встали на эскалатор и поехали вверх. Я тем временем разминулась с ними в толпе, и бегом направилась в сторону выхода. Бежала так быстро, что чуть было не сбила с ног стоящего там охранника. – Куда несешься!? – рявкнул он, когда я уже выбежала за пределы этого ада.           Уже дома я во всю заливалась слезами. Как жестоко!           Руки начинают дрожать сильнее. Писать становится трудно. Глаза опять на мокром месте. Я думала, что, излив эмоции на бумагу, я избавлюсь от их гнетущего влияния, но, похоже, я лишь усилила их, закрепила в материальном мире. Только что я перечитала написанное. Просто ужас! Наверное, именно поэтому писательство – одна из сложнейших профессий. Остается надеяться, что никто другой, кроме меня, этого не прочитает).           Более поздняя приписка карандашом: Снова перечитала, что написала, и снова ужаснулась. Какой мягкотелой я была тогда. Странно, но до переезда у меня никогда не возникало проблем с принятием меня как человека творческого. Все воспринимали это как данность, и иногда даже восхищались мною. Знаете, как в фильмах всегда присутствуют определенные типы персонажей: герой, его любовь всей жизни, мудрый наставник, персонаж, который вступает в самые отчаянные битвы с каменным лицом, персонаж, который шутит и так далее. В городе своего детства я была чем-то таким, как, впрочем, и все остальные. Персонаж, который пишет стихи. Все это не более чем предрассудки дремучей провинции. В столице и ее окрестностях все люди похожи. Все как на подбор – главные герои.

VIII.

В сиянии утра –

Синее море

Бурлит и огрызается

В небесную высь,

И руки мои после долгой прогулки

Подобны пасте внутри пишущей ручки.

В этом мире бесконечной синевы

Одно лишь сердце

Чужое – оно еще

Не успело остыть.

