Хромированная милость

      Грейсон жался к рулю, пальцы скользили по облезшей кожаной обивке, а сердце грохотало так, что перекрывало рев мотора. Двигатель надрывался, машина едва держала прямую, а позади — тяжёлые шаги, будто ударные волны по асфальту. Он оглянулся в зеркало заднего вида и увидел, как на горизонте вспыхнули красные глаза. Пули прошили корпус, искры сыпались с капота, что-то внутри завизжало и заглохло. Машина рванулась, потеряла управление, развернулась и с глухим треском влетела в бетонное ограждение.       Грейсон вылетел вперёд, больно ударившись грудью о руль, но едва успел поднять голову, как дверцу сорвали с петель. Холодная механическая рука схватила его за шею и вытянула наружу, словно он был не человеком, а мусорным мешком.       Перед глазами вырос Смэшер. Вблизи он казался не просто человеком в броне — скорее, танком на двух ногах. Половина лица скрыта под чёрной сталью, красный глаз горел ледяным светом. Воздух вокруг дрожал от его присутствия.       — Ты думал, убежишь? — голос был низким, механическим, в нём не было эмоций. — Ёбаное мясо.       Смэшер прижал его к капоту искорёженной машины, металл под спиной обжёг жаром, кровь из разбитой губы потекла на воротник. Грейсон задыхался, каждое движение железных пальцев сдавливало горло всё сильнее. Он пытался вырваться, но сил не было.       — Пожалуйста... — прохрипел он, слова сливались с кашлем. — Не убивай... я сделаю что угодно... любое дело, слышишь?..       Механический смех — короткий, сухой, будто железо скрежетало по железу. Смэшер наклонился ближе, и от него пахнуло гарью и маслом.       — Ты ничто, — прошипел он. — Уличный таракан. Я мог раздавить тебя ещё вчера.       Он ударил Грейсона по лицу так, что тот отлетел на землю. Нога, весившая, казалось, сотни килограмм, нависла над его грудью, готовая раздавить рёбра. Грейсон закрыл глаза, весь сжался, ожидая хруста костей.       Но удар не последовал. Смэшер чуть убрал ногу, оставив её давить грудь, чтобы каждый вдох был мукой. Грейсон заскреб ногтями по асфальту, задыхаясь, и впервые за эти минуты ощутил надежду, что ещё может выжить.       — Выбирай, — голос Смэшера был холодным, без единой интонации, словно алгоритм. — Умереть здесь. Или жить чуть дольше, выполняя мою волю.       Грейсон захрипел, пытаясь вдохнуть, слёзы выступили на глазах от боли и страха.       — Жить... я выберу жить... — он сжал зубы, не в силах сдержать дрожь. — Я сделаю, что скажешь, клянусь.       Смэшер склонился ниже, и вблизи механическое лицо казалось чужеродной маской смерти.       — Тогда слушай. У тебя две цели. Лайл Томпсон. Мелкий падальщик, снимавший всё во время нападения на Арасака-тауэр. Он прячется. Но я хочу его - либо его записи, либо его голову. Решай сам.       Он сильнее надавил ботинком, Грейсон захрипел.       — Вторая - Бестия. Знаешь её. Живая легенда. Пощупаешь почву. Если подвернётся шанс — уберёшь.       Грейсон закачал головой, слова сами сорвались с губ:       — Бестия... это самоубийство...       Смэшер резко ударил его по груди, и тот выгнулся от боли, воздух вылетел из лёгких.       — Ты не понял. Это не выбор. Либо ты делаешь то, что я сказал, либо я раздавлю тебя сейчас. — Красный глаз вспыхнул, отражая страх в глазах Грейсона. — И запомни: мне плевать, каким способом ты справишься.       Грейсон захрипел, изо всех сил кивнув.       — Я... я сделаю. Томпсон. Бестия. Я всё сделаю...       Смэшер наконец убрал ногу, и Грейсон рухнул обратно на асфальт, кашляя, чувствуя, как в груди горит каждое дыхание.       В небе загудели турбины, и сквозь облака пыли и дыма прорезался силуэт тяжёлого ави с логотипом «Арасаки». Воздушный поток от винтов прижал Грейсона к асфальту, заставив закрыть лицо руками, пока его волосы и пыль метались во все стороны.       