Часть 3. Выбор.

      Густой пар витал под потолком и исчезал в щелях между бревен. Я тяжело дышала, уперевшись лбом в сложенные крест на крест руки на коленях, и жалась в угол. Запах мяты приятно успокаивал нервозность. Приглушенный свет старой законченной лампочки дарил уединение. Мази холодили кожу, но капли пота смывали их, щипая раны. И хоть Янис запретила мне сидеть в парной и мучать себя еще больше, я все равно вытолкала ее в предбанник, подлив травяного раствора в каменку.       Вода кипела в котле, приподнимая крышку, воздух становился раскаленным с каждым вдохом и выдохом, но я продолжала сидеть и прокручивать в голове разговор с Айзеком.       Боль внутри была на столько острой и сильной, что перекрывала физическую. Мне хотелось свариться заживо в этой чертовой бане, лишь бы не выходить на улицу, где я могла встретить взгляд карих глаз и снова расплакаться от обиды.       Но тонкий голосок, который напоминал голос мамы, все продолжал и продолжал повторять: «Мама бы гордилась, что ты стала такой сильной», и я никак не могла заткнуть его.       Даже спустя четыре года воспоминания были острее ножа.       Последний взгляд мамы, когда она улыбалась сквозь слезы. Крепкие руки Борисыча, оттаскивающие меня в безопасное место. Попытки Лары отбить свою сестру от зараженных. Скрывающаяся фигура в тенях, потому что отец бросил маму и меня на растерзание ублюдкам, и никаких слов на прощание. Похороны обглоданных останков. Моя замкнутость на протяжении полугода. Бессилие и стыд за мерзкий поступок когда-то родного человека. Страдания и плач в подушку долгими изматывающими ночами. Горе. Одиночество. Первые усилия борьбы. Первые потуги твердо стоять на ногах. Первые улыбки, хоть и не искренние. И первая попытка жить в ебаном мире, который отнял у меня шанс на некую нормальную жизнь и подарил надежду в глубине карих глаз.       А теперь? Такой откат, когда я только-только ступила на тропу, где мне нужно быть? И все из-за того, что я спешила прикрыть спины моим друзьям?       Да пошел этот Айзек к черту!       Я вытерла пот с лица, вперемешку со слезами, и забилась в угол на полке, чтобы жар забрал с собой все мысли.       Как вдруг дверь в парную скрипнула.       — Я же сказала, чтобы ты не трогала меня, Янис.       — Тогда тебе не повезло, что я не Янис.       Бросив быстрый взгляд через плечо, повернулась обратно.       Подумать только, я столько лет грезила увидеть Айзека голым рядом с собой, что даже почувствовал укол разочарования. И не от прекрасного вида поджарого тела в тусклом свете, который навсегда въелся в память, а от того, что он не вызвал у меня тех чувств, которые должен, черт его подери, вызывать. Насрать на стеснение и правила, когда Айзек так обидел меня. Пусть уходит.       — Уходи.       — Сначала сделаю одно важное дело.       Я на столько устала, что даже не нашла сил спорить. Поэтому, когда ладони Айзека нежно провели по моей спине, поддалась и не стала сопротивляться. Айзек аккуратно приподнял меня и усадил на край полка лицом к себе.       Подняв взгляд, я почти смогла нахмурить брови.       — Откуда фингал?       Айзек молча оглядывал мои руки в синяках. Медленно осматривал запястья, провел кончикам пальцев по разбитым коленям, вытянул ногу, чтобы осмотреть лодыжку, синева на которой стала сильнее, и замер.       — Как ты? — спросил он.       — Чувствую себя также отвратительно, как выглядит твой фингал.       Айзек ухмыльнулся и мне даже показалось, что озорная улыбка все-таки озарит его лицо, но серьезность взяла верх.       — Выглядит не плохо, и все более-менее цело.       — Ага, как и твой глаз.       — Это Дима.       — Дима? — Я остановила следующее прикосновение Айзека, когда он потянулся к моей шее, и сжала его пальцы, безмолвно прося посмотреть на меня.       Карий взор растворился в зыбком паре, но это не помешало мне увидеть сожаление в глубокой, любимой и одновременно ненавистной бездне.       — Он заметил тебя, когда ты бежала домой в слезах, а когда встретил меня, то не стал распыляться на разговоры.       Стыд пронзил копьем грудную клетку. Господи, не хватало, чтобы еще и Дмитрий решил, что я слабачка.       — Врезал мне сразу же, как только понял, что случилось, — проговорил Айзек, все еще глядя на меня. — Было даже больно.       — Ты заслужил.       — Знаю, поэтому я здесь.       — Айзек, — тяжело вздохнула, отдаляясь от него, — я не хочу говорить обо всем этом дерьме.       — И не нужно. — Он перехватил мое запястье и прижал его к своей груди, где быстро билось сердце, ожидая, что я предприму дальше — ударю или позволю договорить. И когда Айзек дождался безмолвного ответа, продолжил: — Я буду рядом, пока ты не решишь прогнать меня. И, если позволишь, помогу смыть весь сегодняшний день и отнесу в постель.       Треснувшее сердце затрепетало от нежности и заботы. Я запретила ему реагировать на слова Айзека, но оно не послушалось, а только потянулось к нему с небывалой до этого силой.       Может, Макс был все-таки прав, что я тупая идиотка, которая так легко сдается в плен тому, кто сделал больно?       — Только скажи и я уйду, Ди.       Нельзя. Не поддавайся. Не соглашайся!       — Можешь остаться.       Айзек коротко кивнул, глядя на меня исподлобья своими невероятными карими глазами, и наклонился, чтобы оставить короткий поцелуй на сбитых костяшках.

