Глава 1. "Дети Революции благосостояния. Часть первая"

Последняя летняя ночь выдалась для Ханако непростой. Пожалуй, что «непростой» – это слишком обычное слово; может ли оно быть описательным в той мере, насколько оно вообще употребимо для выражения всего разнообразия мук, испытываемых в преддверии одного из важнейших в ее жизни дней? Похоже, дело в том, что оно слишком бытовое, а все бытовое, как известно – враг высокого. Если быть искренним до конца – переживания Ханако в ту пору были вне всякой возможности описания.           Не прекращаясь, лил тяжелый дождь, и каждый раз, когда за окном гремел гром и стены комнаты Ханако озарялись светом молний, девочка на миг просыпалась, оглядывалась в полусонной тревоге, после чего вновь проваливалась в беспокойный сон без сновидений.           В последний раз она вскочила под самое утро; солнце уже начинало выглядывать со стороны океана, но из-за плотной завесы туч лучи его не достигали города. Родители девочки стояли у входной двери, одетые. Ханако надеялась, что родители по случаю ее отъезда возьмут отгул, и проводят дочь в первое самостоятельное путешествие; в полудреме она не смогла понять, что означал для нее скрежет дверного замка, последовавший за этим видением.           Пасмурное небо на удивление быстро очистилось, и когда Ханако проснулась по-настоящему, солнце уже светило обжигающе ярко.           На обеденном столе лежала записка с извинениями и пожеланием удачи. Налетевший ветер раздвинул занавески, и представший перед глазами девочки блистающий мир окончательно испортил ей настроение.           Семья Хасимото в полном составе заехала за ней к шести. Собрав спортивную сумку, в которой умещался весь ее скромный багаж, Ханако оглянула напоследок квартиру и вышла навстречу новой жизни.

***

          Улицы проносящегося мимо города были непривычно полны школьниками; многие казались Ханако смутно знакомыми – гуляя, она видела многих из них на улицах, в супермаркетах, на игровых площадках… теперь все они, одетые в одинаковую форму, шли вдоль дорог, разбившись на множество мелких групп. Странно – Ханако совсем не чувствовала себя причастной к этой толпе, хотя сама она совсем недавно ни единой чертой не выделилась бы из общей массы, поставь ее кто-нибудь рядом с остальными.           Вскоре автомобиль покинул пределы Йокогамы; минул деловые районы Кавасаки и выехал в сельскую местность.           Небо очистилось от облаков и сияло бескрайней лазурью.           Кондиционер в машине работал на пределе возможностей, однако не спасал от жара проникающего сквозь окна солнца.           «Как давно я просила тебя поставить на задние окна тонировку, скажи мне?»           «Дорогая, я же говорил тебе не раз: нормальную автомастерскую можно найти только в Токио, это всем известно. Ну где же я мог найти время съездить туда, скажи мне!»           Даже такая тихая и незлобивая ссора действовала на Ханако угнетающе; дома она никогда не слышала, чтобы родители повышали друг на друга голос хотя бы на полтона. Сацуки и Тору же совсем не обратили на небольшую перебранку родителей никакого внимания.           Бесконечные повороты и идущая то вверх, то вниз дорога уморила Ханако. Сон, чьи права были попраны беспокойной ночью, снова заявил о себе, и, несмотря на все желание пронаблюдать дорогу от и до, Ханако уснула, откинув голову в полукруглой самолетной подушке у стекла.           Время от времени она все же открывала глаза, и эти секунды запечатлелись в ее памяти, покрытые туманной дымкой заспанного взгляда, с обрывками мечтательной гитарной музыки, которая, – словно водянистая краска, – смешивалась с ощущением небесной легкости в единое белесо-зеленое впечатление.                     – Просыпайся, приехали, – дернула за плечо подруги Сацуки.           Ханако протерла глаза. В голове болезненно пульсировало что-то тяжелое; ударяясь о стенки черепа, пульсация отдавалась звоном в ушах.           Машина проехала вдоль высоких каменных стен, увитых плющом, который опадал в кустарниковую разноцветную изгородь у самой земли.           Вскоре показалась парковка. Несмотря на внушительные размеры (а края ее уходили далеко за пределы видимости), она была почти полностью заполнена, и найти там подходящее место оказалось задачей не из легких.           – Похоже, это место довольно популярно, тебе так не кажется? – прошептала Сацуки на ухо подруге. – Неужели мы ошиблись?           Ханако заметила, что помимо хорошо знакомых ей крупных семейных машин (некоторые из которых были весьма и весьма дорогими, такие не часто встретишь и в обеспеченных районах большого города, в их же захолустье таких не бывало и в помине), повсюду стояли также и небольшие седаны, и малолитражки разных лет, были и машины совсем бюджетного формата. Дорогущий S-класс запросто соседствовал с простеньким десятилетним хэтчбеком. Все это не обещало ничего хорошего; можно было подумать, что за стенами Академии царит поистине средневековое расслоение.           – Откуда у людей столько денег? – риторически спрашивала Сацуки. – Я думала, что кризис коснулся всех… да денег, вырученных с продажи половины этих автомобилей, хватит, чтобы решить все проблемы Японии на двадцать лет вперед!            – Наверное, хватило бы и половины, – ответил ей брат.           Они проехали чуть дальше, и позади черно-белых рядов машин вдруг сверкнула что-то яркое; «солнце выглянуло из-за туч» – мгновенно всплыла в голове Ханако ассоциация.           Этим «солнцем» оказался новенький Nissan March желтого цвета; рядом с ним стояли две девушки, одетые как актрисы из современного диснеевского сериала: на той, что стояла у раскрытого багажника, светловолосой, явно крашеной, были широкие джинсы и розовая майка с серебристым изображением какой-то птицы в полете, через руку она держала перекинутой джинсовую же куртку, одна из пуговиц которой зацепилась за розовые пластмассовые часы. На второй, что стояла, опершись двумя руками на раскрытую водительскую дверь, были не менее широкие штаны с маскировочным зеленым узором и коричневая безрукавка с надписью на английском, которую Ханако не успела разглядеть полностью до того момента, как они проехали мимо. Последняя подмеченная ею деталь: на обоих были одинаковые солнцезащитные очки-бабочки в широкой оправе.           Вид этих двух был первой вещью в новом месте, поразившей Ханако до глубины души. Раньше она видела такое только в фильмах и по ТВ, теперь же этот удивительный мир, мир мечты практически любой молодой девушки, был всего в каких-то считанных метрах от нее. «Не будет больше прежней скрытности и одиночества» – думала она, чувствуя, как отступает головная боль и душа наполняется легкостью.           Еще чуть-чуть – и заиграет музыка, и все запоют.           Наконец они припарковались. Открыв двери, все разом почувствовали нещадный удар жаркого воздуха, испепелившего сначала ноздри, а затем и легкие; все-таки кондиционер – величайшее изобретение человечества.           Первым делом Ханако попыталась взглядом отыскать тех двух девушек, но к этому времени их машина уже стояла в одиночестве.           – Ну и жарень… – изнывала Сацуки, дергая за воротник белой блузки – разве можно нас так долго держать под солнцем? Держу пари, это запрещено законом…           Все новоприбывшие ученики Академии стояли строем напротив одного из корпусов, недалеко от главных ворот. На высоте третьего, предпоследнего этажа из здания выпирал просторный балкон, где, по словам женщины из регистрационной комиссии, вскоре должны были выступать все самые важные в Академии лица.           Но прошло уже без малого десять минут, а к млеющим от жары ученикам все никто не выходил.           – Не, ну это беспредел! Самая настоящая пытка! – интонации Сацуки становились все радикальнее, и все более находили отклик у остальных. – Это ведь не первый семестр в году, зачем же выстраиваться в линейку?           – Это у нас каждый раз так, – поддакнул ей кто-то в толпе.           Ханако, однако, оставалась безучастна – она внимательно высматривала своих двух случайных знакомых. В уходящей далеко за горизонт шеренге очень многие были одеты по моде, однако вид их совсем не вызывал в Ханако таких же острых чувств. Говорят, первое впечатление – самое важное… а возможно все дело в том, что у той машины эти двое выглядели так, словно сошли с обложки журнала, чем не могли похвастаться остальные, вполне обычные люди в обычных обстоятельствах.           Ханако почувствовала – ситуация подходит для стиха. Но слова все никак не шли в голову. Не появлялся даже ритм. Неужели она теряет хватку? Когда она последний раз бралась за ручку? Задолго до отъезда. Она ведь так и не смогла подобрать подходящие слова для своей последней летней записи, сколько не пыталась. Да и последний стих дался ей с трудом, и тот, что был перед ним, тоже. Неужели – растеряла навык? Говорят, что творческий человек способен творить что-то по-настоящему стоящее лишь десять лет. Ханако попыталась высчитать, сколько времени прошло с момента ее первого вдохновленного озарения. В груди похолодело.           Спокойнее всех выглядел Тору. Он стоял не шевелясь, держа руки в карманах, и не чувствовал, казалось, ни малейшего беспокойства. Этой ночью его мучили кошмары. Они оставили глубокий отпечаток на его настроении и после пробуждения.           Хоть он и не помнил ни единого момента сна, ему все утро казалось, что где-то в своей жизни он повернул не туда. Даже осознавая, что он получил, в общем и целом, то, что заслуживал, он был не на своем месте. В этот момент в его сердце сочетались два противоположных чувства: желание коренных, бескомпромиссных перемен и безумное наваждение вернуть все, как было до переезда, чтобы прошлая жизнь продолжалась вечно.           «Что происходит со мной? И что мне теперь делать?» – под маской отчужденности Тору прятал болезненные мысли. Сердце стучало, словно мотор на пределе оборотов, и когда все замученные механизмы тела дали сбой, он почувствовал, как из глаз потекли слезы – первые за много лет.           «Какой ужас» – сказал он тихо, почти про себя, вытирая их. – «До чего я докатился…».           – Вот они! Идут! – раздался крик со всех сторон. Тору поднял голову и сквозь пелену влажных век увидел четыре силуэта.           – Ученики Академии! – начал силуэт справа. – Приветствую вас!           Тору проморгался. Силуэты стали яснее.           Вступительные слова принадлежи пожилому мужчине; его выбритое, блестящее от лосьона лицо было изрыто морщинами, а густые седые брови почти полностью прикрывали глаза, отчего взгляд его казался чрезвычайно уставшим. Дороговизна и изысканный вид его кимоно говорил о статусе и немалом достатке. Директор? Похоже на то.           Рядом стояла женщина примерно тех же лет, в строгом европейском костюме – из-за этого она чем-то походила на героиню старых американских фильмов про адвокатов и судей. В ней явно было что-то от бизнес-леди прошлых лет. Взгляд ее был пугающий; таким взглядом хищная птица выискивает жертву в бескрайней степи. Тут перепутать было трудно: по всей видимости ­– это была преподавательница. Самая злая из всех.           Директор говорил банальности о сакральности и необычайной важности школьных лет. В его голосе чувствовался задор старика, впадающего в детство, и оттого речь его была цветаста и бессодержательна.           – А теперь я с преогромным удовольствием и радостью хотел бы передать право голоса прекраснейшей Нагасиме-сан – вашему любимейшему старшему преподавателю…           Среди рядов послышались слабые, нервные смешки.           – … а теперь я откланиваюсь и уступаю место. Госпожа Нагасима, пожалуйста! – он указал вытянутыми ладонями на микрофон и отошел в сторонку.           – Благодарю Вас, господин Тиба, – скромно откланявшись, она принялась с деликатной серьезностью пересказывать всю историю академии вновь, добавляя попутно выверенные годами колкости в адрес выпускников прошлых лет, что стали впоследствии весьма значимыми персонами. Однако публика, в массе своей малознакомая с именами банкиров и политиков эпохи Сёва, продолжала зевать. Дисциплину в рядах поддерживал лишь какой-то неясный страх перед людьми на балконе, пока что малопонятный Тору, но явно им ощущавшийся. Чуть позже он явственно начал ощущать, что страх этот был обращен отнюдь не к этим двум старикам, напоминавшим, при всей их серьезности, комичную пожилую пару из старых комедийных фильмов.           – Это нестерпимо-о, – завыла Сацуки. Она старалась не привлекать лишнего внимания, но стон ее был слышен многим. Все они явно разделяли ее мысли, но не могли оставить без внимания нарушения порядка: все, как один, протянули тихое «т-с-с». Эта перемена в реакции толпы немало удивила Сацуки.           Тору тем временем переключил внимание на остальных людей на балконе. Они стояли чуть позади, в полутени под козырьком. Из них двоих сильнее всего выделялся парень в белом старомодном, на европейский манер, мундире, украшенном золотыми, с черной окантовкой, эполетами и красным аксельбантом. Разглядывая ряд золоченных пуговиц, Тору думал: «что это за клоун?»; вид его, внешне строгий и уверенный, производил глупое впечатление. Но толпу этот человек, будто бы сошедший с пафосных портретов военачальников эпохи Мейдзи, нисколько не веселил и даже не смущал. Наоборот, когда пуговицы и эполеты сверкнули в лучах достигшего их солнца, все словно замерли, боясь лишний раз пошевелиться.           Рядом с ним стояла девушка. Ее смуглая кожа выдавала в ней окинавское происхождение.           Позади Тору послышался тихий разговор.           – Так, значит, это и есть Президент?           – Да. Я же говорила, его не пропустишь взглядом.           – Ничего себе…           – Президент? – машинально переспросил Тору. Переспрашивал он, в первую очередь, самого себя, но губы его податливо обратили мысли в речь.           Девочка справа от него с удивлением повернулась.           – Ты новенький, я права? – спросила она после нескольких секунд сверления озадаченным взглядом.           – Угадала, так и есть, – уверенная интонация, с которой Тору произнес эти слова, стала сюрпризом для него самого.           – Ух ты! – улыбнулась она. – У тебя еще столько открытий впереди, завидую… Ну, в общем, – она высунула руки из карманов, скрестила их на груди и чуть наклонилась назад, – тот, что в белом костюме – это Мацуота Кэдзуки – как ты уже понял, Президент, а если быть точным – Президент Школьного Совета. Так получилось, что у нас уже много лет нет школьного совета как такового – не знаю почему, когда я переводилась сюда, его уже не было…           Девушка тараторила так быстро, что Тору еле-еле успевал за ходом ее мыслей.           –… и я лишь говорю то, что знаю. И вот поэтому Кэдзуки мы зовем просто «Президент». Пишется с большой буквы. Он типа второй после директора. Ничего в академии не происходит, пока он не скажет, ну, или не даст добро. Почти ничего.           – Какой-то надменный у него взгляд.           – Имеет право! – девушка взглянула на Тору с легким осуждением. – А, впрочем, ты неправ. Он очень добрый. Ни у кого с того момента, как он стал президентом, не возникло с ним проблем. Не в пример прошлым президентам. Итак, дальше! Рядом с Президентом стоит Одзава Аяко – Глава Совета Обучающихся…           Краем уха Тору услышал, как сестра сказала Ханако: «Спорим, они парочка…», после чего усмехнулась. Ханако лишь промычала в ответ что-то невнятное, ­– она уже несколько минут кряду разглядывала Аяко, ее строгий серый костюм с сиреневым галстуком, блестящие на солнце сережки; ее смугловатая кожа девушки напоминала Ханако о Харуке. Это сравнение породило неприязнь в ее душе – не перекинувшись и парой слов, Ханако уже сформировала предвзятое отношение к незнакомке.           – …короче, – продолжила назойливая собеседница Тору, – это все на самом деле…           – Погоди. А как тебя зовут?           – Меня? – девушка, в пылу разговора забывшая о формальностях, явно не ожидала такого вопроса, – Идзуми. Идзуми Мотидзуми.           – Ясно, – Тору кивнул в ответ.           – Ну, короче, – это все на самом деле странная история. После того, как Школьный Совет перестал собираться, и вообще существовать, несколько лет у нас не было… ну, как это сказать… органов власти. – Идзуми очень потешно перескакивала со сленга на слишком уж формальный стиль речи, словно престарелый чиновник, пытающийся быть на одной волне с молодежью. Тору понравилась эта ее черта, он любил такого рода шутки. – Кэдзуки, как и его предшественник, как и предшественник его предшественника управлялись со всем в одиночку, и вроде бы этого хватало, особо никто не жаловался. Но вот в начале этого года, вроде… блин, может и позже, черт его знает, – директор и Совет Преподавателей вдруг решили, что Академии нужно, эм-м, коллективное управление, и поставили Президента перед выбором: либо он ищет среди учеников новых членов Совета, благо в отличниках у нас нет отбоя, либо будет пенять на себя и останется ни с чем. Кэдзуки отказался. Вообще, не знаю, че он мнется, ничего страшного в новом Совете и нет, вроде как, но кто его знает, ему видней… ну, и теперь у нас есть Совет Обучающихся. В чем смысл? Понимаешь, просто так лишить Президента его полномочий никто не может, назначить самостоятельно людей в Школьный Совет – тоже. Это, вроде как, принципиальная позиция Академии с незапамятных времен, ее боятся нарушать. К тому же тут замешаны какие-то юридические замутки, я в таком плохо разбираюсь, но как мне объясняли – стоит им нарушить какое-либо правило типа того, что я называла, и Академии перекроют кислород, ну, в смысле, финансирование, пока все правление Академии не уйдет в отставку. Но создать новый орган управления им никто не мешал, вот они и воспользовались этой лазейкой. Теперь у Совета Обучающихся больше половины прав, которые были у Школьного Совета и Президента. Оставили только самое незначительное. Так что теперь наш Кэдзуки кто-то на вроде Императора, неправда ли? – улыбнулась она.           Госпожа Нагасима закончила свою утомляюще долгую речь и отошла в сторону, ближе к Директору, передав слово главам самоуправления.           Первой говорила Аяко. По-рекламному веселым голосом она повторяла прежние речи (чем окончательно добила сходившую с ума Сацуки), а под конец добавила, какая это для нее честь – быть Главой Совета Обучающихся.           Затем слово взял Президент. Он был хмур и немногословен.           – Я вижу, среди вас появилось много новых лиц… – он в молчании оглядел застывшую, переставшую зевать толпу. – Академия Отори проходит сквозь время перемен. Некоторые из вас не узнают ее облика, когда подойдет время выпускаться.           Снова несколько секунд молчания. Где-то раздался глухой кашель.           – Форму вам выдадут в корпусе, соответствующему году обучения. Просьба нашим давним ученикам – помогите новичкам разобраться, что тут и как. Удачной учебы. – Кэдзуки мотнул головой и ушел в тень.           Толпа снова взорвалась разговорами.           – Похоже, он не в настроении, – улыбнулась наконец Ханако, – но харизмы в нем не занимать. Не удивительно, что именно такие люди занимают высокие должности.           Раскрасневшаяся от жары и духоты Сацуки пропустила ее слова мимо ушей. Ей не верилось, что все это наконец закончилось.                     Люди потянулись к корпусам.           Всего их было четыре: один для младших классов, два для средних и один для старших.           Старшеклассников было всего человек сто пятьдесят (Ханако была склонна к преувеличениям), и у входа в их корпус не создалось той толчеи, что была у остальных. Воспользовавшись моментом, Ханако вновь попыталась отыскать тех двух девчонок. И она нашла их. У самого входа. В противоположном конце очереди. Между ними было человек сто: ни догнать, ни докричаться. Но Ханако уже не спешила, как раньше. «У меня есть почти целый год на знакомство, торопиться сейчас не к чему» – думала она.           Чем ближе были стены корпуса, тем яснее виднелись трещины на его фасаде. Построенный в начале двадцатого века с закосом под западный стиль, корпус все более выявлял в себе черты античных руин. Поговаривали, будто так было сделано специально: архитектор, некий японец, двадцать лет проживший в Риме, вдохновился видами древней столицы и решил создать творение, которое бы и после неминуемого разрушения под влиянием времени смотрелось эстетично. Для этого он использовал в работе несколько видов камня, а также приказывал по-разному замешивать строительные смеси. Его детище, которое по задумке должно было простоять, как пелось в гимне, «доколе мох не украсит скалы, выросшие из щебня», начало проявлять свои истинные черты, не простояв и ста лет.           Внутри его вид соответствовал наружности: стены, волнистые от десятка слоев краски, поблескивали в свете жужжащих допотопных ламп (все от недостатка окон), деревянный скрипучий пол, запах извести и сырой древесины. На самом деле, если не вдаваться в подробности, тут было мало отличий от любой другой провинциальной школы средней руки.           «Неужели общежитие будет таким же? Какой ужас!».           Очередь подходила все ближе.                     Форму выдавали в особом окошке у самого конца коридора; за медной решеткой виднелось необъятное пространство шкафов. Ученики подходили к окошку, называли свое имя с фамилией. Всего полминуты – и подходящая по размеру форма оказывалась в руках просящего. Вместе с формой ученикам выдавали лакированную бирку с номерками их общежития и комнаты. Некоторым вдобавок передавали ключи.           На вопрос Ханако, почему кому-то дают ключи, а кому-то нет, ответила стоящая позади девочка:           – Если не дают ключей, значит селят в большое общежитие, если дают, то селят в обособленное.           – Обособленное?           – Тут есть несколько небольших домиков, если в общем корпусе не хватает мест для подселения, то лишних отселяют туда.           Слово «лишних» смутило слух Ханако.           – Ух ты! А это хорошо или плохо?           – Не очень круто, наверное. В больших общагах всегда все веселье, а если тебя поселили в обособленное, то к остальным, вроде как, так просто не попадешь, нужно разрешение или типа того. Да и чинят эти домики гораздо реже остальных корпусов, – девочка придвинулась вплотную к уху Ханако, – и, знаешь, это заметно, там разруха полнейшая. Хотя, как по мне, – взгляд девочки устремился в мечтательную синеву по ту сторону окна, – такая жизнь была бы даже лучше. Туда редко заселяют толпой, три-четыре человека максимум. Да и само чувство, будто живешь в собственном доме… должно быть, это прикольно… Меня, кстати, Идзуми зовут, а тебя?..           – … внешний вид формы не менялся с семьдесят четвертого года, – услышав в толпе этот удивительный факт, Сацуки передала его подруге, – прикинь, какое ретро нас ждет? Надеюсь, ты скучаешь по эпохе Сёва? – ухмыльнулась она.           – … не думаю, что они утруждали себя и заказывали каждый раз новую форму. Похоже, будем донашивать за чей-то бабушкой, – прозвучал где-то в отдалении анонимный ответ. Очередь очень резво перенимала темы разговоров. Впрочем, голоса эти были крайне малочисленны. Похоже, эта тема волновала только новеньких.           – Класс… – прошептала Ханако единственно возможный ответ.           Первой подошла очередь Сацуки.           – Комната пятьдесят четыре, – прочитала она сразу по получении. – Буду ждать тебя там, – хлопнув подругу по плечу, она побежала к выходу.           Ханако шагнула вперед.           – Имя? – еле слышно, с заметной усталостью произнесла гардеробщица, пожилая женщина с грустными глазами.           – Сиракава Ханако.           – Ожидайте, – черкнув что-то в толстом списке, старушка ушла вглубь склада.           Ханако согласно кивнула, для большей утвердительности слегка поджав губы, и начала переваливаться с ноги на ногу, покачиваясь. Прошла минута, полторы, две… всем остальным форму приносили гораздо быстрее. «Ну где же она?!» ­– думала Ханако в молчаливом смущении. Люди позади стали устало вздыхать и покашливать. Все это Ханако брала на свой счет.           Когда девочке уже начало казаться, что положение ее – хуже не придумаешь, старуха наконец показалась.           – Седьмой корпус, ключи я уже отдала другой.           На протянутой форме поблескивала бирка с надписью: «Специальный корпус 7».           – Седьмой? – повторила сбитая с толку Ханако. – Как седьмой?..           – Не задерживайте очередь, пожалуйста… следующий!           – Но... – услышав позади недовольный вздохи, Ханако прервалась, покорно взяла форму и направилась к выходу.                     Сацуки снаружи уже не было.           «Седьмой корпус. Что за черт?! Нас все-таки расселили по разным местам. Седьмой… еще и специальный… и где мне его искать?».           У Ханако еще теплилась надежда, что все это было ошибкой, что сейчас за ней кто-нибудь выбежит, прокричит: «Извините! Мы ошиблись! Седьмого корпуса нет на свете, а эта старая сволочь всего лишь напутала иероглиф» и все встанет на свои места. К тому же, ей так и не выдали ключ.           Но минута шла за минутой, все больше людей покидали корпус и разбредались кто куда, не обращая на стоящую у дверей Ханако никакого внимания. В конце концов из-за двери показалась сама злосчастная старуха. Украдкой оглянувшись по сторонам, она захлопнула дверь; щелкнул замок. Больше ждать было некого.           В этот миг Ханако вдруг ощутила одно почти позабытое, неприятное чувство. Еще в средней школе ей приходилось оставаться после уроков и вместе с другими убираться в классе. Так получилось, что очередь ее дежурства чаще выпадала на поздние осенние и ранние зимние дни, когда солнце исчезало за горизонтом еще до окончания уроков. По правилам ответственный за дежурство обязан был перед уходом расписаться в журнале. И вот ее одноклассники, уставшие после тяжелого дня, уходят, бросая вслед: «Мы будем ждать тебя в коридоре» и оставляю девочку одну. Чтобы расписаться в журнале нужно было всего несколько секунд, но эти секунды вызывали в груди Ханако необъяснимый страх. Сердце сжималось, руки непокорно дрожали, делая подпись девочки малоразборчивой (временами ее даже обвиняли в подлоге, дескать, за нее подписывается кто-то другой). В итоге все закончилось тем, что Сацуки в такие моменты оставалась с подругой до последнего.           И вот это чувство вернулось. Сердце заколотилось, ноги стали как ватные. Недолго думая, Ханако зашагала вперед, практически срываясь на бег. Она миновала залитые солнцем белоснежные улочки кампуса, пробежала мимо исполинских мраморных колонн и каменных арок, протискивалась сквозь узкие проходы поросших лозой стен, пока усталость окончательно не прогнала тревогу. Ханако остановилась в тени большого дерева, которое росло в своеобразном мраморном кувшине. Сев на его край, Ханако отдышалась и оглянулась. Вокруг по-прежнему не было ни души.           «Наверное, все уже заселились по своим комнатам. Глупо было ожидать, что кто-нибудь решит побегать, как я».           Стоило ей это подумать, как из-за угла показалась фигура мужчины средних лет, в белой рубашке с черным галстуком, поверх которых был накинут полосатый жилет. Его гладковыбритое лицо тут и там очерчивали морщины, самая явная из которых виднелась на лбу, чуть прикрытому седеющей челкой. По всем приметам этот человек походил на преподавателя.           – Простите! – крикнула Ханако, догоняя его.           Преподаватель дернулся от неожиданности и обернулся.           – Ох, ты меня напугала.           – Извините, пожалуйста! – Ханако поклонилась. – Подскажите, где я могу найти седьмой корпус общежития?           Преподаватель оглядел Ханако с ног до головы.           – Ты новенькая, не так ли? – улыбнулся он.           Ханако кивнула в ответ.           – Следуй за мной, я тебя проведу.           Они прошли сквозь арку, ограждавшую аллею с деревом от мощенной дороги. По стуку над головой Ханако поняла, что арка эта была также мостиком между соседними зданиями. Это были оба корпуса средней школы.           Перейдя на другую сторону дороги, перед Ханако предстал вид, прежде видимый ею лишь украдкой – грандиозный холм, густо поросший деревьями. У Ханако перехватило дыхание. Листва на холме содрогалась от ветра, и казалось, будто он дышал, подобно гигантскому животному в спячке.           – Видишь шпиль того здания? – преподаватель указал пальцем на башенку у самого края холма. – Проведи мысленно линию влево и под прямым углом вниз. Седьмой корпус именно там. А сейчас прошу меня извинить, – он деловито посмотрел на часы, – надо спешить, время не ждет даже в такой замечательный день, как этот. До корпуса идти всего пять минут, если будешь держаться стен того здания – не заблудишься.           – Спасибо! – крикнула Ханако ему вслед, но преподаватель не отреагировал на ее слова, и скрылся за поворотом.           Ханако позабавила его замудренная манера объяснять – ведь он мог с таким же успехом сказать ей: «иди прямо» и не ошибся бы. И было что-то еще… что-то в его речи взбудоражило слух Ханако. Нечто необычное, но вместе с тем – родное, что она не смогла уловить сразу. Только на полпути девочка поняла: преподаватель говорил на ее родном диалекте, чистом, неопороченном сленгом. Так говорили старики в ее родном городе.           Эта мимолетная встреча вселила радость в душу девочки. Она шла, улыбаясь, совершенно забыв о печали, которую ей обещала новая жизнь.          