Акацуки-хикари

Аоки уми ва

Тэн ни хоюру

Сампо но ато

Те ва пэн-син но

Пасутэру готоси

Мугэн-ао но

Коно ё нитэ

Тада кокоро номи

Тася но мама

Самедзу ари

          (До переезда я много размышляла о море, но стоило переезду свершиться, как оно потеряло для меня свою важность. Когда я увидела его впервые, они и вправду поразило меня, но когда видишь его каждый день… я слышала, что такое же чувство бывает у тех, кто переехал в другую страну – как бы не был светел образ заграницы в голове иммигранта, он все равно меркнет, и со временем заменяется идеализированным образом потерянной родины.           Несколько дней прошло, прежде чем я смогла пересилить себя, и выйти на улицу. Погода к тому времени успела испортиться; на место былой ясной жары пришла чуть прохладная облачность. Неумолимо приближалась злосчастная осень.           Меня неотрывно преследовало ощущение, будто новая кампания Сацуки поджидала меня за каждым углом. Чтобы скрыться даже от самой малейшей возможной опасности, я надела толстовку с капюшоном, как делают все малолетние бандиты, чтобы скрыться от лишних взоров. В моем случае, преступлением была нелюдимость.           Я не знала, куда пойти, и просто слонялась по шумным улицам. В таких многолюдных местах как нельзя сильно ощущаешь собственное одиночество, но это одиночество целебное, – оно позволяет много понять о себе, чего не достигнешь даже в самом приятном общении.           Розовеющие облака проплывали мимо уходящего вдали солнца, и пыльный, вытоптанный тротуар темнел, утопая в их тени. Идти в ногу с толпой становилось все неприятнее. Я время от времени поглядывала в сторону темных узких переулков, заваленных всяким хламом. Они манили меня обещанием опасных приключений. Говорят, в мире еще остались места, куда не ступала нога человека; эти подворотни, забытые всеми, наверное, в шестидесятых, явно относились к их числу. Древний храм позабытых богов, не отмеченный на современных картах, тайный штаб бывших студентов-террористов, все еще живущих в 1969, и мечтающих сжечь этот город дотла, или логово религиозных фанатиков, готовящих новый конец света. В большом городе возможно что угодно.           Однако смелости сделать шаг в сторону я не набралась, и вместо этого зашла в круглосуточный магазин, откуда доносилась непрекращающимся потоком ненавязчивая легкая гитарная музыка. Купив банку холодного латте, я села за стол у окна и открыла лежавший там же журнал.           Какой жуткой стала моя жизнь. Разглядывая прошлогоднюю коллекцию кофейных столиков, я поймала себя на мысли, что так теперь будет и впредь. Что, возвращаясь с работы, я снова и снова буду читать такие журналы под темнеющим небом, пока не умру. Коллективная мечта жителей большого города начала проникать в мое сознание. Люди бегут от ужаса одиночества и страха вездесущих темных подворотен в мир утилитарных фантазий о благополучии. Этот столик я поставлю в гостиной, а этот прелестный шкаф идеально подойдет для детской, и куда уж без столовых приборов… Дети играют в куклы, представляя себя взрослыми, взрослые играют с собственной жизнью, тратя все больше денег, чтобы вернуть себе радость детства. Слева от меня сидела молодая женщина, она пила капучино и читала журнал о моде; справа сидел мужчина средних лет, он пил американо и читал журнал о садоводстве. Пар от двух горячих чашек кофе достигал моего носа, смешивался, слегка пьянил. От них двоих меня отделяло не так много.           Писк телефона. Сообщение от мамы: «Раз ты гуляешь, не могла бы по пути домой купить:… Целую! Мама». Внушительный список. Пожалуй, стоило бы купить все неподалеку от дома, но гипнотическое состояние трагичности, в котором я пребывала в тот момент, не дало мне мыслить трезво, и я купила все в том же самом магазине, где сидела.           Расплатившись, я забрала с кассы два здоровенных, тяжеленных пакета, вышла на улицу, и осознала, что не знаю пути домой. Не стоило идти, уткнувшись носом в землю. Вокруг не было ни единого ориентира.           Собравшись с силами, я поплелась к автобусной остановке.           Висевшая над лавочками карта не сильно мне помогла. Маршруты пересекались самым причудливым образом. Я никак не могла понять, чем 3 маршрут отличается от 33, пока полиэтиленовые ручки пакетов медленно впивались мне в пальцы.           В конце концов, я нашла маршрут, где было меньше всего пересадок, и, прождав минут пятнадцать, уехала.           «Ну и далеко же я забралась в этот раз» – подумалось мне, когда успевшая стать мне знакомой улица с магазином и остановкой скрылась из виду.           В сумерках небоскребы производят совсем иное впечатление. В их обезличенном взгляде начинает ощущаться непонятный укор. Я наблюдала, как мое отражение проплывало по их зеркальной поверхности, и не заметила, как автобус, не останавливаясь, проехал мою остановку.           – Простите, а какая остановка следующая? – спросила я, когда мы уже выехали в одноэтажный пригород.           – Разве вы не знаете? В это время автобус идет до конечной остановки в Нэрима, – ответила сидевшая рядом старушка.           – Что, мы едем в Токио!? – крикнула я.           – Не кричите, пожалуйста! Вот что не хочется слышать после рабочего дня, так это ваши крики! – вслед за словами старушки последовали взгляды почти всех пассажиров.           – Извините! – я подбежала к водителю, – можно я сойду, мне не надо в Токио!           Он с нескрываемым недовольством обернулся ко мне.           – Ты не видишь, что над кабиной написано? – проворчал он. – Водителя в пути беспокоить запрещено!           Резким движением руля он свернул на обочину. Открылись двери.           – Выметайся! – крикнул водитель.           Стоило мне ступить на землю, как автобус тут же тронулся, унося с собой десяток обращенных ко мне недовольных взглядов.           Теперь я заблудилась еще сильней. Солнца уже не было, а звезды все не появлялись, предупреждая о надвигающимся дожде. Жизнь явно не хотела становиться проще.           Родителей не было дома, звонить им было бесполезно.           Дома в этом районе были похожи один на другой; если у нас в Гофу я бы относительно легко опознала, где нахожусь, то тут не сориентировалась бы и после десятка лет жизни.           Ботинки погрязали в грязи, пальцы почти отрывались, а дороге все не было видно конца. Мимо проносились машины, они ехали так быстро, что иной порыв ветра от них чуть не сбивал меня с ног.           Наконец-то мост, после него – многоэтажные районы. Люди исчезли с улиц. Даже машины стали встречаться все реже.           В тот момент я была бы идеальной жертвой убийства, однако осознание этого интересного факта совсем не делало меня счастливее.           Второй мост. Ночь среди рабочей недели превращает это место в город-призрак.           