      -ˋˏ✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈

      Пена скользила по рукам, пока Айзек аккуратно водил мочалкой по моим плечам. Я сидела на низкой скамье к нему спиной, уставившись пустым взглядом в стену. Котел все также кипел. Жар опалял кожу. Пар клубился над нашими головами. Запах чистоты смешался с ароматом березовых веников, которые Айзек окунул в горячую воду, чтобы смывать с меня оставшуюся грязь настоем. Он стекал тонкими ручейками на пол, просачиваясь сквозь доски, и уносил с собой мои воспоминания.       — О чем ты думаешь? — тихо спросил Айзек, придвигаясь ближе.       — Мы же договорились, — мой ответ был почти глухим. С каждым движением мочалки по телу слабость окутывала тело, и я не хотела разговаривать с Айзеком, чтобы не чувствовать себя большей идиоткой.       — Я не прошу говорить со мной. — Он зачерпнул воды в тазу и смысл пену с плеч. Зашуршала упаковка, знакомый запах шалфея приятно удивил. — Просто выговорись. Расскажи, что на душе.       Я на секунду задумалась, а стоит ли Айзек моих слов после всех брошенных обвинений, но когда он коснулся затылка, запрокидывая мою голову назад, все сомнения растворились. Это было одновременно и слишком приятно, и слишком больно.       — Вспоминаю маму… — Теплая вода потекла на лоб, намочив волосы. — Она рассказывала сказки, которые придумывала сама, укладывая меня спать. Каждый раз, когда я засыпала, она обещала на следующий день рассказать продолжение, но после работы забывала на чем остановилась. — Я прикрыла глаза, замерев от прикосновения Айзека намыленными пальцами к затылку. Острый спазм пронзил низ живота, а тело предательски покрылось мурашками. — Я все детство выпрашивала себе сестренку или братика, но теперь даже рада, что им не нужно выживать в этом кромешном дерьме. — Пальцы Айзека массировали голову, и я закусила губу, чтобы не застонать от накатывающих волн возбуждения. Господи, как же хорошо… Подавив дрожь в голосе, я продолжила: — В десять мне подарили велосипед. Ты бы видел мои колени. Они были разбиты все первое лето, пока я училась кататься. А когда мама принесла на следующий день рождения мне ролики, ярко-розовые, как я и хотела, мои визги счастья слышали все соседи. — Тонкая струйка воды полилась на лоб и Айзек прикрыл ладонью мне глаза. Заботливый жест встрепенул все внутри, и я сжала колени, запрещая себе думать о том, как бы было чудесно почувствовать руки Айзека на теле без обид, в более важных делах. — Удивительно, как в таких условиях, детские воспоминания могут исцелять, учитывая, как жестоко отец лишил этих воспоминаний маму. Наверное, я никогда не смогу быть нормальной, Ай. Никогда не смогу очиститься от позора, которым отец клеймил меня до конца жизни. Мне даже иногда кажется, что я грязная, испорченная, сломанная. Как ходячий труп, который хочет все исправить, но у него не получается. Я пытаюсь быть собой, но мне будто кто-то диктует правила, которым я должна следовать, но я так не могу, Ай… Мне так больно, так больно…       Айзек остановился. Но в следующее мгновение приблизился ко мне, чтобы я облокотилась о его плечо. Кожа к коже. Мокрое тело к мокрому телу. Отчаянный крик почти сорвался с губ, но нежные руки, обвившие меня и прижимающие к себе, остановили его. Я положила ладони поверх рук Айзека и отвернулась в сторону, когда он уткнулся носом мне в шею.       Я почти испытывала физическую боль от его близости. Грудь разрывало от рвущихся наружу рыданий. Айзек молча принимал всю скорбь, которая годами убивала меня подобно яду. Он был просто рядом, когда я хотела раствориться и не чувствовать груза ответственности. Не чувствовать ничего. Айзек обнимал меня, словно пытался защитить от самой себя. Вжимался так крепко, не желая оставлять одну в море горя и сожалений, что я была готова навсегда остаться с ним вот так — он за моей спиной, склонившись над сердцем, а я на его груди, где таятся вселенская забота и чувство безопасности.       — Прости меня, родная.       И я заплакала. Сначала тихо, с редкими всхлипами. Потом горько, сотрясаясь от страха. А позже, развернувшись в его объятиях и обхватив шею, ревела навзрыд, впервые позволяя себе быть слабой в руках моего Айзека.