***

            В глубине сознания девочка понимала, что мысли ее об Академии, в сущности, не очень-то справедливы. Во всей Японии, если подумать, наберется не так уж много учебных заведений, по красоте и грандиозности схожих с Академией Отори. А если вычесть из их числа университеты, то, пожалуй, и не наберется и десятка.           С самого момента своего основания Академия была нацелена целиком на детей и подростков, не проявляя и доли намерения пустить в свои залы студентов постарше. Равнодушие (а в некоторых случаях и нетерпимость) школьников к чему-то прекрасному широко известна, и сама Ханако знала об этом не понаслышке. Потому такая приверженность академии своей изначальной цели – учить всех подряд – не могло не поразить сознание девочки. Будь она здесь главой, то непременно выгнала бы прочь всех, кто был младше шестнадцати лет, и организовала бы здесь очередной университет. Студенты отучились от привычки громить места своей учебы еще в семидесятых, и за сохранность здешних зданий можно было б не беспокоиться.           Нужный ей дом стоял в одиночестве, как бы отгороженный от остальных строений живой кустарниковой изгородью высотой чуть ниже пояса девочки. Даже человек далекий от архитектуры с легкостью определил бы примерную эпоху его постройки словами: «Ужас какой! Ну и старье! Что это за развалина?!» – и оказался бы абсолютно прав.           Седьмой корпус был построен почти сразу после основания Академии, и представлял собой пример весьма своеобразного, популярного в свое время стиля «гиёфу». Нижний этаж его походил на основание самого обычного японского дома, тогда как над изгибом бирюзовой крыши белела угловатая громада второго этажа в западном стиле: с узорчатыми окнами, за которыми виднелась полупрозрачная вуаль штор, и многоугольным мезонином у одного из углов.           Этот плод страстной любви между Эпохой Мейдзи и Викторианской Англией удивил Ханако (в плохом смысле): все это был похоже скорее на результат ошибки, будто бы строители в один момент перепутали чертежи. Она знала иные примеры этого стиля – во время одной из школьных поездок девочка самолично видела небезызвестный особняк в садах Сэйбиэн, и теперь с уверенностью могла сказать, что представший перед ее глазами дом вобрал в себя крайне мало достоинств своей эпохи.           «Опять я привередничаю» ­– подумала Ханако и, глубоко вздохнув, раздвинула тяжелые сёдзи.            В прихожей уже стояла пара обуви – очевидно, женской; на потертой белой поверхности кроссовок красовались розовые звездочки.           Признаков жизни на первом этаже не было. Обеденный стол у небольшой кухни в углу поблескивал толстым слоем пыли, подсвечиваемый косым светом окна. В противоположном углу ­– справа, – располагалась лестница наверх; она занимала чуть ли не треть всего помещения, однако по зазорам и щелям у основания можно было понять, что эта лестница выполняла также роль шкафа.           Ханако вышагнула из низины прихожей, когда раздался стук. Девочка обернулась в испуге. Кто это? Соседка? Но разве она не должна сейчас быть внутри?           Нерешительно ступая обратно, Ханако вновь раздвинула сёдзи.           По ту сторону стояли четверо парней-старшекурсников, уже в форме; между ними лежала огромная картонная коробка без эмблем и надписей, слегка помятая по углам.           – День добрый! – улыбнулся самый ближний из них. – Вам посылка, куда нести?           – Но я… – начала было Ханако, когда со второго этажа донеслось постукивание быстрых шажков.           Стук пронесся над кухней, затем – над головой Ханако, после чего, наконец, добрался до лестницы.           – Подождите секундочку! – послышался крик, и уже через мгновение Ханако увидела соседку. Довольна высокая, волнистые светловатые волосы – в общем и целом она выглядела… обычно. Обычная одежда без особых украшений, никакого макияжа; все-таки есть в этом месте самые обычные люди, бояться было нечего.           – Заносите сюда! Нужно будет поднять его на второй этаж, сможете?           – Конечно, конечно! – парни ответили все хором и, схватившись за края коробки, понесли ее внутрь.           Смотря на их раскрасневшиеся, изнеможённые лица, Ханако не могла сдержать улыбки. Делая шаг, парень, что шел впереди, командовал: раз, два… раз, два! Их вид напоминал Ханако носильщиков алтаря Микоси на празднике Канда-мацури. Она часто видела это шествие по телевизору.           Когда они подобрались к ступенькам и ступили на них, стало еще забавнее – и дело тут было не в муках (Ханако вполне искренне считала, что над чужими страданиями смеяться нельзя), а в той безнадежной гордости и показном бахвальстве, которые и не давали ребятам остановиться отдохнуть; вместо того, чтобы восхищать девушек своей силой, они смешили их тягучими гримасами.           Краем уха Ханако заметила, что ее соседка посмеивается, подобно ей самой. Они обернулись друг к другу почти одновременно.           – Прости, – сказали обе в унисон, и от этого совпадения рассмеялись пуще прежнего.           – Я не видела тебя раньше, ты новенькая?           Ханако кивнула в ответ.           – Что ж, похоже будем теперь жить вместе. Я раньше жила в большом общежитии, и здесь впервые, как и ты. На втором этаже бардак безумный… кстати, как тебя зовут-то? Прости мои манеры.           – Ханако, а фамилия – Сиракава.           – Куда дальше нести!? – послышалось сверху, и сразу после этого – грохот и странный шум, будто запел детский хор.           – Они там все разнесут к чертям! – вскрикнула новая подруга Ханако, после чего пулей ринулась наверх. Уже добежав до конца, она резко развернулась и, чуть спустившись, крикнула: – Меня зовут Акэти Симидзу! Приятно познакомиться! – и вновь скрылась за потолком. В коробке, столь оберегаемой Акэти, находилось небольшое пианино из черного лакированного дерева. Акэти скомандовала отнести его в мезонин. Как раз в этот момент Ханако наконец поднялась к остальным и смогла оглядеть второй, «западный» этаж. Повернув от лестницы направо, она оказалась прямо напротив большого окна, по обеим сторонам от которого стояли прижатые к скошенным стенкам кровати. Под окном пустовал письменный стол с одним единственным стулом. Сделав несколько шагов вперед, Ханако почувствовала в ногах приятную мягкость; опустив глаза в боязни, что она наступила на кошку, девочка с облегчением заметила, что стоит на ковре. Цвет его был столь искусно подогнан под текстуру остального пола, что различить его можно было лишь по чуть выступающему силуэту. У правой (если лицом обращаться к окну) стены, чуть поодаль от кровати, стоял шкаф, чуть менее, чем наполовину заполненный книгами. Девочке сразу бросилась в глаза его причудливая форма прямого треугольника: из-за наклона стены нижние полки его были больше и глубже верхних. И, наконец, жемчужина интерьера (по мнению ее планировщика, все же остальные люди на свете были не столь восторженны в своей оценке) – мезонин; мезонином он был не в полной мере, поскольку под этим названием обычно понимается надстройка в средней части дома, однако именно так эта часть дома сохранилась в памяти Ханако. Внешне напоминавший башню средневекового замка, внутри он походил на скорее на теплицу. Он располагался в дальнем углу правой от окна стены, позади лестницы. В каждой из стен этого многогранника (а граней, если быть точным, насчитывалось шесть) находилось огромное панорамное окно, переходившее в недосягаемой для простого человека вышине в конус крыши. Благодаря этой находке в мезонине всегда было необычайно светло, чудовищно холодно зимой и безумно жарко летом. Внутри, помимо новоприбывшего пианино, находились многообразные растения в пластмассовых горшках: папоротники, разросшиеся фикусы, толстянки, финиковые пальмы и много что еще, чему Ханако не знала названия. Во всем этом многообразии тамошней флоры не уместились бы и четыре человека. Панорамный вид с мезонина был практически весь закрыт ветками и листьями, незатронутым оставался лишь маленький кусочек неба в самом верху, и потому, когда Акэти благодарила и прощалась с парнями, по всему ее телу мерцали солнечные зайчики. – Спасибо вам всем большое! Очень помогли! – Да вообще без проблем… – Не за что… – Если понадобимся, обращайтесь еще… – Поможем с удовольствием… Когда все четверо парней ушли, Ханако впервые за долгое время оказалась в тишине. Бесконечный поток впечатлений, беспокоящий ее мозг последние несколько часов, прервался, и Ханако в расслабленности закрыла глаза. Тишина продлилась недолго. Уже через пару минут комнату заполнили звуки волшебной музыки. Ханако подошла к играющей Акэти, хотела было спросить, что это за композиция, но в последний момент осеклась – нельзя же прерывать человека за игрой. Потом она увидела раскрытую книжку с нотами. В самом верху была надпись: «Piano Sonata No. 17 in D., D.850 ­– 2. Con moto». Смысл большинства слов и цифр ускользал от Ханако, музыкальное творчество казалось ей не меньшей загадкой, чем, скажем, квантовая физика. В чем-то оно даже походило на магию. Если научиться игре, думала она, или, иначе говоря – научиться нажимать на верные клавиши в правильное время я еще могу, то вот научиться сочинять… невозможно даже вообразить! Неужели композиторам приходится каждый раз подбирать по одной нужной ноте, по одному аккорду? Невероятно! Если подумать, сочинение стихотворений не такое уж тяжкое занятие по сравнению с этим мастерством… – Невероятно… – прошептала Ханако вслух, сама того не заметив. Еще не дойдя до конца, Акэти начала сбавлять темп, пока не оборвала сонату на полуслове. – Наверное, стоило оставить инструмент на первом этаже, – сказала она, погрустнев. – Мы ведь будем жить вместе, и я буду докучать тебе своей игрой. Прости, я не подумала об этом. – Ничего страшного! – ответила Ханако, сложив ладони у сердца. – Я люблю музыку! Обожаю! И буду совсем не против, если ты будешь играть сколько хочешь. Акэти по-детски повеселела. – Все мои бывшие соседи говорили ровно наоборот, – улыбнулась она, и снова повернулась к клавишам. Пролистнув несколько страниц, она остановилась на листе с надписью: «12 Etudes Op. 10 : No. 1 in C major». – Шуберт бывает милым, но в общем – он довольно скучноватый, согласись? – кивнула она Ханако. – Так что перейдем к Шопену. Не успела Ханако моргнуть, как правая рука Акэти забегала по клавишам в таком быстром темпе, что скользящие пальцы смазывались в ее глазах, и звуки, льющиеся на девочек водопадом, казалось, возникали сами собой. Временами обе руки Акэти встречались в величавом аккорде, и в эти мгновения в душе Ханако словно загорался огонек, который светил то ярче, то тусклее – и сердце от этого перепада начинало стучать чаще. «Похоже, нет в этом месте самых обычных людей» – Ханако с радостью в душе опровергла себя саму. Так неожиданно прекрасно новая страница ее жизни открылась по-настоящему.