Но вот – знакомая река, а вместе с ней и люди. Не смотря на все одиночество, которое я испытывала среди толпы, лишь в ней я могла чувствовать себя в безопасности. Это цена, которую приходится платить жителям больших городов.           Пальцы мои совсем онемели, и поэтому когда от тяжести и равномерных колыханий пакеты начали рваться, я этого совсем не почувствовала.           В один прекрасный, озаренный светом уличных фонарей, миг, моя левая рука вдруг почувствовала необыкновенную легкость, а пальцы закололи от резкого прилива крови. Вместе с этим нога моя вспыхнула болью от упавшей на нее бутылки. Мои эмоции выгорели задолго до этого момента, и я лишь начала безмолвно собирать все рассыпавшееся в одну кучу.           Минут десять я сидела на каменном блоке забора, в окружении покупок, и бездумно смотрела, как течет в темной низине река.           – Ханако?! – послышался позади знакомый голос. Тору!           Я обернулась и увидела его, одного, с рюкзаком на плече. Похоже, этот город не так уж и велик, раз случаются такие встречи.           ­– Почему ты… гуляешь так поздно? – спросил он, не сводя с меня глаз.           – Это длинная история, – ответила я без доли эмоции, но чем дольше Тору смотрел на меня своим по-детски пристальным взглядом, тем слабее становилась моя отстраненность.           – Твои родители, наверное…           – Я заблудилась, – прервала я его. Пытаясь сохранить четкость и спокойствие голоса, я, видно, слишком переусердствовала, и на середине фразы голос сломался. Я прикрыла рот ладонью. Края век, вместе с ресницами, ощутили прикосновение влаги.           Тогда я рассказала Тору все, что случилось со мной за все эти дни. Все это время он стоял напротив, опустив руки, недвижимый, и тихо слушал. Когда я закончила рассказ, он все так же без единого слова подошел к разложенным продуктам, и принялся собирать их в рюкзак.           – Я помогу тебе донести все это. Уже довольно поздно, – наконец сказал он, когда все было убрано. – Твои родители, наверное, волнуются. Почему ты не позвонила им?           – Они всегда возвращаются за полночь. В этом городе принято работать сверхурочно.           – Не думаю, что они обрадуются, когда не увидят тебя по возвращении. Похоже, – Тору отодвинул рукав и посмотрел на часы, – у нас есть еще полчаса.           Даже вернувшись домой, лежа на кровати, я не могла полностью осмыслить произошедшее. Стоило мне прикрыть глаза, как воображение достраивало дорогу и вело меня по ней в безумном темпе бега; я теряла равновесие и просыпалась.           В прихожей ненадолго зажегся свет. Родителя дома. Тору всю дорогу убеждал меня, что родителей нельзя так пугать. Как, к слову, родители отпустили его самого? Такого нельзя было представить в нашей прежней жизни. Что же произошло? Ответ пришел мне в голову еще в тот момент, когда мы только-только подходили к моему дому, и я впервые полноценно оглядела Тору со стороны. Раньше я видела его исключительно в компании сестры, часто она, из какого ракурса не взглянешь, слегка прикрывала его. Теперь же он шел впереди один, с рюкзаком и пакетом, и оттого немного кренился в сторону и путался в шагах. Словно птенец, который учился летать. Похоже, господин и госпожа Хасимото считают, что оба их ребенка выросли, и уже не нуждаются в опеке. Иначе они бы не отпускали их гулять одних. Они бы не отдали Сацуки в руки ее новой кампании. Тору сказал, сестра в последнее время сама не своя: то она носится по дому, пытаясь делать все дела сразу, то часами сидит на месте и смотрит в телевизор, не отвлекаясь даже на еду. «Пару дней назад я передвинул его, чтобы пропылесосить за ним пол, так она и глазом не пошевелила, так и продолжала сидеть, смотреть в голую стену». Похоже, город сломал и ее. Остался только сам Тору. Я ничего не слышала о нем с момента переезда, и вдруг он объявляется такой… смелый, словно подмененный. Странное чувство. Все перевернулось с ног на голову.           Я до сих пор не верю, что все описанное произошло на самом деле.           P.S. Время от времени я заглядывала в последнюю запись в своем дневнике, и каждый раз меня охватывало глубокое чувство неудовлетворения, после чего я с раздражением закрывала тетрадь и шла гулять.           Но с течением дней я стала замечать за собой одну странность. Кажется, меня снова тянет в те места. Или во мне просто проснулась жажда приключений – по крайней мере раньше у меня не возникало навязчивых идей касательно поиска опасных проблем. Дело в том, что все последние ночи мне снятся исключительно события того злополучного дня: то я снова иду по темной однообразной улице, то теряюсь меж двух мостов и так далее.           Все начинается одинаково. Розовые облака, магазинчик у дороги, реалистичный запах кофе. Но как только я выхожу за стеклянные двери, начинается сумасшествие. Я без лишних прелюдий попадаю в кошмар. Стоит мне перейти первый мост, как по спине пробегают мурашки, и интуиция практически вслух кричит мне: беги! Пригородная дорога все не кончается, сколько б я не шла. Приглядываясь, я понимаю, что дома по обеим сторонам улицы – скорее правдоподобная декорация (двери заперты, сквозь окна видны однообразные пустые комнаты), а все, что находится позади, все неоглядное пространство жилищных участков на деле оказывается лишь реалистичным рисунком.           Не пугают меня только разговоры с Тору. Хотя я, по прошествии времени, и не могу вспомнить, о чем мы говорили, после пробуждения на душе у меня было неизменно тепло.           Теперь я хочу вернуться в те места, хочу осмотреть каждый дом на той улице, каждый мост и каждый угол. Хочу удостовериться, что те места действительно такие же потусторонние, как и в моих снах.           Что происходит со мной?           P.S.S. Стоило мне написать послесловие, как сны прекратились. Признаюсь, отчасти мне действительно хотелось этого. Однако теперь… как-то скучно).           [Запись на полях: P.S.S.S. Я вспомнила содержание последнего разговора с Тору во сне: мы стояли у самого края причала в промышленных доках, недалеко от огромного крана; море бушевало и шум волн был таким громким, что оглушал. Я подошла к Тору и сказала: я больше не могу выносить этих снов, помоги мне! (волны ударяют по волнорезам, и падают на нас дождем). Хорошо, – отвечает Тору, – однако сны не исчезают бесследно, нам жить с этим выбором (снова бьют волны). Что может быть лучше покоя? – спрашиваю я. Способность вникать в самую суть, – улыбаясь, Тору берет меня за плечо, и последний удар волн накрывает нас водопадом.           Самое интересное, что сны мои так глубоко запали в душу, что теперь мне и вправду кажется, будто все это было на самом деле. И те дома были декорациями, и убийца действительно преследовал меня по пятам.           Но сильнее всех остальных оказалось другое наваждение: вспоминая встречу у реки, мне теперь кажется, что когда Тору говорил, из его рта вместо речи доносилось журчание бьющихся о берег волн].