      -ˋˏ✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈

      Натягивая штанины льняных брюк на все еще мокрое тело, я зачем-то жадно слушала, как за дверью парной моется Айзек. Всплески воды, громыхания железных тазов друг о друга — он на скорую руку смывал с себя пот и грязь, попросив меня несколько минут назад дождаться его, чтобы проводить домой. И я опять не сопротивлялась, ожидая в предбаннике и вытирая волосы.       Дверь парной распахнулась и я отвернулась к стене. Румянец согрел щеки и опустился к шее, ладони затряслись, сжимая полотенце, и я попыталась изо всех оставшихся сил взять себя в руки. Куда подевалась моя решимость не стесняться его? Когда он вымыл меня, или, прижимаясь ко мне всем телом, покачивал в объятиях?       Господи, если ты решишься сейчас услышать меня, то молю тебя — не позволяй слабости перед этим мужчиной сломить щит твоего дитя.       Я сложила грязную одежду в корзину, ожидая пока Айзек оденется и, взяв ее, похромала на выход. Но как только дверь за нами закрылась, Ай забрал у меня корзину в одну руку, а второй, подняв под бедра, поднял над землей. Я вскрикнула от неожиданности, вцепилась в его шею и недовольно посмотрела в довольные карие глаза.       — Поставь меня, — попросила я и заметила несколько заинтересованных взглядов в нашу сторону.       Господи, пора услышать меня! Прямо сейчас!       — Нет.       — Айзек! — Стукнув его в плечо, я вся сжалась на широкой груди, чтобы больше никто не увидел, кого Айзек решил потащить на себе. И откуда у него еще силы остались, чтобы нести меня, да еще одной рукой. — Поставь!       — Ты позволила помочь тебе, — ответил он как ни в чем не бывало. — И глупо сейчас ставить тебя на ноги, когда до дома осталось несколько минут.       — Это позор! Прекрати!       — Позор? — Айзек остановился, посмотрел на меня и сощурился, наклоняясь. — Ты считаешь, что мужчина, который заботится о своей женщине, это позор?       — Нет, — покачала головой, — но…       — Все, что ты хочешь сказать после «но», меня уже не волнует, колючка. Мы договорились. И я выполняю свою часть сделки, теперь же выполни свою и держись за меня.       — Тебе говорили, что ты принципиальный придурок?       — Ага, одна барышня, которая отвесила мне сегодня пощечину. А ведь до этого меня ни разу не били женщины, представляешь? Всех все устраивало.       Укол ревности кольнул в и так еле живое сердце. Если он при мне еще хоть раз скажет, кого и что все устраивало рядом с ним, то одним ударом Айзек не отделается.       — Я не такая, как прошлые твои женщины, — злобно бросила я, сжимая на шее Айзека кулаки.       — Знаю, поэтому ты мне и нравишься, колючка.       Мы завернули за угол, встретившись лицом к лицу с Дмитрием и Янис. Они резко остановились, уставившись на нас — Дмитрий с удивлением, а Янис с тем чувством, которое можно описать лишь как: «Ну, наконец-то, блять, до них дошло».       Стыд. Я вся превратилась в стыд и унижение, болтаясь на шее Айзека.       Уважаемый Бог, пошел ты к черту! Я больше не верю в тебя!       — Смотрю, — проговорил Дмитрий, глядя на меня, — у вас все хорошо.       — Так точно, командир, — ответил Айзек раньше, чем я успела раскрыть рот, чтобы оправдаться.       — Давно пора, — добавила Янис, обходя нас справа. — Давайте в следующий раз без драм? Я не хочу, чтобы из-за ваших истерик, мне вырвали глотку.       — Согласен. — Дмитрий обошел нас слева и подмигнул мне. — Дружеский совет: если нужно вправить малышу мозги на место, то просто хорошенько врежь. Сработает всегда.       — Командир? — Айзек развернулся, чтобы я смогла увидеть слишком радостные улыбки Дмитрия и Янис и покраснеть еще больше. Дьявол, может хотя бы ты существуешь? Я готова служить тебе вечно, только спаси меня от этого дерьма. — А не пойти бы тебе на хер с дружескими советами?       