***

Все имущество Ханако умещалось в одной спортивной сумке (да и то, немалую часть пространства в ней занимая другая сумка – ее любимая). Вещи же Акэти занимали немалую часть второго этажа: разнообразные чемоданы на колесиках, коробки, саквояжи, обернутые изолентой пакеты – все это грудой валялось у лестницы. – Потом разберу, – неизменно отвечала Акэти на застенчивые замечания Ханако, которая раз за разом спотыкалась об очередную коробку во время первой в своей жизни генеральной уборки. Затеяла она ее, в первую очередь, чтобы сразу показать себя с лучшей стороны (она раздумывала об этом еще до переезда). Однако ее рвение, казалось, не произвело на соседку того впечатления, которое девочка предполагала изначально. Хуже всего было то, что Акэти, по всей видимости, восприняла этот жест как нечто само собой разумеющееся. «Да что она себе позволяет?! Неужели думает, что я буду служанкой? В ее доме может и бывают слуги – вон сколько вещей». Несмотря на сердечные заверения соседки, что та поможет и возьмет на себя весь второй этаж целиком, внимание ее постоянно переключалось на пианино: то она в десятый раз начнет стирать пыль с черных клавиш, то вновь отодвинет крышку и начнет чистить струны и молоточки внутри, тщательно протирая каждый дюйм и каждый уголок любимого инструмента. После этого она садилась и наигрывала какую-нибудь мелодию, проверяя сохранность звука; за это время на инструмент ложился новый слой пыли и все начиналось заново. Оттого на плечи Ханако легла забота об обеих этажах, и она, как старуха-уборщица из старого фильма, приговаривая «ох уж мне эти артисты, эти бездельники…», ползала на карачках и выметала из-под шкафов и тумбочек многолетнюю пыль. Когда же пришло время выбирать кровать, Акэти, не отвлекаясь от игры, сказала:           – Я буду спать на левой           – На левой если смотреть от окна или от лестницы?           – От лестницы.           Ханако не сразу вникла в суть злодейского плана соседки. Много позже она поняла: каждое утро солнце, поднимаясь, будет светить сквозь тончайшие белые занавески прямо ей в заспанное лицо, тогда как сторона Акэти еще полдня будет находится в тени.           В мелких хлопотах прошла большая часть дня. Комнаты в доме окрасились в цвета заката. Повсюду пахло свежестью и влажным деревом.           – Думаю, нам пора на обед, – сказала Ханако, впервые за день разогнув спину, – мы еще успеем? –  Обед? – повторила Акэти. – На обед мы точно не успеем. Столовая в Академии перестает работать в четыре. – А как же столовая другого корпуса?           – А нас туда никто не пустит без пропуска в сам корпус. Эта столовая только для тех, кто там и живет.           – Это… чудовищно! Что же нам есть?!           – Вот интересный факт об академии: занятия у нас будут заканчиваться в полшестого, иногда в шесть. В столовую мы с тобой успевать не будем – ну, если только не прогуляем. – Настроение Акэти как-то уж резко сменилось на недовольное, затем обратно. – Тех, кого селят в отдельных домах, должны сами добыть себе еду, мне тоже не нравится эта традиция, но таковы устои. У меня в вещах была какая-то еда, я брала как раз на такой случай, давай сейчас поищем и чего-нибудь придумаем на обед.           Слово «поищем» в устах Акэти, конечно же, подразумевало, чтобы все нашла сама Ханако.           Из еды в багаже Акэти были только полуфабрикаты, впрочем, надо заметить, не из дешевых. Ханако не была фанаткой такой пищи, лишь изредка они с Сацуки брали что-то подобное, когда сидели допоздна в кафе.           Кухонная утварь не отличалась разнообразием. Ханако встала у допотопной газовой плиты и потянула руку к переключателю конфорки. «Либо сейчас плита вспыхнет, либо дом взлетит на воздух» – подумала она и повернула ручку. Щелчок, второй, третий – вспыхнуло голубое пламя. «Повезло» – выдохнула девочка, и лишь тут поняла, что газ, оказывается, перекрыт не был. Сколько ж он тут пробыл незакрытым? «То есть я действительно могла сейчас погибнуть и убить Акэти?» – еле слышно прошептала Ханако и нервно рассмеялась.           Даже когда в бурлящую воду полетели брикеты толстой лапши и нарезанные овощи, музыка не прекращалась. Ханако всегда чувствовала некоторую оторванность от быта, которую порождало ее увлечение литературой, однако при первой же попытке жить самостоятельно она незаметно для самой себя превратилась в типичную домохозяйку. Ей не хватало только фартука и закрученной в бигуди прически. С одной стороны, девочка почувствовала удовлетворение от факта, что не пропала в незнакомой, объективно опасной для жизни ситуации, однако этого ли она хотела всю жизнь? Такую жизнь она представляла себе идеальной лишь в раннем детстве, когда играла в куклы, в остальное же время ее мысли занимали более возвышенные мечты.           Когда Акэти, подтягиваясь и разминая затекшую спину, спустилась вниз, стол уже был накрыт. Из расставленных по краям мисок поднимался густой белый пар, а в середине стояла тарелка с нарезанным бататом.           Акэти замерла с открытым от удивления ртом.           Ханако стояла у стола, красная от жара.           – Прости, я не нашла мяса, обед… – она выглянула в окно, за которым уже сгущались сумерки, – эм… ужин будет вегетарианским.           Акэти осторожно подошла к столу. Ее тень в желтом свете люстры мрачно легла на скатерть. Она дотронулась до края миски, и, обжегшись, резко одернула ладонь. Ее лицо в ароматной дымке казалось словно покрытым вуалью. Акэти подняла глаза и посмотрела на Ханако.           – Уже много месяцев, – начала она, слегка запинаясь, – я не ела ничего подобного.           Ханако растерялась. Было самонадеянным полагать, что ее утонченная соседка будет довольна простой лапшой без особых изысков. Надо было спросить, прежде чем начинать готовить. Впрочем, Ханако вряд ли смогла бы приготовить что-либо сложнее этого – она была не ахти каким поваром и даже на самое простое блюдо у нее ушло слишком много сил и времени, неоправданно много. Надо было начать учиться готовить раньше! Что же теперь делать? Ханако чувствовала себя в ловушке; в стыде она опустила глаза в пол.           – Как же вкусно пахнет!  – Акэти села за стол.           – Что?           – Говорю же, я уже сто лет не ела нормальной еды. Знаешь – я же гастролирую с молодежным оркестром, и кормят нас в кафе, и это если повезет. А я за всю жизнь так и не научилась готовить. Даже не представляю, что нужно для этого сделать, чтобы пахло так же вкусно. Вроде что-то нарезаю, кидаю в кастрюлю, в сковородку, а по итогу выходит гадость неописуемая. В общем, магия, да и только!           Ханако еле заметно улыбнулась и тоже села за стол.           Сложив руки в благодарственном жесте, Акэти приступила к еде. Ханако услышала еще много восторженных отзывов о ее блюде, прежде чем стол опустел. Ей самой еда показалась пресноватой, а под конец вкус исчез окончательно. «Значит, не доварила; похоже, вся сила этих полуфабрикатов была в запахе».           – Ну, теперь проблемы с желудком мне явно не грозят! – расслабленно протянула Акэти, откинувшись на спинку стула. – Спасибо тебе большое! Было очень вкусно.           Ханако улыбнулась шире прежнего. Хотя и понимала: слова соседки означают, что ей теперь придётся готовить на двоих до самого выпускного.           Ванная комната располагалась на первом этаже, рядом с кухней, и отделялась от нее толстой деревянной стенкой с вполне европейской дверью. Ханако заметила ее во время уборки, тогда эта комната показалась ей вторженцем со второго этажа, ибо ничего японского внутри не было.           Будучи достаточно немалых размеров, ванная делилась на две неравные части: первая, большая половина, была обшита листьями пальм (конечно же искусственными) таким образом, что за ними нельзя было увидеть голую стену. Тут же, слева от двери, находилась раковина с овальным зеркалом в витиеватой виньетке, а напротив – белесый унитаз в свите моющих средств.           Этот уголок тропического рая упирался в кофейного цвета плиточную стену, делившую комнату надвое. Заглянув за шторку с дельфинами в небесно-голубой воде, Ханако ожидаемо увидела молочно-шоколадное пространство душа.           Поток горячей воды принес Ханако некоторое облегчение, но что-то продолжало назойливо беспокоить ее. Стоя в клубах пара, она перебирала в голове все, что случилось за этот бесконечный день. События повторялись, сменялись, смешивались. Ее мозг заполнила мягкость, думать совсем не хотелось. «Я не позвонила Сацуки». Эта последняя осознанная мысль не вызвала в ней особенного оживления. Перекрыв воду, Ханако расслабленно, словно плывя, вышла из ванной, выпуская клубы пара в прихожую, и, поднявшись на второй этаж, завалилась на кровать. Ее телефон лежал на тумбочке у изголовья кровати, но дотянутся до него у девочки не было никаких сил. Удивительно: после целого дня расставания не позвонить лучшей подруге, не поговорить с ней… Ханако не узнавала себя. Однако, подметила девочка, телефон молчал и сам. Значит, Сацуки с ней в одном положении. Возможно так же лежит, и пытается силой мысли дотянутся до трубки. Это метафизическое единство немного воодушевило Ханако.           Мир за окном исчез в ночи. Вблизи их дома практически не было фонарей, а те, что были, светили совсем тускло. Медленно, тяжелой поступью на второй этаж поднялась Акэти, вместо пижамы на ней была повседневная, чуть мешковатая белая майка и спортивные шорты.           – В большом корпусе сейчас весело, – сказала она и рухнула на кровать лицом вниз, – завтра будет облегченный день, учиться особо не надо будет… да никто и не сможет, хе-хе.           Похоже, Ханако в очередной раз ошиблась. Вряд ли Сацуки сейчас вот так просто валяется на кровати. Ханако было уже приготовилась к волне горечи, вполне естественной для человека, которого оставили не у дел, однако ничего такого, на удивление, не последовало.           – Почему ты не пойдешь к остальным? – голос и мысли Ханако словно разделились, она не вполне понимала, зачем спросила это.           – По той же причине, почему и ты не пойдешь, – Акэти приподнялась и посмотрела соседке прямо в глаза, – это не для меня.           Даже после того, как погас свет, Ханако не могла сомкнуть глаз. Первое время она лежала молча, ворочаясь с боку на бок, потом лишь неотрывно уставилась в потолок, ставший различимым для привыкших к темноте глаз. Она лежала в незнакомой кровати, дышала незнакомым воздухом, слышала в голове голос едва знакомой Акэти. На секунду Ханако охватило странное чувство, будто сама ее кожа была ей чужой, и те обыкновенно незаметные ощущения вроде прохлады кровати или легкого колыхания воротника по шее вдруг стали до предела отчетливы. Через мгновение это ощущение исчезло и Ханако стало немного легче. Где-то вдали слышались заводящие песни; глухой рокот басов, казалось, лишь немного не достигал их дома.           – Не можешь уснуть? – слова Акэти показались Ханако оглушительно громкими, она даже дернулась от испуга. Это окончательно избавило ее от налета дремоты.           – Честно говоря, я не так часто спала в… незнакомых местах.           – Что, даже с классом на экскурсии не ездила?           ­– Всего пару раз… и мы никогда не ночевали в отелях, всегда только в автобусе. Выезжали в самую рань и успевали везде побывать за сутки. Если я и спала, то только в автобусе.           – Значит, тут условия похуже, чем на кресле у окна?           – Это место, оно как… ну… новый дом.           – Это и есть новый дом. – Я совсем недавно переезжала… из далекой провинции в большой город… да, точно, ощущения похожие.           – Бессонница – не самый лучший спутник свежих впечатлений. За последние несколько лет я почти не спала дома, всегда либо в отелях, либо в пути, в поезде, в автобусе… бывало, засыпала прямо на диване в комнате отдыха, в залах, где мы выступали. Наверное, это не худший вариант. Дети в китайских деревнях спят на соломе посреди поля, им, наверное, похуже…           – Где ты такое услышала? Никто уже не спит так, даже в Китае. Ты видела их города? Шанхай, Гонконг…           – Я видела по телику. Хе, ты говоришь так, как будто сама оттуда. Между прочим, Гонконг – это ведь не часть Китая. Он английский, вроде как.           – Уже почти десять лет как часть Китая.           – Правда? Так, значит, это был старый фильм…                     Они проболтали еще полчаса. Первой уснула Акэти. Ханако в полудреме, на самой границе сна, продолжала мысленно общаться с соседкой, пока слова окончательно не растворились в тумане чистой фантазии.