IX.

В пасмурный вечер, словно во сне,

Небеса сгорели в огне

Желтый свет прорвался сквозь узкую щель

В красной стене;

Разделившись на два потока

Свет принял разные формы

Там, где цвели облака,

Как объемные бутоны

Магнолий,

Царствовал розовый

С маленькой примесью бронзы,

Там же тучи

Стремились в длину, словно струны

Небесного кото;

Алый цвет достиг апогея

И стал безыскусным и пресным

Подобно обоям в детской больнице.

Но вот появляется

Безысходная синь

Сразу во многих местах,

Она затмевает собой

Яркие краски заката,

И вскоре…

Не на что больше смотреть –

Ночное небо всегда неизменно,

Поэтому оно одиноко

Если не считать

Звезд.

Донтэн но юмэ

Сора ва моэ

Кабэ но сакэмэ ёри

Ки хикару

Курэни ни вакарэ

Катати кавару

Кумо но цубоми

Ботан саки

Пинку то сэйдо

Мадзаритэ

Тэн но кото

Кон ни оборэ

Бё:ин но кабэ но

Мусайсику э

Сю:эн но кон

Ташо ни араварэ

Ю:якэ иродори

Оои какусу

Ягасэ…

Миру моно наси

Ятэн ва фухэн

Юэни кодоку

Хоси нодзоките ва

          (В написанном мною редко можно встретить пейзажную зарисовку. В целом, все было именно так, и продлилось всего пару мгновений. Я, как могла, пыталась запомнить этот невероятный вид, мотала головой из стороны в сторону как ненормальная, проговаривала про себя все, что вижу, и все равно по приходе домой впечатление смазалось, словно на расфокусированном снимке).

X.

Мой домик затерян

Среди вечнозеленых лесов,

Хотела бы знать я

Когда листья возьмут себе

Алый цвет твоих губ.