Смэшер шагал спокойно, зная, что ничто в этом городе не сможет остановить его. Он зашёл внутрь грузового отсека, и металлический трап начал подниматься. На мгновение он задержался у входа, повернул голову. Красный глаз прожёг Грейсона насквозь.       — Мясо, — сказал он сквозь рев турбин, и в его голосе было что-то жёстко-неотвратимое, — ты уже труп. Просто ходишь пока.       Дверь захлопнулась, ави поднялся в небо и исчез за высотками, оставив после себя запах гари и рёв уносящихся двигателей.       Тишина. Только потрескивание искорёженного двигателя его развалившейся машины и собственное дыхание. Грейсон, дрожа, подполз к колесу и сел, прислонившись спиной к покорёженной резине. Губы разбиты, дыхание рваное, каждая кость болит.       Он вытер кровь с подбородка и провёл ладонью по лицу, оставив размазанный след на коже. Мир вокруг всё ещё гудел эхом от слов Смэшера. Ходячий труп.       Грейсон попытался достать сигарету, но руки дрожали так сильно, что он уронил пачку на асфальт. Поднял, вставил в зубы, прикурил. Затянулся так глубоко, будто хотел заполнить пустоту внутри дымом.       — Дерьмо... — прохрипел он в пустоту, кашлянув.       Перед глазами всплывали два имени. Лайл Томпсон. Бестия Амендиарес. Слишком разные цели. Ави исчезло, Смэшер улетел, оставив ему задачу, от которой не отказываются. Грейсон понимал: назад дороги нет.       Он поднял взгляд и уставился на горизонт. Там, за морем неоновых вывесок и слепящих ламп Найт-Сити, возвышался центр — искалеченный, но всё ещё целый. Над ним клубились тяжелые облака, подсвеченные снизу алыми и фиолетовыми огнями, похожие на раскалённый металл.       Он видел, как неровная линия облаков уплотняется прямо над руинами Арасака-тауэр. Даже спустя годы не до конца стихший шрам на городе напоминал о том дне. Взрыв ядерного заряда глубоко под землёй был сдержан самой башней и хитрыми технологиями корпораций, ставших тогда врагами и союзниками одновременно. Милитех и Арасака замазали катастрофу ровно настолько, чтобы город не превратился в кратер. Но небо над центром так и осталось грязным, словно само прокляло то место.       Грейсон сплюнул кровь, криво усмехнувшись, и прохрипел в пустоту:       — Конченный мудила... Джонни Сильверхенд...       Слова прозвучали с горечью и страхом, смешанными в одном. Он затянулся сигаретой до фильтра, пальцы дрожали, пепел осыпался прямо ему на колени. Потом он встряхнул руку, и окурок с искрой полетел на асфальт. Грейсон даже не стал тушить его, просто позволил тлеть среди осколков стекла и крови.       Скрипя зубами, он поднялся, оглянулся на искорёженный остов своей машины. Дверь держалась на одном шарнире, капот перекошен, радиатор выплёвывал пар. Но выбора не было. Он с трудом ввалился внутрь, хлопнув покорёженную дверь, и ключ дрожал в замке зажигания.       Сначала мотор захрипел, закашлялся, будто сам был на последнем издыхании. Несколько раз стартер щёлкнул, и только после десятка отчаянных попыток двигатель заревел и загудел на оборотах, потряхивая весь корпус. Из выхлопной трубы повалил сизый дым, запах горелого масла проник в салон.       Грейсон сжал руль, опустил голову на руки на мгновение, слушая, как сердце всё ещё грохочет. Потом поднял голову, выпустил тяжёлый выдох и медленно вырулил из переулка. Колёса скрипели, резина цеплялась за асфальт, но машина поползла вперёд, как раненое животное.       Неоновые знаки отражались в потрескавшемся стекле. В зеркале заднего вида он видел всё те же тучи над центром, словно глаз, смотрящий прямо в спину. Он знал: от Смэшера не сбежишь. Не от того, кто ходит по городу, как сам жнец.       Найт-Сити принял его обратно в свои объятия — холодные, враждебные, полные обещаний боли. Где-то впереди его ждали Томпсон и Бестия. Оба пахли кровью.       Машина кашляла мотором, едва не глохла на каждом повороте, но всё же тянула его дальше по шоссе, под гул реклам, надрывающихся в небе. Впереди город сиял миллионом огней, и Грейсон впервые за ночь подумал, что эти огни для него — как свечи на похоронах.