***

          Предсказание Акэти сбылось. На залитой утренним солнцем мощенной дорожке, еле перебирая ногами, ковыляла сотня учеников Академии. По пути к учебному корпусу Акэти с нескрываемым злорадством указывала на самых зомбиподобных из них. Первое время всем учащимся предстояло учиться вместе. Уроки проходили в огромном лекционном зале, выстроенном по университетскому типу, с уходящими вверх рядами парт. – Это лучшее время года, – говорила Акэти, – дальше нас распределят по группам и будет уже не так весело. А пока можно отдыхать. Ханако не сразу поняла, что ее подруга имела ввиду. Какое еще веселье может быть на уроках? Но когда она оказалась в самом сердце аудитории, осознание пришло. Собранные в одном месте, сотня с лишним учеников практически моментально создали свою свой маленький мир. Лекционный зал на время первых занятий превратился в государство внутри государства: куда не взгляни – везде кто-то общался, торговался, менялся, влюблялся и ссорился, создавались группы по интересам и банды, возникали из ниоткуда свои главари, свои судьи, свои блюстители тишины и спокойствия; прошло не так много времени, прежде чем первозданный хаос, воцарившийся после долгих каникул, вновь уступил место порядку. Новички, прежде державшиеся в стороне, смешались с остальной сине-серой массой, став неотъемлемой ее частью. На глазах Ханако строился новый мир (хотя чутье ее подсказывало, что основные черты этого мира возникли в шуме минувшей ночи). Весь первый день учебы был посвящен знакомству с преподавателями. Поначалу Ханако старалась следить за выходящими к доске почтенными старичками, однако уже на третьем в очереди (что удивительно – мужчине средних лет, юноше по здешним меркам) она поняла, что напрочь забыла имена остальных и перестала стараться. Вместо этого она стала выискивать среди рядов знакомые лица. Это оказалось нетривиальной задачей – в одинаковых костюмах все смотрелись совершенно одинаково. Все равно, что высматривать в муравейнике двух конкретных муравьев. Наконец, удача. Сацуки сидела на самом верху, почти под потолком. На ее сине-зеленом лице виднелись муки сожаления о вчерашнем, Ханако без лишних усилий могла прочитать в ее мыслях знаменитую дилемму: «Стоит ли удовольствие последствий?». Временами она утыкалась лицом в сгиб локтей и замирала так на несколько минут – в эти моменты Ханако самой становилось дурно. Вслед за сестрой нашелся и Тору. Его спина и сложенные под подбородком руки маячили далеко внизу; в тех краях, это можно было понять сразу, обитали отличники: их головы двигались вслед за преподавателями, некоторые из которых, как на зло, были особенно неусидчивы. Голова Тору была неподвижна. Как он туда попал? Вероятно, выбрал ряд, где еще оставались хоть какие-то места. Звенит звонок, и вся светло-синяя орда устремляется к выходу. –  Ну, на сегодня закончили, – голос Акэти с трудом прорывался сквозь гомон веселой толпы, – пойдем гулять?! Ханако хотела было позвать друзей, перезнакомить всех со всеми, но те уже успели скрыться в людском потоке. «Наверное – не разглядели». Мудреные лабиринты учебных корпусов, что поначалу показались Ханако бесконечными, на деле оказались весьма скромными в своих размерах. По большому счету, здесь было всего около десятка крупных зданий и с полсотни строений поменьше. В самом центре располагалась башня с часами – бывшая администрация, а теперь место для приема важных гостей (а по праздникам еще и общая столовая). Вокруг Часовой Башни треугольником разместились три учебных корпуса. Линия, проведенная от точки сближения углов этих корпусов, делила всю территорию академии на три неравные части (Акэти описывала данную форму как звездообразную, в голове же Ханако ясно появился образ перевернутого значка Мерседеса). На заре существования Академии это деление определяло тип расселения: в двух больших частях жили отдельно мальчики и девочки, в меньшей – северной части, – в свою очередь, проживали преподаватели. Со временем границы расселения стали условными, пока совсем не исчезли к концу восьмидесятых, когда начали селить всех со всеми и повсюду (выходило, что Ханако и Акэти жили в преподавательской части Академии). Большую же часть территории занимали поросшие сорняками и изрезанные тропинками пустыри с редкими строениями неясного назначения: эти глухие коробки из бетона и кирпича можно было бы принять за электроподстанции, однако никаких линий проводов к ним не вело. Акэти без особого интереса рассказывала о шедеврах архитектурной мысли, в стенах которых им предстояло учиться, и постоянно подгоняло Ханако за собой, в сторону лежащих за стенами кампуса холмов. Они проходили мимо удивительной красоты фонтанов (всего в Академии их насчитывалось семь, и четыре из них не работали); мимо теплиц, полнящихся цветами, от благоухания которых, – стоило задержаться рядом лишь на минуту, – начинала кружиться голова; мимо возникших прямо посреди мраморных лужаек огородов с овощами на любой вкус. Наконец они миновали пустую поляну, рассеченную одной единственной грунтовой дорожкой, и взобрались на ближайший из холмов. – Скажи, потрясающий вид, а?! – сказала Акэти, стоя на самой вершине. Ханако поднялась за ней, и через мгновение увидела место, к которому были обращены эти слова. Внизу, среди пасторальных полей расплавленным серебром сияло озеро. Оно покрывало собой почти половину широкой долины меж холмов. То тут, то там мелкими группами купались в лучах солнца деревья; под ними, в прохладе тени, собирались люди. Почему-то этот пейзаж показался Ханако фальшивым, словно задний фон в старых цветных фильмах, нарисованным на огромном холсте. Это странное впечатление продлилось всего лишь миг; возможно, дело было в ленивой неподвижности всех героев этой масштабной сцены, и стоило древесной листве зашуметь в порыве жаркого ветра, как все вернулось на свои места. Акэти начала спускаться к озеру. Ханако последовала за ней и вскоре они вышли к берегу. Внимание девочки сразу же привлек знак: «Плавать запрещено». Он был совсем новым. Акэти подошла к воде вплотную, присела на корточки и опустила руки в поблескивающую водную гладь. Силуэт ее кистей искривился от разошедшихся по воде кружков. Только когда движение стихло, она подняла руки и провела ими по лбу и щекам. – Во всей академии нет места красивей чем это, поверь мне. – Она обернулась к Ханако и увидела, что та совсем не обращает внимания на красоту озера, разглядывая вместо этого предупредительный знак. – Ты уже заметила ошибку? Наверное, это единственный во всей Японии знак, на котором написано именно «плаванье», а не «купание». Если понимать его смысл буквально, то можно подумать, что в этом озере можно только тонуть… поверь мне, это, впрочем, не далеко от правды, знак установили не просто так. Девушки сели у ствола одного дуба. На всей поляне он был один одинокий, и потому ученики уже много лет звали его «Господин Отшельник» (как не трудно догадаться, название это придумали в первые годы эпохи Сёва). – Господин Отшельник? – переспросила Ханако. – У дубов есть особенность. Чем старше он становится, тем больше воды ему нужно для жизни. В целом, наверное, это работает со всеми деревьями какие только есть в мире. И этот конкретный экземпляр, – Акэти постучала по сухой коре, – разросся так сильно, что не оставил другим растениям и шанса. Если приглядишься – увидишь, что и трава здесь мельче, чем в других местах. Не удивлюсь, если его корни доросли до академии за холмом, таким ходом он и нам воды не оставит, хе. – Сколько же ему лет? – Не меньше трехсот, думаю. Может больше. Когда академию только начинали строить, дуб уже стоял, о нем есть отдельный стенд в нашем музее, в здании с часами. Его еще хотели выкорчевать в свое время, ну, во время стройки, а древесину пустили бы в дело. Но жители окрестных деревень взбунтовались против этой затеи, и его оставили на прежнем месте. Уже и деревень тех давно нет, а дуб стоит как стоял. Рассказывая это, Акэти краем глаза заметила, как из сумки Ханако выглянул краешек тетради. Еще утром, когда они только собирались на занятия, она сказала соседке: сегодня с собой ничего не бери – в этом просто не было необходимости. Ханако в тот момент разглядывала свое отражение в зеркале, она в первый раз примеряла форму, и никак не могла понять, нравится она ей или нет, и на вопрос Акэти лишь мяукнула в ответ что-то неопределенное. «Пропустила мимо ушей? Или может… неужели она такая заучка, какой выглядит (вид острых щек и закругленного подбородка соседки с первого взгляда напомнил Акэти лицо типичной отличницы, не хватало только прямоугольных очков), и я была права? Почему же тогда она не достала эту тетрадь на лекции?». Акэти приподнялась на локтях, и теперь могла разглядеть краешек надписи на обложке: «…tic notebook». Ясности это не внесло. Акэти попыталась подобрать подходящее слово, что заканчивалось бы также. Английский не был ее сильной стороной, и единственное, что пришло ей тогда в голову – «acoustic», но смысла в этом было немого. «Очень интересно». Понимая всю подлость своего намерения, она все же не могла устоять перед искушением и подавить свое любопытство. Глядя на спину Ханако, она облизнула губы. Ее кисть приподнялась на пальцах и, подобно пауку, поползла к заветной загадке. Вдруг Ханако поднялась с места – Акэти хотела уже оставить замышленное и остановила руку, вонзив пальцы в землю, – но вместо того, чтобы разоблачить соседку, она не оглядываясь зашагала к воде. Пальцы Акэти зашевелились вновь. Добравшись до тетрадки, они слегка раздвинули страницы у угла, и тогда стройные столбики стихов в кожуре помарок открылись любопытным глазам. «Стихи» – беззвучно прошептали губы девочки. И тут она уловила движение – Ханако дернула плечом, повернулась чуть вспять – ее поворот запечатлелся в памяти соседки в замедленной съемке. Резким движением Акэти оттолкнула дневник вглубь сумки и спрятала руку за шеей, притворившись, что чешет ее. – Впервые вижу такое гладкое и чистое озеро. В местах, откуда я родом, все озера обдуваются ветром и оттого всегда покрыты рябью и постоянно мутные, б-р-р…           – Да, жестяк, – улыбаясь, ответила Акэти, чувствуя, как ей за шиворот падают комья земли. Улочки кампуса Академии, при первой встрече произведшие на Ханако гнетущее впечатление, теперь полнились людьми. Ученики ходили по двое-трое и больше, говорили, читали, писали, звонили, – некоторые (впрочем, теперь уже заметное меньшинство) продолжали праздновать начало семестра. Говорят, первое впечатление – самое важное. Ханако в полной мере поверила в эти слова: вся встреченная ею толпа казалась чуждой этим стенам. Все они гуляли здесь, словно варвары среди римских развалин. Конечно, Ханако понимала, что не встретит здесь совсем уж одичавших учеников, какие попадались ей в прошлой школе. Хотя ни она, ни ее друзья не сдавали никаких вступительных экзаменов, девочка подсознательно понимала – кто попало сюда попасть не сможет. – Смотри, – указала пальцем Акэти, – кажется, тот фонтан работает. И действительно: в глубине небольшой рощицы шумно стрекотали косы бурлящей воды. – Пойдем посмотрим? – Давай в следующий раз, – ответила Ханако, – что-то сил нет. Лимит впечатлений на день для нее был исчерпан. В последнее время он уж очень сильно оскудел. Вероятно, думала девочка, это от ее домоседства. Уже минуя прилегающую к фонтану рощу, Ханако краем глаза заметила в ее глубине знакомый силуэт – неужели, это же Тору! Но в следующее мгновение ракурс сменился, и из-за его плеча показалась девушка – явно не Сацуки. По ее светлой улыбке было понятно, что в этот миг ей было довольно весело. Соединив мысленно эти два факта, Ханако пришла к выводу, что обозналась: этим парнем никак не мог быть Тору. Несколько удивленная, она пошла дальше. Вернувшись к дому, соседки решили обойти его и рассмотреть со всех сторон. На их удивление, позади главного входа располагался ранее не замеченный крохотный садик, огороженный невысоким каменистым заборчиком. От многолетнего невнимания он от и до зарос сорняком, и лишь едва заметные линии бывших дорожек, мощенные утопленным в земле булыжником, напоминали о былой его красоте. Деревом, что так нагло загораживало им весь вид с мезонина, была плакучая ива, – она росла у небольшого пруда с одной стороны и поросшей крапивой канавы с другой. Пруд был мутновато-зеленый; проходя мимо, Акэти спросила соседку, не напоминает ли ей этот пейзаж о доме, Ханако эти слова приняла в штыки, обиделась, и Акэти затем весь вечер просила у нее прощения. Канава уходила на многие десятки метров в стороны, отграничивая домики от гравийной дороги по другую сторону. За дорогой виднелись еще какие-то одно- и двухэтажные деревянные строения, похожие на бараки или амбары. Позади же этих строений, за железными прутьями высокого забора, начинала свое возвышение лесистая гора. Чуть позже, разглядывая чернеющую в ночи громаду неухоженного леса, Ханако спросила Акэти: – А как называется эта гора? – Гора? – повторила Акэти, отхлебывая кофе. – Да черт ее знает. Все ее называют просто горой. Но чаще всего ее никак не называют. Многие учатся и выпускаются, так ее и не увидев. Да и гор тут не мало в округе. Эта просто немного выше остальных. – Странно, что ее еще не освоили, даже деревья не облагородили, как-то она пугающе выглядит. И зачем они построили вокруг нее такой замысловатый забор? – Чтобы к нам волки не бегали. – Серьезно!? – Да откуда ж я знаю… чтобы никто не пропал, не поломался. Ученики и в безопасных местах умудряются получать жуткие травмы, а тут такой лес, там подъем еще крутой безумно, фиг заберешься. – А ты пыталась? – интерес Ханако рос с каждым новым словом. – Конечно, а кто не пытался? Раньше ворота туда были открыты, и зайти мог кто-угодно… эти ворота, кстати, не так уж далеко от нас… ну, и мы целыми группами поднимались. Тропинка там есть, правда очень узкая, и в дождь она превращается в месиво. Деревья такие густые, что темно было даже днем, поэтому мы всегда ходили туда в конце осени, когда растительность вся опадала. Впрочем, до вершины я не добиралась ни разу, там долгий подъем, да и зачем мне это. Кто-то, я слышала, доходил до вершины. Как я понимаю, ничего особенного там нет, даже вида хорошего. Беспонтовая гора. Даже такой разоблачающий ответ не удовлетворил любопытство Ханако. – Значит, теперь туда уже не попасть? – Года два или три назад там кто-то очень неприятно упал, сломал себе все, что можно. С тех пор ворота закрывают на ключ. Забор там – сама видела какой: попробуешь перелезть, насадишься на колья. Акэти села за пианино и положила пальцы на клавиши. Свет одинокой древней лампочки – единственной на этаже – устало моргнул. В наступившей на пару секунд мгле ноты исчезли с листа перед нею, и Акэти различила только текст песни, который обычно проходил мимо ее глаз. «Да, – подумала она, – даже такая заучка, как Ханако, может сочинять… да что это за наказание такое! Почему все в этом мире такие творческие!? Неужели я одна ничего не могу?». Как только вновь загорелся свет, Акэти стукнула по клавишам, но вместо первых нот мелодии, громыхнул сложный дисгармонический аккорд; Ханако, мывшая в этот момент тарелки на первом этаже и попутно звонившая родителям («Да, прости мам, что не позвонила вчера, как-то совсем закружилась… как дела у папы?») дернулась от испуга. Где-то рядом завыли собаки. 

***

          Смех, поклон, прощание. Тору запер за собою дверь. Глубокий вздох. От напряжения застучало в висках. Солнце сверкнуло за окном, в прорези меж облаков, больно защипало глаза.           Комната Тору находилась на третьем, предпоследнем этаже общежития, в двух дверях от края. Изначально все комнаты были сооружены одинаковыми, но под творческим воздействием многих поколений своих жителей каждая из них приобрела свой собственный шарм.           Минутная стрелка прошла полный круг, все было по-прежнему: прямые стены прямоугольной комнаты обклеены постерами музыкальных групп (в хронологической последовательности – от потускневших «The Beatles в Будокане» к глянцевым «BUCK-TICK»). По правую руку: подставка для обуви, немного дальше – кровать; по левую: исколотая, изрезанная ножом дверь в ванную (многочисленные сколы, иногда случайные, соединялись в правом нижнем краю в надпись: «Я убью» без дальнейшей конкретики). Дальше – шкаф, гигант на двух ножках: каждая из ног – отдельный высокий шкафчик для одежды, сверху они соединялись книжной полкой; в прямоугольной прорехе умещается письменный стол и окно. Очень нестандартный, но действенный способ поместить большую часть комнаты в полумрак.           Ванная, размером в треть основной комнаты, умещала в себя изрядно проржавевшую душевую кабину, раковину и туалет. Тору, не отличавшийся высоким ростом, еле-еле умещался там в одиночку.           Уставший, он без сил повалился на кровать. Твердый, как камень, матрас ответил резкой болью в ребрах.           Академия приняла его без лишних объяснений. Его прошлое не играло здесь роли. За день он познакомился с большим количеством людей. С большим, чем за все годы школы. Сперва он ощущал невероятную легкость. «Наконец-то, – думал Тору, – свобода». Когда тебя никто не знает, ты всемогущ. Ты можешь построить себя заново. Словно в детстве, ты чистый лист, только теперь можешь сам решать, куда двигаться, ты вооружен знанием о том, кем хочешь быть и кем можешь быть, если облажаешься.           Эта осмысленность быстро уступила место усталости. Тору долго репетировал, выдумывал свое прошлое в исключительно значимых словах, но слова все чаще начинали его подводить. Самые важные моменты его детства и юности (таких не набралось и десятка) в его рассказах распространились на всю остальную жизнь, которая теперь полнилась приключениями и театральными страстями. Как оказалось, этого было мало. Его воображение было бессильно перед подлинным опытом ярких людей, которых на потоке было немало – им не было необходимости выдумывать что-нибудь интересное, и потому рассказы их звучали куда более захватывающими. Они сразу затмили его. Слава не продлилась достаточно долго, чтобы утолить его жажду в предательстве своего прошлого.           Обмануть судьбу не получилось. Тору чувствовал, как становится прежним собой, тем Хасимото Тору, которого он презирал.           «Надо позвонить сестре».           Стук – хлипкая дверная ручка задрожала от ударов.           Тору вскочил, сделал шаг ко входу.           – Кто там?          – Это Кубо, – послышался с той стороны голос, – ты пойдешь смотреть поединок?           Желая порвать все связи с прошлым собой, Тору соглашался на все, от чего отказался бы раньше. Так он и попал в цепкие лапы жаждущих внимания кендоистов.           – Да, сейчас выйду! – крикнул он в ответ и оглядел себя в зеркале. В этой форме он был похож на куклу, каких было много в их с сестрой детстве. Ожидавший по ту сторону двери Исао Кубо был одет в серое кимоно; был бы Тору чуточку сильнее, не раздумывая вступил бы в их ряды только ради одной их одежды. По крайней мере, тогда не пришлось бы испытывать стыда от обыкновенной формы академии. – Кто сегодня дерется? – спросил Тору с натянутой ироничной улыбкой голливудской звезды. – Состязание всегда открывает командир. Дальше по старшинству. Я… сегодня вряд ли успею, времени в обрез. – Кубо помрачнел. – Почему же не успеешь? – Я в самом конце списка, почему же еще... У входа в спортивный зал они разделились. Тору прошел сквозь главный вход, Кубо – через раздевалку. Людей на трибунах было не так уж много, да и те в большинстве своем не обращали на кланяющихся внизу кендоистов никакого внимания. Тору сел поближе к самой большой группке из собравшихся, после чего принялся искать Кубо. Уже через минуту тот показался из-за двери раздевалки и встал в ряд к остальным. Поклоны обещали продолжаться еще очень долго. – Тебя зовут Тору, я угадала? – послышался над левым ухом шепот. Тору повернул голову и увидел прямо перед собой лицо девочки, с которой говорил в первый день, на линейке. – Угадала… – Тору напряг память, – Идзуми? Легко запомнить. Девочка улыбнулась шире прежнего. Вскоре к лавкам зрительного ряда подошел еще один человек. Осмотрев присутствующих, он тихо уселся в самом верху, где совсем никого не было. – О-о, – почти пропела Идзуми, – это же Сатору, а где он, там и… Она снова угадала: через полминуты из той же двери показалась Масами. Она села рядом со своим напарником. Что-то обсуждая, она то и дело складывала пальцы квадратом и смотрела сквозь него на остальных. – Это наш фотокружок, когда будут фоткать, сиди смирно и улыбайся, завтра мы будем сиять на первой полосе школьной газеты. – Да, круто, – отвечая, Тору вдруг почувствовал знакомую усталость. Руки и ноги его размякли, мысли затуманились и как-то неприятно закололо в сердце. Дыхание его стало тяжелым, а по лбу потекли струйки холодного пота. Наконец начался бой. Треск бьющихся мечей раздавался в голове Тору болезненным хрустом. Даже закрыв глаза, он внутренним взором видел, как разрываются на части кости, хотя ничего такого на арене не происходило. «Что происходит со мной?.. Я схожу с ума?». Тору положил голову на ладони и сквозь раскрытые пальцы следил за сражением. – С тобой все хорошо? – спросила Идзуми. – Выглядишь плохо. – Все нормально, – ответил Тору, медленно поднимая голову. – Может, стоит пойти в медпункт? Я отведу, тут недалеко. Тору посмотрел в ее испуганные глаза – коричневые, как ее туфли; разве этот цвет разрешен? Почему же тогда все носят черную обувь? Неужели она готова проводить меня? Будь это сестра, она сказала бы: иди сам. Нет, не сказала, отвела, сидела бы рядом до конца. Почему так болит голова?! – Тут идти буквально три ми… – Идзуми потянула руку к плечу Тору. – Спасибо, не надо, все хорошо, это того не стоит! – Прервал он ее на полуслове. От былой разбитости на его лице не осталось и следа. Идзуми сомкнула губы и чуть отодвинулась в сторону. – Ну, как скажешь… – в ее голосе слышалась насмешка; только в этот момент Тору понял, что в момент слабости она говорила с ним почти с нежностью матери – а выглядел он как самый настоящий труп. Боль отступила. Тору улыбнулся в ответ заботливым глазам, дотронулся ладонью до своей мокрой шеи. Щелк. Этот момент (почти карикатурный): Идзуми в пол оборота и Тору с ладонью на шее, – оба мило улыбаются друг другу, – попал в стенгазету. – А вообще клуб кендо всегда был очень популярен… Тору и Идзуми покинули душные залы арены и вышли на улицу, навстречу теплому полуденному ветру. –… и я, честно говоря, в шоке, что пришло так мало людей. Бывало, что мест не хватало, ученики скапливались у входа и бунтовали, такое было не раз… Знаешь, ведь клуб кендо, если подумать, единственный из оставшихся спортивных клубов в академии. Ну, я имею ввиду – из нормальных, бадминтон не в счет. Раньше самым популярным был бейсбольный клуб, но его распустили, когда я еще училась в начальных классах. – Ого, ты так долго здесь учишься. – Ага! С самого начала. Нас здесь немного таких, так что тебе крупно повезло нарваться на старожила, – улыбнулась Идзуми. – Даже сам Президент учится здесь меньше меня. Он перевелся к нам, кажется… ой, сейчас так быстро не вспомню, я тебе потом скажу, а то сейчас хоть убей – не помню. – Ничего… не думаю, что это так уж важно. – Не преуменьшай моих заслуг! – Надулась она. – У меня не так уж их и много, чтобы ими пренебрегать. – Прости, не хотел тебя обидеть. Идзуми остановилась на секунду и посмотрела Тору в лицо. Он недоуменно посмотрел на нее в ответ. Спустя пару секунд ее рыскающий взгляд остановился где-то в районе его подбородка, и она без лишних объяснений зашагала дальше. Тору последовал за ней. – Пойдем посмотрим на фонтаны, – сказала Идзуми, не оборачиваясь, – их как раз уже должны были включить. В поисках подходящего фонтана они обошли пол кампуса: как назло, они натыкались только на неработающие. Однако им все-таки повезло. В небольшой хвойной роще, неподалеку от здания администрации, шипел и бурлил самый красивый из всех фонтанов: расположенный меж четырех белых, в римском стиле, арок (таким образом, он словно бы находился в центре колодца или веранды), он производил самое приятное впечатление на своих посетителей. Прямые лучи солнца не достигали этого места, и оттого здесь всегда было в меру прохладно. К тому же, не зря говорят, что наполненный хвойным запахом воздух целебен – Тору сразу почувствовал, как к нему возвращаются потерянные прежде силы. – Ох, это другое дело! – Идзуми опустила руку в пузырящиеся воды. Немного погодя, то же самое проделал и Тору. – Эта роща, – Идзуми села на каменный бортик, – зовется рощей влюбленных. Когда кто-то хочет признаться в своих чувствах, он просит встречи именно здесь. – Неужели? – Да-да… я знаю, как минимум, двенадцать пар, которые когда-то прошли вместе сквозь эти вот самые арки. Днем, конечно, сюда никто не ходит, зато ночью… знаешь, есть много способов тайно сбежать из общежития. Впрочем, это место уже не так популярно, каким когда-то было. Во многом – благодаря мне. – Я бы не стал признаваться в месте, о котором все знают. – Именно! Молодец, додумался. Ну, если вкратце, то это я всем рассказала правду об этом месте. – И зачем же? – Раньше я вела… ну, как вела, – консультировала людей, которые вели колонку в нашей газете обо всех слухах в академии. Почти полстраницы было тогда в нашем распоряжении. Думаешь, откуда я брала материал, а? Именно! Все влюбленные бегут, чтоб скрыться от посторонних глаз, хотят сохранить свои чувства в тайне, прибегают сюда, а тут их уже поджидаю я. – Это как-то… подло. – Что?! Какая тут подлость? Любовь прекрасна, а все прекрасное должно быть открыто каждому. – Не думаю, что эту фразу можно отнести к личной жизни. Особенно такому… тонкому вопросу. – Можно и нужно. К тому же, эта колонка была суперпопулярна, пока ее не закрыли. – Даже не понимаю, почему такое могло случиться… – ответил Тору, – то есть, про себя я в газете уже ничего не прочитаю? – Пока что. Никогда не говори никогда. В конце концов, рано или поздно наступят времена попроще. Намочив в фонтане руки, Тору умылся; пахнущая хлоркой вода растеклась по его лбу и бровям вниз – к глазам. Тору попробовал моргнуть… Вот черт! Глаза защипало. – … а вели колонку две девушки, – не обращая внимания на страдания Тору продолжила Идзуми свой бесконечный рассказ, – звали их… кажется… не, совсем не помню… представь себе – забыла напрочь… Тору протер горящие глаза рукавом, отчего на нем остались две параллельные линии, которые вскоре слились в одно большое мокрое пятно. Глаза его раскраснелись, и мир стал размытым: зеленое, белое, зеленое, красное, зеленое… синее – что-то двигалось на самом краю тумана. Тору растер глаза сильнее. Мир чутка прояснился. В этом костюме ее совсем не узнаешь, но эта причёска и походка… это же Ханако! Рядом с ней шла еще одна девочка, незнакомая ему. –… я думаю, ты уже понял, какая у меня дырявая память… ей, что это? – Идзуми дернула Тору за плечо, он обернулся. – Ужас! Твои глаза! Схватив за руку своего горемычного собеседника, Идзуми повела его в медпункт. – Это пустяки, не стоит того, – повторял ту же мантру Тору, растирая глаза еще сильнее. Но хватка Идзуми не ослабевала, и вскоре дорога, по которой уходила в даль Ханако, совсем исчезла в нарастающей пелене, которой для травмированных глаз Тору стал солнечный свет. Наступил вечер. Тору лежал в своей кровати и слушал, как с каждым движением, даже малейшим, хрустят его позвонки. Наконец он встал, прошелся по комнате, включил и выключил в ванной свет. Раньше он не видел таких лампочек: на несколько секунд ванная комната осветилась необычным темно-синем светом, похожим на свечение ультрафиолета. «Надо позвонить сестре!» – эта мысль неоднократно возникала в его голове на протяжении всего минувшего долгого дня. Медсестра капает в его глаза прозрачные капли. В обновленном, проясненном мире он прощается с Идзуми, и та уходит на четвертый этаж. Откуда только он взял силы на этот день? Откуда взял все это мужество? Неужели, все это всегда было с ним, стоило лишь начать действовать… так даже хуже. Вероятно, ему бы больше пришлись по душе долгие поездки по стране, сложные маршруты по горным тропам, заснеженные вершины, большие города и дорогие рестораны. Так чаще всего представляет взрослую жизнь впечатлительный ребенок. В этих фантазиях всегда была одна общая черта – где бы он не оказался, он был один или в окружении незнакомых людей, похожих на манекены. Жизнь, наполненная неловким общением и болью, стыдом и притворством – иначе говоря – настоящая жизнь, доставила ему мало удовольствия. Тору попытался вздохнуть полной грудью, но тут же закашлялся от летавшей тут и там пыли. «Надо бы убраться здесь, как только позвоню сестре». Подняв со стола телефон, он набрал знакомый номер. Гудков не послышалось. Линия была занята.