Токёку но

Мори ни киюру вага я

Сирита я

Ицука момидзи га

Кими га кутибиру но

Иро нусуму

          (Снова стихотворение о любви. Оно было написано на скамейке бейсбольной площадки, недалеко от дома. Я положила свою сумку на колени, использовала ее вместо письменного стола. В общей мрачности этого города меня впечатлила ее контрастная зелень: это место буквально заросло всем, чем только можно, и в бейсбол здесь играть приходится с большой осторожностью – если мяч улетит в местную растительность, его уже никто и никогда не найдет. Когда я сидела здесь, в окружении оживленных криков играющих мальчишек, поймала себя на мысли, что по горло сыта летом. Я очень соскучилась по осени. Многие говорят, что ее красота – лишь неверно истолкованная метафора смерти, которую нам преподнесла сама природа; если так, то прав был Бодлер: в разрушении и гниении прекрасное проявляет себя намного сильнее. К тому же, это значит, что природа сама нам подсказывает о возможности воскрешения в долгосрочной перспективе).

XI.

Густые лианы покрыли

Стены старого дома,

В окнах исчезли стекла,

Двор погрузился в сугробы листвы;

Перепрыгнув через кирпичный забор,

Я возвращаюсь домой.

В цветах осени

Погрязли родные комнаты,

Старая черепица

Поселилась на чердаке;

Усевшись на ступенях у входа,

Вдыхаю дым сигареты

И дым из гортани

Вместе с подавленным криком

Исчезает в дымке тумана.

Цута но иэ

Фурубита кабэ

Гарасу ва киэ

Нива ва отиба но юки

Рэнга еоэ

Каэри кину

Акикуса но хэя

Кавара ва

Янэура ни суми

Каидан ни сувасу

Табако но кэмури

Сакэби но кири

Касумитэ

          (Долгие годы я думала, что главная причина ностальгии – в сожалении об ушедших в прошлое чувствах. Теперь я понимаю, что ностальгическим объектом может стать что угодно, даже нечто абстрактное, а порой – и напрочь выдуманное. Я не жила в готических особняках, но описанное место вызывает у меня такое жгучее чувство, что не описать словами. Похоже, именно ностальгия для меня – исходная точка творчества, хоть мне и казалось, что я для нее слишком молода. Возможно, у меня и не было никакого детства и юности, и все это выдумка ума, пытающегося компенсировать потраченное впустую время.           Мы наконец-то помирились с Сацуки. Она пришла ко мне сама, с извинениями и вкусными подарками. Она рассталась с той компанией – впрочем, Сацуки до сих пор не может понять, как попала в нее. Я несказанно обрадовалась возвращению старой подруги. Она рассказала немного о Такаши – первое время сообщения от него приходили с электронной почты школы, уж не знаю, как он смог проникнуть туда на каникулах. Недавно от него пришло и обычное письмо, в нем были фотографии города, по словам Сацуки – крайне неумелые, так что она решила не приносить их мне, хотя Такаши и просил об этом. Он обещал начать писать мне на электронную почту, как только у меня появится таковая. Адрес своей он оставил на обороте одной из фотографий: на ней изображен мой старый дом, у ворот которого стоит чужая машина.           Мы поговорили о ее брате, Сацуки сказала, что сама не до конца верит в его наступившую самостоятельность. Говорит, впервые услышав от него слова: «Пойду прогуляюсь» переспросила дважды, да и потом еще несколько минут кряду сидела в недоумении. О странностях в собственном поведении она не упомянула, но, видя ее оживленность, мне и не хотелась ничего ей напоминать.           Я немного набрала в весе и Сацуки заметила это, хотя и не сказала ни слова. Мы знакомы слишком долго, и взглядом можем сказать друг другу больше, чем словами. Второго такого человека у меня нет.           Сейчас, когда я делаю эту запись, прошло всего несколько часов с момента ее ухода, и я до сих пор ощущаю сладковатый запах ее духов – тех духов, которые я подарила ей на давний день рождения. И только где-то вдалеке, словно на самом краю чувствительности, я улавливаю терпкий запах незнакомых сигарет).          

[Запись без стихотворения]

          Завтра осень, и вместе с ней – первый день в новой школе, в академии. Вещи уже собраны. Вечер на излете. Сердце бешено дрожит, предвкушая неизвестное будущее, которое уже стоит за дверью моей комнаты. Глаза слипаются, и особых сил писать у меня нет.           Я не хозяйка своей судьбе. Пусть будет, что будет.