***

– Слушай, ты не представляешь, с кем меня поселили! – в голосе Сацуки слышалась веселость, необычайная даже для нее; можно было подумать, что она пьяна. – И с кем же? – спросила Ханако, раскинувшись на кровати. – В общем, в этом корпусе… кстати, я ведь даже не знаю, куда тебя заселили! Не видела тебя в столовой на ужине, ты куда вообще пропала? – Долгая история… – Разве мы спешим? – Ну-у, если вкратце – то я теперь живу в своем доме… почти в своем, – выдала Ханако с комичной хвастливостью. Сацуки звонко рассмеялась. – Ах, так это тебя заселили в тот особняк с привидениями? Ха-ха-ха. Мне о нем много рассказывали, но я не думала – честно-честно – что в него заселили именно тебя, ха-ха-ха… Сацуки заливалась смехом так долго, что Ханако почувствовала себя неловко. – … Ну и как тебе там? Не сильно страшно? – Сацуки наконец успокоилась. – На самом деле тут вполне уютно. Даже тараканов нет. Только пауки. – Ха-ха! Так, погоди, я отвлеклась. В нашем корпусе – не знаю, как уж там у вас – селят по двое-трое в одну комнату и, о-о-о, ты просто не поверишь, с какими дурочками меня заселили, ха-ха, просто нет слов! Эти двое болтают без умолку. Обо всем подряд. И обо всех подряд. Притом говорят такое… – судя по притихшей музыке на фоне, Сацуки вышла из своей комнаты в более тихое место. – Ох, я поражаюсь, какими мы были целомудренными все эти годы… Удивительно, как по-разному приняла подруг Академия. Если подумать, она не дала им и шанса начать жизнь иначе, чем они жили до перевода. Все получили то, что уже имели, только в двойном размере. Эти мимолетные размышления наводили Ханако на идею о предопределенности судьбы. Улыбка сползла с ее губ. – … Ты бы видела, как они одеваются. Так никто не ходил даже в Йокогаме! Все цветастое, такое броское, такое… – Сацуки слово в слово передала образ Тех Самых – да, Ханако поняла это сразу. – Ну, и насколько я понимаю, плевать они хотели на форму академии, ходят как хотят. Говорят, через пару недель все будут ходить точно так же, сейчас на это никто не обращает внимания. – Кстати, как там Тору? – А, – зевнула Сацуки, – брат потерялся, также, как и ты. Он, вроде, на этаж выше живет, но я его пока не навещала, если увижу завтра на завтраке, передам от тебя привет.           – У вас там и завтраки есть?..           – М-да, – протянула Сацуки, – как вы вообще там выживаете?           – Ну, ладно! – подвела черту Ханако; ей совсем не хотелось докучать подруге. – Завтра все равно увидимся на уроках, договорим. Я просто не представляю, где здесь можно пополнить счет на телефоне.           – Да… давай, до завтра! – дежурная фраза прервала звонок. Подруги давно так не болтали.           Сацуки захлопнула телефон и спрятала его в карман. Оправившись, она вышла из душевой, в которой пряталась на время звонка – к остальным, в сверкающую светомузыкой комнату. Здесь, по сравнению с коморкой Тору, было необычайно просторно: второй этаж в целом отличался своими масштабами; комнат здесь, понятное дело, насчитывалось поменьше, однако в одной такой могло одновременно проживать несчетное количество людей. Сацуки даже слышала историю, как однажды в одну похожую подселили почти весь четвертый этаж (около тридцати человек!) – и все уместились, хоть и с понятным трудом. Обе ее соседки сидели на кровати и играли в карты. Сацуки подошла к прикроватной тумбе и посмотрелась в зеркало на ней – не считая мешков под глазами, выглядела она вполне ничего. Краем уха девочка старалась понять, кто ведет в игре, но с каждым услышанным словом все сильнее запутывалась в ее ходе и правилах. – Ну, а теперь попробуем так! – Вот бли-ин, и как мне ответить? – Ну ты мозг-то включи! – Хм, а если так? – Ух ты, неплохо… но ты поступила недальновидно, вот так, на тебе! – Да ну хватит, откуда у тебя она? – Ха-ха, ну а что ты хотела, защита семь! – Семь, я больше пяти никогда в жизни не видела, а тут семь… «Это мало похоже на обычные карты, играют они явно не в ханафуду». – Говоришь, никогда не видела? Тогда держи это! – Атака одиннадцать?! Погоди, она же маркером нарисована… Шулершу звали Киоко Сакаи, и в момент своего триумфа она раскраснелась от смеха. Ее жертвой и, по совместительству – лучшей с детства подругой, была Мэй Игараси. – Ну хватит тебе, – жалобно промычала Мэй, глядя на катающуюся по кровати подругу, – обманула, так еще и радуется. Часы пропикали девять вечера – в это время выход за пределы общежития запрещался под угрозой наказания. Записка об этом висела у самого входа в корпус, после чего дублировалась у лестниц на каждом из этажей и в каждой душевой над раковиной. Сацуки была, слабо говоря, озадачена таким правилом – такое раннее время нельзя было назвать даже детским, но Киоко сразу объяснила соседке, что наказывается только неудачный побег и посоветовала просто не попадаться. – Ну, может еще партеечку? – спросила у подруги Киоко. – Я с тобой больше не играю, – обида Мэй отразилась на ее лице уж слишком трагично; невинную шутку она приняла близко к сердцу. Смотря на них, Сацуки не могла отделаться от мысли, что перед ней сидели их с Ханако копии. Пожалуй, выросли б они в Токио – никто не заметил разницы. Похоже, притяжение противоположностей характерно для всех людей в этом мире. Сацуки даже могла предположить, как именно произошло это знакомство (и была, в сущности, не так уж далека от правды). Что еще удивительней – такая ранимая Мэй была почти на год старше Киоко (если быть точным – на восемь месяцев). И вот уже как месяц с небольшим она была совершеннолетней. Мало того – с водительскими правами и своей машиной. – Ну, не хочешь – как хочешь! – Киоко спрыгнула с кровати (к слову – с кровати Мэй) и направилась к шкафу. Обогнув стеклянный столик в центре комнаты, она добралась до полураскрытых дверц, вынула из-за них вешалку с зеленой пижамой и ушла переодеваться в душевую. Сацуки была рада, что предусмотрительно захватила с собой из дому по максимуму одежды, и ей теперь не приходилось краснеть за скудность своей части гардероба; пусть он и был несколько блекловат, зато не менее обширен, чем гардероб столичных модниц. Мэй устало повалилась на живот; повернув голову к соседке, она произнесла: – Привыкай, теперь тебе тоже жить с ней. Сацуки засмеялась. – Что же тут такого страшного, что надо привыкать, – ответила она. – И ты туда же, – Мэй уткнулась лицом в подушку. Переодетая Киоко, потягиваясь, дошла до самой кровати и, развернувшись в прыжке, приземлилась на нее. Раздался такой громкий лязг, что Мэй вскочила с криком: – Ты что!!! – А? – Не делай так! А если бы кровать провалилась?! – Ох, до этого еще очень далеко, – Киоко обхватила руками талию и засмеялась. Ее кровать находилась в левой от входа части комнаты, у стены; кровать Сацуки – в правой, кровать же Мэй разделяла их. У каждой кровати стояло по тумбочке, над каждой тумбочкой было по зеркалу, над зеркалом – по окну. Все это напоминало Сацуки скорее интерьер какого-то отеля, чем общежития, хотя, – понимала она, – все это были лишь стереотипы в ее голове. Ей здесь нравилось, а на большее Сацуки и не покушалась. – Так куда, говоришь, заселили твою подругу? – спросила Киоко, параллельно набирая на телефоне СМСку. – Говорит, у нее теперь свой собственный дом, – с усмешкой ответила Сацуки. – У-у-у, – завыли ее соседки в унисон. – Не повезло ей. Твоя подруга рано повзрослеет, – Киоко оторвалась от телефона и поправила подушку. – Я знаю, что не повезло, – Сацуки произнесла это почти шепотом, ей было очень жаль Ханако, она не заслуживала той ситуации, в которую попала. – Она там одна? – поинтересовалась Мэй. – Не, с ней заселили еще кого-то. – Неужели, парня? – Ха, да нет, девушку. Пианистку. – Митико? – попыталась угадать Мэй. – Нет… – А, Морико! Неплохая девочка, очень хорошо играет, – попытала счастье Киоко, – с ней она не заскучает. – Нет… – Снова нет? – Начинается на А… Акэти. – Что?! – подорвались с места они обе и снова завыли: о-о-о! – Что-то не так? – испугалась Сацуки. – Акэти? Акэти Симидзу, ты не шутишь? – Киоко уставилась на Сацуки, ее не отлипающий пристальный взгляд пугал еще сильнее. – Да, это точно она. Ханако не стала бы врать мне… Ну скажите, что с ней не так, я уже с ума схожу! – Ну, Акэти, как бы это сказать… – Акэти – птица высокого полета, – продолжила мысль подруги Мэй. – И… что это значит? – от этих объяснений Сацуки не стало легче. – Понимаешь, – Киоко говорила, обхватив крест-накрест руками плечи, – все мы здесь – простые люди. Таких в академии большинство. Многие, по правде сказать, бывают даже хуже этого. Но есть в академии также и иная… порода людей. Их очень немного, не все их имена на слуху, но скоро ты поймешь, что учиться в академии и не нарваться хотя бы на одну такую… звезду – просто нереально. Твоя подруга, вот, уже нарвалась. – Ну, этот ведь круто, разве нет? – Понимаешь, у нас здесь весьма… своеобразное отношение к таким «звездам», – говоря слово «звездам», Киоко показала пальцами кавычки, – так что я даже не знаю, поможет это или помешает твоей подруге. У Акэти такая репутация, знаешь… – Никогда не знаешь, что от ее ожидать, – дополнила Мэй, – она странная. То не говорит ни с кем неделями, то вдруг сходится со всеми подряд; то сидит на уроках тише воды, ниже травы, то ругается с учителями. «Маньячка!» – При этом она очень талантлива, это нельзя отрицать. Играет на больших концертах, зарабатывает, наверное, тоже не мало. Только очень сильно комплексует, что не может сама писать музыку. – А это о-очень странно, – Мэй подняла подушку и теперь сидела с ней в обнимку, – я очень много раз видела, как пианисты сочиняют на ходу, просто сидят, играют-играют, и бац! Говорят: смотрите, как могу, и играют что-то совершенно новое… – Акэти раньше скрывала это, играла что-то малоизвестное из музыки других музыкантов и выдавала за свое. Однажды обман раскрыли и теперь все наши пианисты относятся к ней… не очень положительно. Только это секрет, если встретишь ее – не говори все, что я тебе сказала, хорошо? – Зато она дружит с Президентом! – Да, именно поэтому ей и не надо ничего говорить, – подмигнула Киоко в ответ на слова подруги. – Ясно… – Сацуки не знала, что и думать. С одной стороны, ей казалось, что общение с такой неординарной личностью только пойдет подруге на пользу. С другой – казалось явной необходимость подругу спасать, и как можно скорее. В любом случае было понятно – нужно обождать. Когда-то давно Харука сказала ей: «Поспешные действия разрушают даже самый блестящий план». Причин не верить ей у Сацуки не было. Следующий день встретил учеников Академии тем же жарким солнечным светом, каким встречал все дни до этого. Если важность первого дня неоспорима, важность дня второго дискуссионна (воспринимать его можно как неотделимую часть первого), то третий день обычно выпадает не то, что из повествования – а из воспоминаний в целом. В сущности, это первый в длинной очереди пустой день. В сериалах серии с похожим наполнением называются филлерными. Как оно обычно и бывает – именно в такие пустые дни человек чувствует себя счастливей всего. Сацуки не была исключением. В компании новых подруг она была как рыба в воде. Когда они шли втроем по залитой солнцем аллее, никто из многих их попутчиков не выражал и доли изумления от такой дружбы – так органично и естественно они смотрелись вместе. Сацуки нравилось ловить на себе взгляды менее заметных девчачьих глаз и групп. Такого почти не происходило в ее прошлой жизни в Гифу; теперь она получила то, о чем мечтала. Они зашли в прохладную галерею у входа, где на стенах в полутени висели газеты. – Они еще не вернули раздел со слухами? – спросила Киоко. – Похоже, что нет, – Мэй внимательно рассматривала все написанное; похоже, здесь не было ничего, что заинтересовало бы девочек, – как-то тут все скучно. Сацуки просмотрела газеты наискось. Среди однотипных заметок типа: «Приглашаем всех принять участие в театральной постановке – жемчужине Фестиваля Культуры», «Ищутся смельчаки в клуб кендо» и «Голосуйте за состав Совета Обучающихся!» ей попалась одна примечательная. По началу она не поняла, что увидела. «На прошедших соревнованиях по кендо победу одержал…» ничего себе, да это же Тору! С кем это он? С девушкой?! Удивлению Сацуки не было предела. – Интересуешься спортом? – Киоко подобралась из-за плеча. – Похоже, тут теперь все только о кендо… о, это же Идзуми! Сто лет ее не видела, мы с начальной школы дружили. С кем это она? Когда начинаешь знакомиться с людьми, границы мира резко сужаются. Новые знакомства так или иначе замыкаются на старые, а друзья детства раскрываются с совершенно новых сторон. Когда по пути на учебу Ханако рассказывала о Харуке, Акэти, поначалу просто кивавшая на все исполненные болью слова соседки, вдруг сказала: – А, ты о Харуке Аоки, не правда ли? Я ее знала. Наши родители долгое время жили по соседству, в Токио. Ханако остолбенела. – Ты чего? Ханако видела родителей старой подруги лишь несколько раз. Они были в разводе, и отец, насколько она помнила, действительно жил в Токио. Харука с матерью приезжали к нему ненадолго во время летних каникул. Неужели… – Да-а, а ведь еще говорят, что мир огромен. Признаюсь – я сама немало удивлена. Похоже, есть нити, которые так или иначе соединяют всех людей на свете. – Когда ты видела ее в последний раз? – вопрос Ханако прозвучал с небывалой серьезностью, как при допросе. – Ну, скажу сразу: не так уж и много я с ней общалась и в лучшие времена. Так, пересекались пару раз во дворе, еще несколько раз они приходили к нам в гости. Я постоянно была занята практикой. Наверное, мы не перекинулись и десятком слов за все эти годы. Она, как и я, приезжала в Токио только на лето. У нас было не так много общих тем для разговоров… Она конечно подло с тобой поступила, когда исчезла не предупредив. Я бы никогда не сказала, что она способна на такое – вроде тихая, милая девочка. Видимо, правду говорят: в тихом омуте… – Ты не поверишь – говоришь все слово в слово, как одна моя подруга. С губ Акэти сорвался смешок. Солнечный свет блеснул в ее глазах, порыв ветра растрепал волосы девушек. Тут телефон в руках Акэти задрожал, после двух волн вибрации зазвучала музыка. Ханако с первых нот уловила, что это было что-то из Баха, только в современном электронном исполнении. Акэти большим пальцем отодвинула экран телефона, освобождая клавиатуру, и нажала на кнопку приема звонка. – Ух ты, у тебя слайдер? – по инерции спросила Ханако, но Акэти не ответила ей. «Да, я слушаю!.. Да...» – улыбка исчезла с лица Акэти. Она закрыла динамики рукой и отвернулась к деревьям. «Неужели? Уже сегодня? Ты уверен?». Ханако понимала, что подслушивать чужой телефонный разговор не очень-то красиво, и даже показательно отвернулась к цветущим по другую сторону аллеи кустарникам, однако вместе с тем напрягла слух. Было очень шумно, и многие фразы соседки ей приходилось достраивать в своем воображении. «Я попро[бую]… [уже] идем… я не [могу] тебе сейчас это сказать». К ним подошла толпа младшеклассников. Расслышать хоть что-то стало совершенно невозможно. Впрочем, вскоре Акэти прервала звонок и вернулась к Ханако. Ее улыбка уже не была такой яркой, как минутой ранее. Ханако сердцем почувствовала ее фальшивость (фальшивость не в силу неприязни, но в силу скрываемой тревоги).  – Все хорошо? – Да! – как-то резко ответила Акэти. – Не беспокойся, просто я совсем забыла тебе сказать об этом раньше: в общем, нам сегодня надо будет выбрать направление обучения. – Уже сегодня? Но мы ведь даже не начали учиться, по большому счету… – Тут такое дело… – Акэти отвела глаза влево, – понимаешь, я уже несколько лет учусь у одних и тех же учителей, и не хотела бы переходить к другим. Ты права – по плану направления мы будем выбирать еще не скоро, но мое направление – его, если хочешь, можно назвать гуманитарным – было всегда малочисленным и… довольно закрытым. Поэтому было бы очень здорово, если б ты сейчас пошла и записалась туда вместе со мной, вне очереди. Тогда мы точно попадем на один поток. Ханако была тронута. Она не ожидала такой привязанности от человека, с которым была знакома лишь несколько дней. С другой стороны, что значит «можно назвать гуманитарным?». В Ханако вселилось предчувствие, что направление это было чем-то вроде прикрытия для способных учеников, чтобы они могли без проблем заниматься своими делами: девочка слышала, что нечто подобное существует во многих университетах на старших курсах. Если такое есть там, почему бы ему не быть и здесь? Если для Акэти в этом не будет ничего страшного, то для Ханако это – конец! – А что за направление такое? – наконец спросила она, когда они уже зашли в учебный корпус. – Ну, гуманитарное, – повторила Акэти. – Просто так и зовется? – Не совсем, там длинное название. Но ты скоро сама все увидишь, я тебе покажу. Миновала лекция, за ней вторая. К своему сожалению, Ханако и сегодня не смогла подсесть поближе к Сацуки. Однако они, по крайней мере – переглянулись. Сацуки снова села у самого верха, совсем рядом с теми двумя девушками. Они помахали друг дружке и отвлеклись на свои дела, однако время от времени Ханако замечала, как ее старая подруга пристально вглядывается в затылок Акэти. Когда же Акэти обращалась к ней с какими-нибудь словами, взгляд Сацуки и вовсе приобретал пугающее, хищническое выражение.  По окончании второй лекции они с Акэти вышли из зала и направились в противоположный конец здания. Пройдя всего несколько поворотов, Ханако с удивлением заметила, что вокруг напрочь исчезли люди, и из звуков осталось только эхо их шагов. Вот они оказались перед нужной дверью. На золоченной табличке поблескивала надпись: «Учебный отдел. Старшие классы». – Нам сюда, – сказала Акэти и постучалась в толстую дубовую дверь, – вроде успели раньше остальных. За дверью оказалось очень просторное и светлое помещение. Вдоль всех стен расставлены были шкафы, от и до заполненные папками с документацией. У дальней стены, перед занавешенным гигантским окном, стоял стол из красного дерева, за которым в настоящий момент сидел старичок в старомодном пиджаке поверх застегнутой на все пуговицы рубашки и что-то активно писал. – Извините, можно? – спросила Акэти. – Конечно, проходите, садитесь – неожиданно глубоким басом ответил старик. Стул в кабинете был всего один, и Ханако уступила его соседке – ей предстояло говорить больше всего. – Мы бы хотели написать заявление на выбор направления обучения. – Так скоро? Впрочем, вашему, Симидзу-сан, решению я не удивлен ни капли, а вот зачем вы привели сюда новенькую – не знаю. Неужели она тоже уже определилась, за шесть-то лекций? – Старичок перевел взгляд с Акэти на Ханако, его глаза, смотревшие поверх очков, казались удивительно маленькими. – Вы уверены, что готовы сделать выбор? Что из учебного курса вам понравилось больше всего? Ханако покраснела от стыда. Она не знала, что ответить и лишь сильнее сжала ручку портфеля. – Нагасима-сенсей, – перебила его Акэти, – я уже все Ханако объяснила, наше решение окончательное. Старик снова посмотрел на девочку в углу, она согласно кивнула в ответ несколько раз. – К тому-же… – Акэти резким движением приблизилась к его уху и что-то прошептала, – думаю, Вы должны нас понять. Нагасима-сенсей изменился в лице (да что-же с ними всеми такое, думала Ханако), снял очки, протер двумя пальцами глаза, после чего сказал: – Да… да, конечно, это разумное решение… я сейчас вынесу вам двоим бланки. Он поднялся с места и вышел к двери сбоку кабинета. За ней оказалось еще одно помещение, поменьше и поскромнее: лишь простенький стол да пара железных шкафов (похоже, это было что-то вроде архива). За столом сидела женщина, в которой Ханако не сразу узнала старшую преподавательницу, что выступала перед ними в первый день. Она корпела над какими-то бумагами и казалось с такой перспективы еще лет на сто старше. Совсем скоро старичок вышел обратно и вынес две маленькие стопки бумаг, скрепленных скрепками. Взяв в руки одну из копий, Ханако принялась читать. На листах были досконально расписаны учебные программы всех направлений, имена и фамилии преподавателей, количество учебных часов по всем дисциплинам и многое другое, на что девочка обращала меньше внимания. – Пролистай сразу до направления четыре-точка-четыре, – прошептала ей Акэти. Она уже проставила все необходимы галочки и подписи, и положила бумаги обратно на стол. Направление первое: Математика (пока все понятно); Направление второе: Биология и медицина (ничего себе, как много у них занятий!); Направление третье: Физика и инженерия (странно, почему они не совместили ее с первым направлением, – Ханако перевернула страницу и поняла, почему: два последующих листа были усеяны названиями учебных программ и занятий – им не позавидуешь); Наконец, Четвертое направление: Гуманитарные исследования. Далее подразделы: 1. Филология и лингвистика; 2. История и археология; 3. Углубленный курс иностранных языков (далее шел список из десятка с небольшим доступных к изучению языков; сильнее всего Ханако поразило наличие в их числе японского); 4. Культура и культурологические исследования (это и есть то самое длинное название, которое Акэти не могла запомнить? Чего же здесь сложного? Впрочем, ладно, похоже – это то, что мне надо. Хотя, я бы скорее выбрала филологию, но раз надо сюда…) Ханако поставила крестик в рамке напротив четвертого пункта. Ради интереса прочитала еще пару направлений. 5. Теория японского и международного права; 6. Музыка и музыковедение (почему Акэти не выбрала это направление?! Что ей может быть ближе этого? Неужели она и правда шла туда, где проще?). По спине Ханако прошелся холодок. Дрожащими руками она поднесла листы старику. В короткие мгновения пути она, не прекращая, думала: «Есть еще время все исправить, пойти на филологию, это ведь логично!». Но в итоге так и не изменила своему (своему ли?) решению. – Спасибо, – поклонился Нагасима-сенсей и снова направился к архиву, – вы можете быть свободны. – Вот и все, – улыбнулась Акэти, когда они уже возвращались к лекционному залу, – не так все трудно, не правда ли? Ханако была мрачна. Она чувствовала, что пересекла черту, за которой нет возврата. В последние месяцы она испытывала это чувство не раз, однако именно теперь оно было как никогда глубоко. Пожалуй, даже переехав в другой город, она так сильно не перестраивала свою судьбу, как сейчас, когда просто нарисовала две перекрестные линии на листе бумаги. – Почему, – наконец подала голос Ханако, – ты выбрала именно это направление? – Ну, я же уже говорила: не хотела менять преподавателей. – И что там за преподаватели? – Хе-хе, ты скоро все узнаешь и увидишь. Поверь мне, таких крутых учителей ты не видела никогда в жизни! Наверное, таких даже в университетах нет. От них будет тяжело отвыкнуть… я очень хочу посмотреть на твое состояние, когда ты выйдешь с первого занятия. «Какие-то сектанты. Куда я попала?». Незаметно прошли еще две лекции. Учебный день двигался к завершению. Уже на выходе Ханако хотела познакомить Акэти с остальными друзьями, но та неожиданно куда-то испарилась под предлогом очередного звонка. Впрочем, даже так, увидев впервые за долгое время таких родных Сацуки и Тору, она была вне себя от радости – с разбега налетела на них двоих с объятиями, чуть было на повалила обоих на пол. – Ух, осторожней, – смеясь, говорила Сацуки, – чуть ноги не переломала, ха-ха. – Давно не виделись, – добавил с улыбкой Тору. – Прикинь, – Сацуки обхватила обоих за плечи и повела навстречу выходу, – мой братец неожиданно нашел себе девушку! – А, так это все-таки ты был? Я шла и даже не узнала тебя, у того фонтана. Так и знала, что это ты. Тору покраснел. – Что-о?! Ты видела его с ней, и не сказала мне! – Говорю же, мне тогда подумалось, что я обозналась. – Да ну хватит вам, – прервал их Тору, – я же уже сто раз сказал, что ничего такого не было, мы просто болтали. – Да-да, – сестра жестом закрыла ему рот, – знаю-знаю, все так говорят. Поверь мне, слышала я эти слова, и не раз, – говоря это, Сацуки перевела взгляд на подругу. Ханако ударила ее кулаком по плечу, вполсилы. Сацуки рассмеялась в ответ. Янтарное вечерние солнце окрасило их лица. Ханако почувствовала на языке вкус меда. В один момент все их проблемы свелись к привычным: учебе и чьим-то отношениям (Ханако на свое удивление почувствовала, как это легко и весело – говорить о чьих-то любовных историях; когда в свое время говорили о ней самой, она только обижалась, теперь же поняла, что это по-настоящему того стоит). Мир становится проще, когда тебя волнует не так много вещей, особенно если эти вещи: типично подростковые проблемы, которые скорее раскрашивают жизнь, делают ее ярче. Такой, наверное, и должна быть жизнь в эти годы. Окинув внутренним взором свое прошлое, которое казалось Ханако обреченным, она вдруг поняла, что все это время жила вполне нормальную, иногда даже веселую жизнь. Прожектор памяти устремлялся от одного вспоминания к другому, и везде находил что-то стоящее и дорогое сердцу, даже если это было какой-то незначительной мелочью. Страшно понимать такое под самый конец подростковых лет. Однако впереди было еще несколько месяцев учебы, а потом – несколько университетских лет. Нельзя потратить это время зря. Если академия на что и годится, так это на создание хороших воспоминаний. Если то, что говорят о ее репутации правда, то и с поступлением проблем быть не должно, даже если весь остаток года нужно будет бить в баклуши вместо учебы. В таком ракурсе жизнь Ханако расцветала необычайно ярко, в третий раз за три минувших дня. Милые диалоги старых друзей прервала сирена. «Внимание! – доносилось из мегафонов. – Учебная тревога! Всем пройти к своим общежитиям! Внимание! Учебная…» – А это что еще такое? – Сацуки с недовольством глядела вслед начавшей спешить толпы. – Скорее! Скорее! – кричали подгоняющие их парни с повязками дежурных на рукавах. – Наверное, я должна вернуться к своему дому с привидениями, – улыбнулась Ханако. – Да ну, пойдем с нами, никто и не заметит, кто там кого будет считать и искать? – Сацуки не отпускала ее рук. – Если начнут, мы тебя спрячем, у нас полно места. В крайнем случае, запрячем тебя в комнату Тору, туда никто никогда не зайдет даже под угрозой смерти. – Нет, могут быть проблемы… я пойду, потом еще увидимся, – Ханако оторвала от себя руку подруги и распрощавшись, убежала. – Все же Ханако не сильно изменилась за эти дни, – сказала Сацуки брату, – в отличие от тебя! Как ты мог скрывать такое от сестры?! – она потрепала его по волосам и, положив руку ему на плечо, поплелась к корпусу общежития. У самого входа в дом Ханако увидела Акэти; она стояла рядом с дежурным и что-то ему диктовала, тот с вниманием все записывал в журнал. – Я не опоздала? – запыхавшись, спросила Ханако. – Совсем немного, я как раз уже расписалась за тебя, – мотнула головой соседка, – кстати, посмотри, это теперь твоя новая подпись. В журнале, рядом с витиеватой подписью напротив имени Акэти, чернел простенький крестик. – Я видела, такой ты поставить точно в силах, – улыбнулась она. «За что!!!». Подпись Ханако не обладала какой-то необычайной красотой, но была явно сложнее простого крестика. Дежурный закрыл журнал и, поклонившись, ушел. – Но почему именно крестик?! – немного погодя, выясняла в сердцах Ханако. – Этот парень спешил, давил на меня, – разводила руками Акэти по пути к пианино, – чуть ли не кричал, чтобы я дозвонилась до тебя. Все они какие-то чокнутые… Ханако тяжело вздохнула, ей совсем не хотелось ругаться с соседкой.           – Моя подпись, – устало продолжила она, – это моя фамилия, написанная по-английски большими печатными буквами.           – А я не знаю английского, – ответила Акэти и глуповато улыбнулась, показав при этом пальцами знак мира.                     Их третий самостоятельный ужин… не случился. Еды в запасах Акэти не осталось, и питаться им двоим пришлось лишь одними надеждами на завтрашний день:           – Не горячись ты так, все равно завтра выходной. В час дня нас отпустят за пределы академии, и можно будет добраться до города, там походим по магазинам. Так что переживать не за что.           Безразличие Акэти выбешивало Ханако, однако прямо свои чувства она высказывать боялась.           – Значит, сегодня мы на диете? – сказала Ханако в пустоту, доставая из сумки дневник.           – Агась. Ханако повалилась на кровать. Минут пять она сидела, смотря пустым взглядом на белые листы. Затем она листнула пару страниц и перечитала свои старые стихи; они показались ей чужими, Ханако была поражена, что когда-то могла писать такие красивые строки. В голову совсем ничего не шло. Возможно дело в музыке? Девочка спустилась вниз, на кухню – тот же эффект; закрылась в ванной, все то же самое; наконец, она вышла на улицу и села под ивой. Затхлая вонь водоема ударила ей в нос, и показалась на удивление приятной, даже ностальгической. Вся надежда была на свет заката, что с минуты на минуту должен был пройти сквозь ивовые листья, это самый простой, самый распространенный образ. Ханако неоднократно слышала, что описать этот свет в стихах – значит сжульничать в стихосложении, ибо сильнее этого образа людские сердца трогает только образ трагической смерти питомца (запрещенный прием). Но и тут Ханако ждала неудача. Ее голова была совершенно пуста на образы. Более того, в нее не шли и куда более простые слова. Не было вообще ничего. «Неужели – это конец?». «Говорят, творческая жизнь человека длится десять лет…» – раз за разом она возвращалась к этим гнетущим вычислениям. Ханако уже давно замечала за собой необыкновенное свойство: переходить от счастья к отчаянью за считанные часы. И чем ярче было ее счастье, чем сильнее потом било по чувствам отчаянье. Почему было так? Ей на ум пришло слово: карма. Неужели что-то свыше не дает ей насладиться счастьем по полной? Было ли это расплатой за поэтический дар или что-то еще? Испытывают ли все люди на свете то же самое? Ведь говорят же, что несчастье вносит в жизнь человека остроту, необходимую для самого ощущения жизни. Но должно ли несчастье посещать ее так часто и так скоро? Почти ежедневно. Ханако чувствовала себя на карусели, ее состояния менялись так быстро, что кружилась голова. Больше всего на свете в этот момент ей хотелось покоя, но именно покой, понимала она, скорее укрепит в ней плохое настроение, чем принесет с собой что-нибудь хорошее. Надо было срочно что-то менять, но только что?.. Таковы были ее мысли в тени плакучей ивы. «Думаю, пришло время нам встретиться». «Мне кажется, ты слишком торопишь события. Прошло всего три дня. К тому же, ты знаешь, который сейчас час?». «Это должно быть достаточно. У нас осталось не так много времени для подготовки. Как она себя чувствует?». «Сидит грустит у ивы, рядом с домом. Я поэтому и думаю, не слишком ли мы ее перегружаем?». «Она привыкнет. Или есть что-то еще?». «У нас совсем не осталось еды». «Вот мы и нашли повод. Жду вас обоих у себя. Сейчас». Разговор прервался, но Акэти еще несколько секунд стояла у панорамного окна, прижав трубку к уху, и неотрывно смотрела на сидящую внизу Ханако. Вернувшись к инструменту, девочка открыла наугад этюд. Первым ее внимание привлек значок «<». «Да по этой книженции можно гадать» – с усмешкой подумала она.

***

Они поднялись по мраморной лестнице, миновали ряды рабочих кабинетов с красивыми табличками на каждой, и оказались у самого края коридора, на последнем этаже. Обычно, если речь идет об административных зданиях, в таких местах располагаются туалеты или подсобки. Однако массивные, инкрустированные золотом деревянные двери говорили об обратном. Похоже, это был венец всего здания. – Если нам повезет, то сегодня мы голодными не останемся. Ханако зевнула в ответ. Сперва эта прогулка показалась ей увлекательной, но чем ближе они подходили к административному корпусу, тем менее веселым был ее настрой. – Мы на месте, – сказала Акэти и отправила СМСку. – Что это за место? – спросила Ханако. – Сейчас узнаешь. Щелкнул дверной замок, заскрипели петли. Еще секунда, и он стоял перед девушками. В его образе не было ничего экстраординарного: простой узорчатый свитер поверх белой рубашки, черные брюки, черные туфли. И все же – Ханако поняла это с первого взгляда, – было в нем нечто сверхъестественное, некая аура, которая, воздействуя на душу, на само подсознание, заставляла любого проникнуться к этому человеку доверием. Когда подобные персонажи появлялись в романах, Ханако считала их плодом лени автора, не желающего выстраивать сложные взаимоотношения героев, однако теперь она поняла, что все это время была не права. – Привет, Акэти, – улыбнулся он. Щеки Ханако загорелись краской стыда – ей было неловко предстать перед самим Президентом в таком неряшливом (откровенно говоря – жалком) виде. Если тогда, в первый день, она могла не беспокоиться о первом впечатлении, – ведь он вполне обоснованно мог не обратить на нее никакого внимания, то сейчас она не могла простить себе эту ошибку (все это виновата Акэти, почему она не предупредила заранее? Зачем хитрила до самого конца?). Ее исхудавшее, нервное лицо изобразило подобие благожелательной, воспитанной улыбки. Похожа она была скорее на улыбку вежливости, которой первоклассницы одаривают кавалеров на детском утреннике. Однако – Ханако сама поразилась этому, – Президент, уловив ее истинное намерение, ответил аристократическим поклоном. «Кажется, я могла бы сделать все, что угодно, он бы не принял это в штыки. Видно, он не такой уж серьезный в отношении мелочей». Только тут Ханако наконец разглядела черты его лица (дымка страха перед вышестоящим все же спала с ее глаз): он выглядел старше своих лет – пожалуй, ему можно было бы дать все двадцать, если не двадцать два. Его бледные щеки, волнистые от улыбки, словно сияли в электрическом свете, как и зубы, как и темные волосы, что были лишь на ничтожную долю тона темнее, чем волосы Ханако. – Здорова, Кэдзуки, – Акэти решила не подыгрывать царившей здесь атмосфере благородства. – А Вы, я так понимаю, Сиракава Ханако, – fille qui écrit de la Poésie! – Как я и обещала, – говорила Акэти, не спуская улыбки с лица, – знакомлю тебя с человеком, который спасет нас всех! – Она протянула руку в его сторону. – Прошу любить и жаловать: Мацуота Кэдзуки, Президент Школьного Совета! Мой давний друг. – О, э-э, здравствуйте! – Нет-нет, не нужно этой церемонности, – Кэдзуки сложил руки в молитвенном жесте, – Акэти меня слишком возвеличивает. Здесь мы можем общаться просто на «ты». Я точно такой же ученик академии, как и все, – Кэдзуки жестом пропустил девушек вперед себя, поймав при этом на себе насмешливый взгляд подруги, – только времени на учебу у меня остается меньше, чем у других. Они зашли внутрь. Ханако остановилась на входе и замерла. В голове у девочки мигом возникла одна единственная мысль: «Версаль». От резиденции французских королей тут, конечно, было не так уж и много. Пожалуй – только роскошная позолоченная люстра, спускающаяся с высокого потолка и как бы соединяющая воедино оба этажа этого огромного зала. В остальном же тут было намешано столько стилей, что и не счесть; каждый новый президент школьного совета привносил в интерьер что-то свое, что отвечало его неповторимым и утонченным вкусам. Взгляд Ханако лихорадочно бегал по всему подряд: растрёпанный диван у самой лестницы наверх, занимающие почти всю правую стену панорамные окна – обтянутые темной пленкой и не пропускающие излишнего солнечного света и внимания с улицы, полуоткрытые двери шкафа, за которыми виднелась белая, с кусочком золотого эполета, полоска рукава президентского мундира, устланный бумагами рабочий стол с малахитовой лампой, – все эти образы мелькали перед глазами девочки, совершенно не откладываясь в памяти, словно какие-нибудь мелочи во сне. Акэти прошла сквозь комнату прямиком к дивану и, развернувшись в полете, плюхнулась на него, раскинув руки. – Ну как тебе? – крикнула она Ханако. – Честно говоря, я… я не знаю, что сказать… это прекрасно… – до носа девочки донесся приятный пряный аромат, так пахли сэндвичи с лососем, разложенные полукругом в фарфоровой тарелке на столе. Ханако подошла к еде поближе. – Это все вам, – возник позади нее Кэдзуки, – я знаю, вы с Акэти не обедали и пропустили ужин. Примите, пожалуйста, это, – он отодвинул стоящий перед Ханако стул и указал на него; Ханако послушно села, вскоре к ней присоединилась и Акэти. Помимо сэндвичей на столе стояли блюдца с клубникой и чашки с черным мятным чаем. Этот скромный ужин показался оголодавшей Ханако самым вкусным за всю ее жизнь. – Каково это, когда за тобой ухаживает самый крутой человек в академии? – Заметила с иронией Акэти, однако ее слова не добрались до ушей уплетавшей еду соседки. Акэти же съела совсем немного, она была в некоторой степени удивлена, что за столь короткий период голодовки Ханако истощилась так сильно. Пожалуй, тут сыграла роль привычка – Акэти в целом ела меньше и реже. Когда тарелки и чашки опустели, Кэдзуки подошел к ним вновь, теперь с подносом в руках. Вид этого подноса приковал взгляд Ханако: спиралевидные ручки с инкрустированными камнями, проходящий наискось донышка узор в виде ветви персика в цвету, дата на сгибе – «Двадцать третий год Мейдзи»… стоп! Надо прекращать! Каждая деталь в этом месте будто бы была создана для того, чтобы привлечь к себе цепкое на диковинки внимание Ханако. Краем глаза девочка заметила пристальный взгляд Кэдзуки: он внимательно следил за ее реакцией. В целом, несмотря на все радушие и красоту, окружавшую ее, Ханако явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она ощущала себя крестьянкой, неожиданно попавшей в императорский дворец. Поглаживая ламинированную ручку дивана, она не воспринимала свои ощущения как реальность в полной мере. Все это походило скорее на изощрённую фантазию. В этом исступлении все, на что хватало сил девочки – это односложные ответы. – И как тебе Академия Отори? Нравится здесь? – Кэдзуки сел напротив развалившихся на диване девушек. – Да. Ответ порадовал Кэдзуки, он приятно улыбнулся в ответ. – И учеба нравится? Ханако поняла, в чем заключался секрет «взрослости» его голоса – в легкой хрипотце, которая обычно возникает при простуде или неумеренном курении. – Да. – Удивительно, не часто слышу положительный ответ на этот вопрос, – усмехнулся он, – а где ты училась до этого? – Да. Кэдзуки переглянулся с Акэти – она с трудом сдерживала смех. – Можно вопрос? – спросила Ханако, резко изменившись в лице. – Конечно! – Кэдзуки нахмурил брови, словно бы готовился решить трудную математическую задачу. – Спрашивай. – А что находится на втором этаже? Акэти готова была взорваться раскатом смеха, и первая нота ее хохота уже было вырвалась из горла, но вовремя прижатые ко рту руки сделали все похожим на кашель. Она вновь переглянулась с Кэдзуки, словно говоря ему: «Похоже, она нас раскусила!». – Ничего особенного, там спальня. – А можно посмотреть? Кэдзуки никак не мог вникнуть в суть вопросов своей собеседницы. Неужели она действительно все поняла и теперь просто издевается над ними? Он отчаянно искал в ее словах смысл, не зная, что его там не было с самого начала. – Конечно, – он привстал со стула и поднял руку по направлению к лестнице, – пожалуйста. Ослепленная застенчивостью и вездесущей красотой Ханако не заметила этого, как не заметил и увлеченный разгадыванием несуществующей загадки Кэдзуки – однако Акэти подметила это отчетливо: с каждым новым вопросом, каждым ответом и жестом что-то в Кэдзуки трескалось – то стремительно разрушался его образ, образ Президента школьного Совета, и сквозь щели в треснувшей маске Акэти все отчетливее видела настоящее лицо своего давнего друга. «Главное, чтобы этого не заметила Ханако… если, конечно, уже не заметила». Второй этаж, представлявший собой скорее навес над основным помещением, пролегал вдоль левой стены; в отличие от более классической обстановки внизу, что вызывала ассоциации с французским новым временем, он был устроен, скорее, с оглядкой на модерн восьмидесятых. И снова кое-что заметно выделялось: Первое – кровать в футуристическом стиле поздних девяностых. Скругленные контуры ее основания напоминали ряд мыльных пузырей в полете. – Это Y2K недоразумение, – говорил впоследствии Кэдзуки, – идея моего предшественника. Он продержался на посту всего три недели, но за это короткое время успел обставить весь президентский кабинет в этом стиле. Когда я только заселился сюда, все здесь было похоже на детскую зону в торговом центре. Стоило немалых усилий восстановить прежний облик кабинета. Я, впрочем, занимаюсь этим до сих пор. – Так почему бы тебе не заменить и кровать? – У бюджета академии есть цели поважнее. Второе – и самое заметное – целая картинная галерея, уместившаяся на всем протяжении стены. Практически каждый кусочек места на ней был занят какой-либо картиной. Все они принадлежали кистям разных авторов, к разным эпохам и направлениям. Объединяло их только то, что все они были японскими: ямато-э, суми-э, укиё-э, нихонга. Из-за обилия старинных картин даже воздух на этом этаже казался тяжеловатым. – А это – главное сокровище президентского кабинета, я сейчас не преувеличиваю. – Кэдзуки подошел к одной из картин, которую Ханако не видела ранее; на золотом фоне, в цветущем саду у реки сидят павлины – бестревожные, они наблюдают за утками в воде, совсем не замечая кружащих по округе птиц. – Вот, например, эта работа. Она одна из моих любимых. Принадлежит кисти мастера периода Адзути-Момояма: Кано Эйтоку. «Птицы и цветы четырех времен года». Ханако сделала шажок навстречу картине и протянула руку к полотну. Еще чуть-чуть, и она прикоснется к одной из трех сидящих в углу птиц – всего полсантиметра ей осталось до другого, волшебного мира далекой древности. – Стой, не надо! – остановил ее Кэдзуки. – Эти краски плохо переносят прикосновения. – Я чувствую… – прошептала зачарованная Ханако, – как на меня дует ветер из тех времен… волшебно… я никогда не видела таких картин вживую. Это ведь подлинники? Кэдзуки поразила такая впечатлительность девочки. Он понял, что не прогадал. – К сожалению, нет тут никакой древности. Почти все работы здесь – реплики. Конкретно эта картина – новодел эпохи позднего Мейдзи, ей и ста лет еще нет. Большая часть этих работ была создана уже в двадцатом веке. Хотя работа первоклассная, это бесспорно. Ханако одернула руку. Несмотря на разоблачение, картина не утратила своей силы, и Ханако еще с минуту продолжала рассматривать ее. – А вот здесь… – Кэдзуки подошел к невысокому, чуть ниже плеч, ромбовидному шкафчику, – предметы куда более полезного и тонкого искусства. Он открыл стеклянную дверцу и достал из шкафчика серебряный кубок и кинжал вакидзаси в ножнах. – Полезного? – Ханако первым делом обратила внимание на блеснувшую сталь клинка, что показалась тонкой линией в прорехе ножен. Кэдзуки заметил это и ответил: – Ну, знаешь, всему свое время. Никогда не знаешь, что может пригодится в трудную минуту, – он улыбнулся по театральному зловеще, после чего направился к кровати. – Поднос я взял отсюда же, разве он не пригодился? – взяв с прикроватной тумбочки бутылку газированной воды, он вернулся с ней обратно к старинным реквизитам. – Только никому об этом не говори. – Открыв бутылку, он налил воду в кубок и тут же выпил ее. Бутылка оставалась еще наполовину полна. Тут одним резким движением Кэдзуки вынул кинжал из ножен и быстрым взмахом снес верхнюю часть бутылки наискось. Крышка с частью горлышка упала к ногам ошарашенной Ханако, тогда как нижняя часть бутылки осталась на своем месте. – Ух ты, – сказала наблюдавшая эту сцену Акэти, после чего подошла к соседке и подняла с пола поверженную голову бутылки, – какой ровный разрез… – Некоторые старинные вещи, – Кэдзуки вернул кинжал в ножны и положил его на место, – опровергают весь наш век. Этот кинжал в два раза старше академии, и при этом ни на долю не утратил своей прежней остроты, чего не скажешь о… – он осекся, – впрочем, не будем о грустном. Давай я лучше покажу тебе президентскую коллекцию книг. Книжный шкаф стоял на первом этаже. Ханако ужинала, сидя к нему спиной, и потому не смогла рассмотреть все как следует. Теперь же она разглядывала ряды блестящих корешков с не меньшим интересом, чем ранее – картины. Кэдзуки теперь уже почти непрерывно следил за каждым ее движением, что немало озадачивало Акэти. «Что ты к ней прилип?» – спрашивала она взглядом, однако Кэдзуки, казалось, совсем перестал обращать на нее внимание. Неожиданно Ханако достала одну из книг. «Исикава Такубоку. Полное собрание». Она открыла первую страницу. Дата: сорок третий год Сёва. На желтой зернистой текстуре бумаги осталось чуть белесое прямоугольное пятно. Девочка перелистнула книгу на середину.

«Бессмертья миг! Увы, я знаю сам,

Мгновенна ваша вечность, о мой стих,

О жизнь моя! Замолкнуть скоро вам,

Как зов кукушки в отдаленье стих.

Замолкните, но не умрете, нет!

Пока не рухнет наземь небосвод,

В своих…»

– Тебе нравится поэзия? – голос Кэдзуки прозвучал над самым ухом. Он пригнулся и взглянул на обложку. – А, Такубоку, прекрасный поэт. Правда очень грустный, – он задумался на секунду, после чего прочитал наизусть:

«Целый день на нее

Сыплются, сыплются листья.

Целую ночь на нее

Падают, падают росы…

В углу городского парка –

Сломанная скамья.

Я набрел на нее впервые,

Помню, в тот самый день,

Когда увидел бродягу

В уличной толчее.

Он со стороны похож был…» –

Тут Кэдзуки вдруг покраснел, отвел в сторону взгляд, сглотнул слюну и сказал: – Ох, дальше не помню… Ханако не знала, что и сказать. Она хотела поддержать Кэдзуки, но не знала этого стиха, чтобы подсказать. – Похоже, время, проведенное за работой в ущерб учебе, идет тебе только во вред, – Акэти лежала на диване, положив руки за голову и закинув ногу за ногу; она казалась не в пример расслабленной. – Есть еще один стих, я его точно помню полностью, – попытался реабилитироваться Кэдзуки:

«Влетел в трамвайное окно

И чуть трепещет на моих коленях

Опавший ивовый листок.

И ты, моя соседка,

Не правда ли, похожа на него,

И ты летишь все ниже, ниже

По неизбежному пути.

С дорожной сумкой на коленях

Измученная, грустная, но все же

Еще прелестная, устало дремлешь…

Скажи, куда отсюда ты пойдешь?».

Теперь настало время Ханако покрываться краской. Первый раз в жизни ей лично читали стихи. Позади послышались хлопки. – Браво! – кричала Акэти. – Очень чувственно! – Смысл ее иронии был для Ханако непонятен. – Поэзия прекрасна, – прервал ее Кэдзуки, и сделал шаг навстречу книжному шкафу, – хотя в наши дни не часто встретишь истинного ее ценителя. – Да, – согласилась Ханако и подошла к нему ближе. «Похоже, началось» – подумала Акэти и закрыла глаза. – В детстве я восхищался поэтами. Признаюсь, мне было мало что понятно, но сердце чувствовало – в этих словах что-то есть, – Кэдзуки достал с полки сборник хокку Нацумэ Сосеки:

«Опадают цветы –

Их раздробленные отраженья

Поток уносит…» –

– Мне нравилось, что в простых словах может скрываться нечто большее... Он перелистнул страницу.

«Всю короткую ночь

Рос, тянулся что было силы –

И вырос банан!..» –

– … нечто сокровенное. Поэтический дар, пожалуй, сильнее всего приближает человека к царству богов. Кэдзуки открыл последнюю страницу.

«Темный школьный класс.

Мне душа дана! – возвещает

Сверчок во мраке…» –

«Все не то!». Кэдзуки захлопнул книгу и положил ее на место. Он обернулся, и застал Ханако краснее мякоти арбуза. Она то медленно тянула руку к сумке, то резко одергивала ее. – Думаю, в академии не найдется и десятка людей, которых интересует поэзия, таковы наши времена, – улыбнулся он, – не часто выпадает случай поговорить о чем-то хорошем, спасибо тебе. – Краем глаза он вновь заметил злобный взгляд Акэти. «Хватит мучать бедную девочку!». – Я… Кэдзуки уже понял, что в этот момент хотела сказать его собеседница. Понял, что победил, расколол ее; он ждал этого момента с той самой секунды, когда Акэти написала ему СМС со словами: «кажется, я нашла ту, которую ты искал. Девочку, которая пишет стихи». – …я… знаешь, ведь и сама… пытаюсь… что-нибудь сочинять… ну, в смысле – стихи. – Правда!? – изумился Кэдзуки (стоящая теперь позади Ханако Акэти передразнила его, прижав к щекам ладони и широко раскрыв рот). – Здорово! Признаюсь, я подозревал, что ты способна на это… За разговорами прошел еще час. Кэдзуки вынес девушкам чай на том же подносе. –… ну, точнее, я пыталась их писать, когда была еще в старой своей школе. В последнее время что-то совсем не задается сочинение. Похоже, я совсем разучилась это делать. Дневник Ханако лежал перед нею на столике, так что пар от чайных чашек пролетал прямо над ним. Она, конечно, иначе представляла себе момент истинны – долгожданное разоблачение ее тайны. Предусмотрительно зажав пальцем ту часть дневника, где были записаны ее размышления и признания, она открыла его и показала Кэдзуки. Он медленно прошелся взглядом по строкам, затем перелистнул несколько страниц. – Восхитительно, – прошептал он, – ты очень талантлива. – Хе, спасибо… – Ханако оторвалась от дневника, сделала глоток свежепринесенного чая. – Китайский, – объяснил Кэдзуки. – «Байхао иньчжень». Ты могла увидеть все эти ворсинки на поверхности. Ханако, понятное дело, не успела разглядеть их до первого глотка, но они сохранились в чашке Акэти, к которой она еще не притрагивалась. Стараясь не показаться невеждой, она вежливо улыбнулась и кивнула в ответ. Загудели массивные часы в углу, чуть позади шкафа, защелкал их старинный механизм; отворились дверцы над кругом циферблата, и из-за них показалась певучая деревянная птичка – прощебетав три раза, она скрылась в темноте своего пыльного гнезда. Ханако проследила за каждым движением птицы, а как только та исчезла, продолжала неотрывно смотреть, как мерно покачивается маятник. Лево-право, тик-так – снова и снова. Ханако почувствовала, как легчают ее руки; легкость переходит по всему телу, голова же, напротив, тяжелеет. С трудом девочка переводит взгляд на циферблат: десять часов. «Как? Только десять? Разве мы не вышли из дому в полдесятого? Как медленно течет здесь время…». – Надеюсь, вам все понравилось? – спросил Кэдзуки. – Спасибо большое, – поблагодарила Ханако, – было очень вкусно. Давно не ела столько изысканных блюд. Кэдзуки насторожила такая расплывчатость ответа Ханако. Он ожидал более красочного ответа. «Похоже, она все еще стесняется». – Меню нашей столовой сильно изменилось с тех пор, когда я еще ела там, – сказала Акэти, сделав глоток чая, после чего, поморщившись и отложив чашку, продолжила, – плюс меня очень обрадовал сервис, нам попался неплохой официант. Кэдзуки рассмеялся. – Ну что ты. Сегодняшнее меню специально для вас. – Наверное, весь день голодал, все свое оставил нам? Ханако продолжала смотреть на часы, не обращая внимания на эту милую перебранку. – Ха, я питаюсь куда скромнее. – Значит, это все, что осталось от фуршета с дорогим господином министром? Когда он там приезжал? В августе? – Раз ты так переживаешь по этому поводу, в следующий раз попрошу, чтобы подали бататовую кашу. Специально для тебя. Поток колкостей все не иссякал. –… думаю, в следующий раз нас встретят стройные ряды официантов, – сказала она, обращаясь как-бы к самой Ханако, но смотрела при этом на Кэдзуки, – человек тридцать. Господин Президент Школьного Совета может себе позволить и такое. Я вообще удивлена, что он до сих пор способен сам носить такие тяжести вроде подноса с чаем. Возможно, именно поэтому он так переживает, что скоро уступит место зазнайке из Совета Обучающихся. Кэдзуки провокативный тон Акэти совсем не раздражал. Даже наоборот – он лишь сильнее раззадоривал его. ­– Когда Аяко-тян получит ту власть, о которой мечтает, можешь даже не рассчитывать на подобную щедрость с ее стороны, – он кивнул в сторону пустующего стола, – ты ведь умрешь с голоду.  – С каких пор тебя это беспокоит? – Не беспокоит ничуть. Думаю, она поумерит свой реформаторский пыл сразу после выборов. – А если победят ее друзьяшки-кандидаты, что тогда? – Тогда мы все обречены. Это будет конец Академии Отори. Ханако даже не заметила, как они оба перешли от грызни к спокойной светской беседе. Тик-так, лево-право. – Полагаю, у тебя уже есть план на этот счет? Твой друг из клуба кендо отрубит ей голову сразу после выборов? – Такаюки сделал бы это прямо сейчас, не останови я его. Горячая кровь. Потомок самураев. Нас ждет море крови. Тик-так. Щелк. Все изменилось в одно мгновение, но Ханако была слишком заворожена, чтобы что-либо понять. – Не все в академии Отори такое уж простое, – обратился Кэдзуки напрямую к Ханако. Звук его голоса раздался в самом центре ее мозга. Она обернулась. – У каждого здания есть обратная сторона, которую не штукатурят из экономии, а у каждого действия в истории есть свой тайный мотив. – К чему это ты? – Ханако впервые сказала «ты» обращаясь к Президенту. – Я хочу показать тебе кое-что, только обещай, что не будешь бояться. Ханако уже слышала эти слова, но никак не могла вспомнить где и когда. Она была слишком маленькой, чтобы запоминать такие вещи. – Хорошо, обещаю. Кэдзуки достал из кармана брюк что-то крохотное, поднес сжатую в кулак ладонь к столу и раскрыл пальцы. С тихим стуком к чашке Ханако упало кольцо, увенчанное символом розы. – Это подарок. Надень его. Кровь запульсировала в висках девочки, когда она поднесла колечко к глазам. Рубиновая роза блеснула в электрическом свете комнаты. Без лишних размышлений, она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село как влитое. В этот же момент она заметила выражение лица Акэти: глаза выпучены, рот полуоткрыт – она словно ждала что-то невообразимо ужасное. Накинув поверх рубашки черное твидовое пальто, Кэдзуки направился к часам. После он достал из кармана небольшой ключик, и просунув его прямо в центр циферблата, раскрыл часы словно дверь. За узким проходом показались очертания погруженной в темноту травы. – Идемте. Время пришло. Акэти совсем не ожидала такой реакции соседки – Ханако встала и пошла вслед за Кэдзуки. Лицо ее выражало непонимание, однако чувства эти никак не отражались на действиях. Стоило им ступить за порог часов, как все вокруг исчезло. Осталось лишь бескрайнее поле. «Никогда к этому не привыкну!». – Главный учебный корпус, – начал отвечать Кэдзуки на незаданный вопрос, – построен в десятый год Тайсё, вскоре после окончания Великой Войны. Здесь учатся вместе ученики старших и средних классов. Корпус для младшеклассников построен позже, в конце шестидесятых, в сорок втором году Сёва. Поэтому он выглядит проще и новее. Он вдруг остановился у одного из камней, одиноко стоящего в густой поросли. Проведя по нему ладонью, он стер заросли мха, и из-под исчезнувшей зеленой ширмы выступила надпись: «ANNO MCMXXI». – Видишь? – спросил он у Ханако. – Дата высечена на старый европейский манер. Собственно, почти все тут строили европейцы: англичане, французы… поэтому здесь столько всего понамешано. Тут Ханако поняла, что стояли они не в поле, а среди корпусов, которые обсуждали. Дальше мысль, как бы девочка не старалась, не могла продвинуться. Они пошли дальше. – Впрочем, – продолжил он, – тогда это считалось модным. Недолго, правда. Уже в начале эпохи Сёва все вдруг начали осуждать решение руководства академии строить корпусы на европейский манер. Говорили, что это непатриотично, что это развращает умы молодежи. Первый директор тогда вынужден был уйти в отставку. Это много кого огорчило: и преподавателей, и студентов… Из тех, кто был либерально настроен, а таких тогда было большинство в академии. Но их в то время уже никто не слушал. Они прошли мимо большей части кампуса и вышли к дому. – Кое-кто из особо отчаянных преподавателей решился тогда на крайние меры. Второй директор был человеком… скажем так – консервативным. Он хотел сделать из академии типичную гимназию для мальчиков, с военной подготовкой и ежегодными маршами перед ликом Императора. Его быстро невзлюбили почти все. Некоторые преподаватели и ученики сформировали своего рода оппозицию. Что самое интересное – собирались они в этом самом доме, где сейчас проживаете вы. – Ого, – вяло удивилась Ханако. – Я думала он куда древнее, добавила Акэти, – ты же посмотри, он не ровен час развалится на части. – Владельца дома, и по совместительству – его архитектора, – звали Макото Сираи-сенсей. Как вы уже поняли, он был человеком очень прогрессивных взглядов. Преподавал зарубежную литературу. В свое время это был известный человек. В архиве академии я видел его фотографию, где он и еще несколько неизвестных мне людей сидят вместе с самим Нацумэ Сосеки. Когда создавалась оппозиция, этот дом стал ее центром. Здесь собирались учителя и ученики, обсуждали запрещенные темы, читали запрещенные книги. Думаю, он вдохновил немало молодых людей. Это сыграло с ним злую шутку. – Удивительно, что ему еще памятник не поставили, – Акэти облокотилась об ствол ивы, до которой они как раз дошли. – Я сам удивлен, для этого есть все причины… в общем, в один день, а было это незадолго до войны в Китае, ученики, частые посетители этого дома, решились на бунт. Тогда еще нельзя было просто бойкотировать занятия, их бы с удовольствием отчислили из академии и отправили по домам. Они решили поступить более радикально. Захватить основные административные здания академии, взять все руководство в плен и требовать смены директора. Не знаю, на что они рассчитывали… «Очевидно, умереть» – неожиданная мысль напугала Ханако. –… Рано утром, пред рассветом, они тайно покинули общежития и направились к своей цели – часовой башне. Из оружия у них были только украденные из столовой ножи да бамбуковые палки. Всего их было семнадцать человек. Они забаррикадировали все входы и выходы, ворвались в кабинет директора и связали его. Затем вывесили плакат с требованиями, прямо под циферблатом. Не мудрено, что напуганные сотрудники администрации, вместо того, чтобы выполнить их требования, просто вызвали полицейских. Несколько часов они пытались убедить учеников сдаться, все безуспешно. Некоторые из сочувствующих студентов и учителей пытались саботировать работу полиции, но это тоже ни на что не повлияло. В конце концов на помощь полиции подоспели солдаты из соседней военной части. Бунтовщики тогда поняли, что ничего хорошего им не светит; некоторые вышли сами, сдались. Оставшиеся девятеро же решили стоять до конца. Они выкинули директора из окна башни. Тот, понятное дело, разбился насмерть. Полицейские решили идти на штурм, они взорвали забаррикадированные ворота и ворвались внутрь. Никто им особого сопротивления не оказывал. Лишь один ученик притаился в тени и напал на одного из полицейских с ножом, поранил ему руку, и был тут же застрелен. По итогу все девятеро учеников погибли. Они не дожили и до полудня. – Какой кошмар, – не выдержала Ханако. – Что ж, такие были времена. Поначалу вокруг этого события разгорелся нешуточный скандал, но он не продержался долго. Бунт состоялся 25 февраля тысяча девятьсот тридцать шестого года. Что было на следующий день, думаю, вы и сами знаете. Все быстро забыли про события в какой-то глухой провинции. Дальше было долгое расследование. Некоторые из бунтовщиков раскололись и сдали всю цепочку оппозиции. Многих арестовали. Некоторых в последствии казнили. Сираи-сенсей, узнав, что скоро придут и за ним, совершил самоубийство прямо в своем доме. Вроде как он выпил яд. – Спасибо, я теперь никогда не усну, – сказала Акэти, скрестив руки на груди. – То есть тот факт, что десять человек погибли прямо в центре кампуса, тебя совсем не смущает? – Я там не ночую. – За все эти годы я ни разу не слышал о призраках. – Трудно найти здание, еще больше похожее на дом с привидениями, – вставила реплику Ханако, чем немного рассмешила остальных. Они вышли к оврагу. – Раньше на этом месте была река, – Кэдзуки не прекращал свой рассказ, – но она обмелела еще очень давно. Где-то недалеко отсюда сохранился каменный мост. Река эта окружала гору. По всей видимости, это был своего рода защитный ров – там, наверху, давным-давно располагался замок какого-то дайме. Акэти может рассказать тебе немало историй, как мы пытались забраться туда в поисках мифических сокровищ сегуната. Это была популярная байка в нашем детстве. – Да, я уже рассказывала об этом. Совсем немного. – Впрочем, там ничего нет, кроме древних руин. Хочешь на них посмотреть? – он впился глазами в Ханако. В голове девочки не осталось и доли реального. «Я, очевидно, уже сплю». – Да, было бы интересно посмотреть, – ответила она. – Отлично! Тогда идем. У нас есть пара часов пока не стемнело. Можем успеть. Часы на башне показывали десять. Они прошли немного вдоль оврага и нашли обещанный Кэдзуки каменный мост. Миновали дорогу, прошли по тропе между преподавательскими домами – такой узкой, что идти приходилось боком. Наконец, они дошли до ворот. Вид их поразил Ханако. Изящно изогнутые высокие пики поблескивали в солнечном свете; эти ворота были не менее красивы и изысканны, чем ворота на въезде в академию. Удивительнее всего было то, что они почти наполовину были закрыты высокой порослью, прибитой к земле лишь в нескольких местах. «Кажется, люди сюда нечасто ходят». Кэдзуки подошел к висевшему на них тяжелому замку и достал из кармана пальто сверкнувший на миг небольшой ключик; секунда – и замок, щелкнув, отвалился. Протяжно заскрипели петли. – Проходите, – обернулся он к остальным. Лес за воротами был таким густым, что, ступив за забор, все сразу окунулись во мрак; сколько не вглядывайся, не увидишь и кусочка неба. Все, как рассказывала Акэти, и лишь включенный телефонный фонарик в ее руке помогал хоть как-то разбирать дорогу. Практически невидимая мощенная дорожка вела вверх по склону. На полпути Кэдзуки и Акэти безмолвно переглянулись, кивнули друг другу. – А почему ты мне раньше не говорила, что пишешь стихи? – прервала тишину Акэти, ее вопрос был прямым, насколько это вообще было возможно, и потому тон ее показался Ханако слегка угрожающим. – Ну-у-у, честно говоря, я даже не знаю… это не совсем то, о чем говорят при первой встрече… –  И все же Кэдзуки ты рассказала об этом именно при первой встрече. Ханако никак не могла понять, чего от нее добивается соседка. –… все творческие люди, которых я знаю, – продолжила она, – всегда при первой возможности заявляли о своих талантах. Ведь это, как-никак, способ их существования. – Способ… существования? – голос Ханако звучал все растеряннее; Акэти заметила это, но продолжила говорить. – Да, способ жить. Когда они не занимаются творчеством – они не живут. Существуют, и только. И это ведь не только мои размышления. В такие моменты, – я наблюдала это лично, может быть, ты тоже видела это, –они больше похожи на комнатные растения, чем на людей. В тебе, честно говоря, я этого не вижу. Ханако поняла, к чему клонит Акэти. Ей вдруг захотелось расплакаться. Тем не менее, слезы не появлялись на ее щеках. – Как давно ты писала? Я ни разу не видела тебя за работой. – Я не помню… летом… недели четыре назад… может даже две, наверное, а что такое? – Давно ты не прикасалась к перу. – Ну, я пишу от случая к случаю, – постепенно интонация Ханако становилась жестче, на удивление самой девочки. Кажется, они привыкала к этому постоянному прессингу, – я всегда так писала. У меня бывали и худшие дни, и перерывы гораздо побольше. Так что я не вижу во всем этом такой уж большой проблемы. – Голос Ханако становился все злее. Акэти подметила это и сменила тему. Кэдзуки оставался безучастным, лишь слабая, незаметная девочкам улыбка на его лице выдавала его радость, что все идет именно так, как он и предполагал. Наконец фонарик выхватил из темноты белый глянец мрамора; высокая, уходящая далеко за шуршащие кроны стена пригородила им путь. В ее середине моргнула тысячью бликов решетка золотых ворот. – Похоже, мы пришли, – сказал Кэдзуки. – Ничего себе, – Ханако подошла ближе к воротам, – в таком месте, и из чистого золота? – Не исключено, что и из чистого… – вздохнула Акэти. Кэдзуки облизнул губы. – Да, эти ворота – полностью из чистого золота. Может быть ты еще хочешь спросить, почему такая красота, – крайне дорогая, между прочем, – запрятана в каком-то лесу, на вершине горы? – Его голос приобрел какие-то зловещие оттенки. – Пожалуй, я не смогу ответить тебе напрямую, как есть, ты должна все увидеть сама. – Акэти говорила, что тут наверху ничего нет. – В каком-то смысле – это действительно так, – сказал Кэдзуки и достал из кармана еще один ключ. Теперь Ханако была напугана не на шутку. Сон начинал походить на кошмар. Будто читая ее мысли, Акэти, приблизившись, прошептала ей на ухо: «Главное – не бойся. Все будет хорошо». Золотые ворота отворились без скрипа. Внутри было на удивление светло. Сквозь многочисленные арочные окна внутрь попадал розовый свет заката, и мрачные на первый взгляд каменные стены, вызывавшие в начале ассоциации со средневековыми темницами, теперь казались мягкими и пластмассовыми, будто украшали детскую комнату какого-нибудь тематического ресторана. Непродолжительный коридор оканчивался небольшим фонтанчиком, приподнятым до уровня рук, и оттого напоминавшим скорее замысловатый умывальник – если, конечно, не брать во внимание его мудрёную структуру из тонко выточенного камня. Невероятная работа: чтобы придать неподатливому, грубому камню вид стебельков сплетающихся между собою растений… Ханако даже представить не могла, что кто-то мог достигнуть такого уровня мастерства. На дне фонтана еще оставалась неподвижным мрачным зеркалом зеленая застоявшаяся вода. – И какой-же дайме был владельцем этих хором? Тут, должно быть, было красивее, чем в императорском дворце – сказала она и поднесла руку у одному из каменных стебельков (по симметричной шероховатости, явно отсылающей к шипам, можно было понять, что это были стебли розы). Если мыслить логически, именно отсюда должна была поступать вода. Ханако лишь слегка докоснулась до него, как вдруг из крохотного черного отверстия выглянула прозрачная капля; свиснув с края, она продержалась на стебле долю секунды, после чего упала, и, булькнув, врезалась в воду в самой ее середине. По всей прежде гладкой поверхности поползли круги, зашевелилась и тина на дне. Кэдзуки сжал влажные от напряжения руки. В обе стороны от фонтана уходили два прохода, оба они вели к лестницам, которые, закругляясь, устремлялись вверх. – Ты должна пойти по правой лестнице, – голос Кэдзуки приобрел приказной тон, – мы с Акэти пойдем по левой. – Но… почему? Зачем вы оставляете меня одну? – Пойми, – Акэти положила руку Ханако на плечо, – так будет лучше. – Я уже ничего не понимаю! – крикнула Ханако и опустила голову; пальцами она начала массировать виски. – Что здесь происходит!? Кэдзуки и Акэти переглянулись. – Да, да, я поняла уже – все это сон, но почему я никак не могу на него повлиять? Неужели – остолбенела она, – это один из тех снов, которым нельзя управлять? Это кошмар, не так ли? Кэдзуки еле заметно кивнул подруге, та обошла Ханако и встала прямо перед нею. –… тут холодно! Тут сыро! Как мы будем… – Ханако почувствовала, что в этот раз слез ей не удержать. – Послушай, – сказала Акэти непривычным мягким голосом, – тут все… ей, послушай меня… послушай! – молниеносным движением она ударила ладонью по румяной щеке Ханако (боль была реальней некуда), после чего зафиксировала ее обмякшую голову в руках, посмотрела прямо в ее дрожащие, влажные глаза. – Приди же в себя! Это очень важно! Нет тут ничего страшного, но это – поверь мне на сто процентов – это очень, очень важно, поняла? От этого зависит очень много. Все, что тебе надо сделать, это подняться вон по той лестнице. Все просто. Глаза Ханако остановили свой лихорадочный ход, остановились на зрачках напротив.  – Поняла? – переспросила Акэти ласково. «Надо переждать, надо просто переждать». – Да, – устало ответила Ханако. Акэти отпустила ее голову, после чего подошла к Кэдзуки, и взяла из его рук что-то красное. Вернувшись, она нацепила эту вещь Ханако на нагрудную петлицу, напротив сердца; шея девочки похолодела от влаги. Ханако, пошатываясь, прильнула спиной к стене у правого входа. – Значит, сюда… – голос ее звучал отрешенно. Она завернула за поворот и зашагала наверх. Поначалу ей казалось, что она слышит за спиной шаги остальных, но постепенно звук их стал отдаляться и вскоре исчез. Ноги девочки ступали по ступенькам как заведенные. Еще в детстве у нее была игрушка, она досталась ей от отца, – это был маленький пожарный с рюкзачком: стоило только всунуть в рюкзачок батарейку и перевести рычажок под ним в положение «ON», как пожарный начинал шагать маленькими, но частыми шажками, сверкая красной лампочкой на макушке шлема, и выкрикивая в такт шагам своим электронным басом: «Хай-хай-хай». Идти пришлось недолго. Вскоре темнота уступила место уже привычной розоватой дымке, только теперь к ней примешивался, совсем чуть-чуть, оранжевый – увидев его легкий отблеск на влажных камнях, Ханако почувствовала на языке вкус персика. Где-то в глубине ее подсознания заиграла мелодия. Ханако не сразу узнала ее. Это было что-то далекое, услышанное по радио в машине. За окном были горы, затем водопад – да, это было в день, когда они ехали в аквапарк. Слова песни были неразличимы, но тем не менее – они звучали. Это была песня «White Rabbit» группы Jefferson Airplane. Эхо ее шагов становилось все тише. Всего через пару мгновений в глаза ее ударил луч света. На всей раскинувшейся перед ней огромной площадке не нашлось бы места, куда не проникли краски заката. Ханако попыталась хотя бы примерно высчитать размеры этого места. Первое, что пришло на ум – бейсбольное поле. Девочка не знала точных размеров бейсбольных полей, как, впрочем, и полей для иных игр, однако охватившее ее чувство широты пространства более всех походило на то, что она испытывала, когда сидела на трибуне во время бесчисленных бейсбольных матчей в старой школе. Место это не было ограничено по краям, и поросшие мхом каменные плиты пола упирались в верхушки деревьев, создававших впечатление живой изгороди. На площадке не было ничего, кроме двух небольших цилиндрических строений по краям (из одного такого девочка только что вышла), увенчанных конусообразной крышей. Все это навеивало мысли о средневековых замках. Колокол вдали прозвенел десять раз. Ханако сделала несколько шагов вперед, и чуть было не споткнулась о какой-то черный сверток, который не заметила в начале. Девочка подняла его – это был обычный тканевый футляр, в каком обычно хранится спортивный инвентарь: клюшки, биты… Ханако не раз видела подобные футляры в спортзале. Белая надпись на нем почти стерлась, и Ханако могла прочитать лишь буквы N и K, стоявшие друг от друга на некотором отдалении. Оторвав липучку, Ханако открыла футляр. Ей в руку с лязгом выскользнула фехтовальная шпага. – Что за… – Будь осторожнее с этим, – послышался издали голос Кэдзуки, – это не игрушка, не поранься. Несмотря на хорошую слышимость, Ханако так и не смогла разглядеть того места, откуда доносилась речь. – Мацуота-сан, – крикнула она в ответ, – где вы?! – Совсем рядом. Подул ветер, стало заметно холоднее. – Ты когда-нибудь держала в руках оружие? – Нет, никогда! – Ханако выкинула футляр в сторону и обеими руками ощупывала шпагу. Кончик ее был затуплен, однако сам клинок был несгибаем. Таким вполне можно серьезно поранить человека, если не убить… Вдруг из противоположной башни показался силуэт. Солнце было уже у самого горизонта, и вся дальняя от Ханако сторона была сокрыта в полутени. Первое, что она разглядела – силуэт не был одет в форму академии. Цвет был совсем другой. Это была… «Форма моей прежней школы!». – Кто ты?! – крикнула она приближающейся фигуре, однако вопрос ее остался без ответа. – На твоей груди, – снова раздался голос Кэдзуки, – ритуальная роза. Ханако ощупала место у сердца, куда совсем недавно Акэти что-то прикрепила. Это действительно был бутон розы. Как она не заметила его раньше, пока поднималась? – Точно такая же роза находится на груди человека напротив тебя. Ты должна сбить ее, при этом твоя роза должна оставаться нетронутой. Девушка напротив достала из похожего футляра свою шпагу; солнечный свет перелился по лезвию и сверкнул на ее острие в тот момент, когда она встала в стойку, откинув назад левую ногу, и обратила шпагу к Ханако. – Но я не… Только тут Ханако заметила черты ее лица. Такие знакомые… хотя девочке хотелось этого больше всего на свете – ошибиться было нельзя. – Харука?! Что ты здесь делаешь?! Как ты… Харука рванула в ее сторону. На ее груди показалась белая роза. – Стой, не подходи! – крикнула Ханако, отбегая в сторону. – Зачем ты бежишь на меня?! Это ведь какая-то шутка?! Харука чуть изменила курс, подбежала к Ханако с левого бока и, замахнувшись, ударила в направлении ее сердца. Девочка рефлекторно скрестила руки над головой, и удар пришелся по ним. Ханако вскрикнула от боли, ее шпага улетела в сторону. Левая рука онемела и больше не сжималась в кулак. – Стой! Стой! Стой! – кричала она. – Не надо! Стой! Прекрати! Но Харука подходила к ней все ближе и ближе. В их движениях не было ничего грациозного. Напротив, они были до смешного просты и топорны, вполне ожидаемо для новичков. Ханако без сил повалилась на спину, попятилась назад. Глаза залились слезами и мир потерял очертания. Чудом она нащупала рядом потерянную шпагу, вытянула ее перед собой. – Не подходи! Харука со всей силы ударила по клинку, шпага со звоном отскочила, увлекая за собой и руку, вцепившуюся в нее мертвой хваткой. Еще удар. Он пришелся мимо – лезвие прошлось по плечу и разорвало одежду. На белой ткани появилась тонкая полоска крови. Ханако откатилась назад и попыталась встать. Ноги стали ватными и не слушались. Она приложила ладонь к раненому, пылающему болью плечу. Не было сил даже кричать. Ханако охватило то парализующее оцепенение, которое возникает в теле глядящего на приближающийся поезд любителя прогулок по рельсам. Харука смотрела на соперницу диким взглядом; та, тяжело дыша, мотала головой. Акэти и Кэдзуки, наблюдавшие за боем со стороны, из соседней башни, замерли в ожидании. Кэдзуки был спокоен, Акэти же сходила с ума. – Нет, нет, она же убьет ее… надо спасти ее, – сколько бы она не дергала Кэдзуки за руку, тот не подавался. Всего один удар отделял Харуку от победы: стоило ей только оторвать руку соперницы от плеча, как бутон снова окажется в досягаемости ее клинка. Секунды стали необычайно длинными. Шаг. Шаг. Шаг. На этот раз она не упустит шанса. Вложив в удар всю силу, Харука нацелилась в сердце соперницы. Шпага свистнула в воздухе. Сердце Акэти екнуло. Из самой глубины ее души раздался душераздирающий крик: – Ханако!!!

Продолжение следует…