Смех Дмитрия был на столько приятный и искренний, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Командир показал Айзеку вытянутый средний палец и, кивнув Янис, пошагал вместе с ней к дому Лары.       Ну зачем? Зачем Ай так делает? Чтобы мне стало еще хуже?       — Потому что не стесняюсь того, что чувствую. — Я напряглась в руках Айзека, когда он двинулся в сторону моего дома. Как он?.. — Ди, я знаю тебя так давно, что могу считать твои эмоции по глазам. И не понимаю, почему ты еще удивляешься. Я думал, что довольно ясно дал понять свои намерения днем.       Отвечать я не стала. Просто не смогла найти правильных слов. Ядовитая злоба все еще не выветрилась из души, и всего полчаса назад мне казалось, что она не растворится никогда. Но сейчас, когда Айзек нес меня на одной гребаной руке, стыд стал уступать место некому… опустошению?       Я так долго ждала того момента, когда наши отношения выйдут на новый уровень, что даже пришла в ступор, когда в последнюю нашу встречу Ай вел себя по-другому. Мы сблизились в прошлом месяце больше, чем когда-либо. Он впервые взял меня за руку, нежно поглаживая ладонь. Подарил полевые ромашки, увидев, как Лара опять вывела меня из себя. Он становился слишком близко, когда мы стреляли из лука.       Айзек просто стал ближе, и мы оба понимали, что наша сегодняшняя встреча расставит все по своим местам. Но долгое ожидание, кажется, превратило меня в долбанного параноика, который никак не мог понять, что чувствует в душе. Я одновременно и воспаряла к самим небесам, когда Айзек был рядом, и одновременно с этим боялась, что ничем хорошим для нас это не кончится. Зная, чем он жил и как представлял свое будущее рядом со своей семьей, я всегда говорила себе, что Ай останется все равно тем человеком, которым он был со мной.       Только вот… Почему внутри было все еще так неприятно, больно и досадно от его слов? Он же извинился, позволил мне выплеснуть все эмоции, и даже признаться в том, что я не говорила ему раньше. Тогда почему? Почему я хочу, чтобы он ушел и как-то с этим остался рядом?       Дьявол, почему?!       Айзек толкнул дверь ногой, пригибаясь, чтобы зайти внутрь. Он пронес меня на руках до кровати, усадил на матрас и вышел в коридор. Я (дура, дура, дура!) испугалась, что Ай реально уйдет и оставит меня одну, но как только его фигура показалась в проеме спальни, зачем-то мысленно вновь вспомнила о Боге.       Чертов святоша и тупая идиотка. Идеальный тандем.       Айзек приближался ко мне, держа в руках аптечку, и хмурил брови. Он присел на кровать, положил мои ноги к себе на колени и аккуратно приподнял штанину, отсматривая лодыжку.       Не знаю, сколько раз Янис доводилось вправлять кости, но надо отдать ей должное — лодыжка была опухшей, синей, но не выглядела, как катастрофа. И меня это радовало. Уже послезавтра я вновь смогу ходить без позорной хромоты.       — Наложу мазь и забинтую, чтобы мышцы были зафиксированы. — Ай достал из потрепанной коробки эластичный бинт и ибупрофеновую мазь. — Я бы сказал, чтобы ты не беспокоила ногу, но ты же не послушаешь меня.       — Нельзя быть слабой, — тихо бросила я, наблюдая за тем, как Айзек круговыми движениями, почти невесомыми и нежными, намазывает мазь на лодыжку. — Тогда Лара точно с меня не слезет.       — Не понимаю, что меня восхищает больше: твое упорство и беспечность, с которой ты бросаешься в пекло, не заботясь о себе, или то, как ты, оказывается, умело можешь выводить меня из себя.       — Не говори ерунды. Ты не можешь восхищаться вторым вариантом. — Поморщилась, когда Ай приподнял мою ногу, чтобы сильнее замотать бинт.       — Когда ты появилась на поляне, я думал только о втором варианте, родная.       Я прикусила губу, чтобы не выпалить несколько обидных слов. Потом сделала глубокий вздох и все же, мысленно проклиная себя за это, сказала:       — Хватит врать. Скажи уже все, что думаешь.       — Так я и не вру. — Айзек, растягивая губы в улыбке, посмотрел на меня, я опять забыла как дышать. — Я сначала восхитился твоей смелостью, а потом, когда ты полетела вниз с холма, заставляя меня броситься к тебе на помощь, подумал, что готов прибить тебя сам.       — Не понимаю, — я внимательно посмотрела на него, пытаясь найти в этой чертовой улыбке хоть какие-то сигналы здравомыслия. Он же не в серьез? Не может же такого быть. — Ты хочешь сделать мне больнее или унизить? Если и то и другое, то лучше тебе уйти, Ай.       — Я хочу объяснить тебе одну простую вещь, Ди, — Айзек коснулся моей щеки, приближаясь. — Я всегда был за отряд. Они все — моя семья. Но сегодня, когда ты свалилась с ебаной высоты, я забыл про них. Мои мысли были только о тебе. Мне стало по херу, что я оставил неприкрытыми спины товарищей. Мне стало все равно на них, потому что я думал только о том, как помочь и спасти тебя. И меня это взбесило. Я не подвожу свою семью, и я злюсь, что ты вызываешь у меня такие эмоции, потому что это неправильно. Ты сама сказала, что нам приходится выживать в аду, но, когда ты в опасности, мне плевать на ад. Я знаю, что с тобой его нет. Поэтому я все высказал тебе. Лишь только по тому, что люблю тебя и не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось. Я был готов прибить тебя, потому что боялся, что ты так глупо решила защитить меня. Я могу сам постоять за себя и свой отряд. Я переживу все, что мне уготовит сам дьявол. Но я не смогу пережить того, что ты будешь защищать мою семью ценой своей собственной жизни. Только не ты. И меня дико бесит, восхищает, возбуждает, что ты все равно борешься, показывая всем, на хрен, вокруг, какой может быть жизнь, когда за твоим плечом не только твой товарищ, но и та, кто всегда будет рядом.       — Ай…       — Я очень зол, что моя любовь к тебе затмевает все остальное, — продолжил он, собирая мое сердце по кусочкам в одно целое. — Но я счастлив, что люблю именно тебя.       Карбоновая стрела пронзила насквозь. Израненная душа затянулась, словно внутри взорвалась целая вселенная, разливаясь теплом по рукам. Я еще ни разу не испытывала этих чувств… Эмоций… Слабости и вместе с этим силы, которой нет равных. На меня нахлынула волна. Она смела все. Не оставили ни следа. Я опустошилась. Перестала быть собой. Сгорела изнутри. А потом…       Он любит меня.       Воскресла.       Я молча смотрела на Айзека, пытаясь до конца осознать все, что он только что сказал, и не верила собственным ушам. Не верила сердцу, которое билось слишком больно в груди.       Он любит меня.       Горячее прикосновение к подбородку привело в чувства — Айзек стирал мои слезы. Вырывал с корнями злость и обиду. Убирал всю ненависть на отца и дарил значимость в мире, где есть он.       Необратимый конец, которого я ждала, наступил, но не стал таким, каким я его себе представляла. Неужели он будет началом для чего-то нового?       — Ай… — я запнулась, хватаясь за его руку, потому что хотела убедиться, что все это правда. Что Айзек, сидя напротив меня после самого конченного дня, сказал слова, имеющие для меня большую важность. Но если мы не выясним все до конца на берегу, то ни о каком начале нового речи быть и не может. Я не буду стоять за стенами. Не буду прятаться, чтобы спастись. И, как бы я сама не любила Айзека, он либо примет это, либо… Нет. Я не буду додумывать. Пусть скажет все сам. — Я тоже люблю тебя. Но…       — Твои «но» меня тоже бесят, — перебил Айзек, придвигаясь ближе и все еще поддерживая мою лодыжку. — И мне каждый раз хочется выбить их из тебя.       — Тогда будь готов к тому, что я буду отбиваться.       — На меньшее я и не хочу расчитывать, колючка.       — Нет, ты не понял, Айзек. — Я обхватила его ладонь, опуская ее, чтобы, если он ответит то самое второе «либо», я смогла отпустить Айзека. И дать себе время, разбиваясь на осколки, сгореть дотла. — Я буду драться. До самого конца. И ты должен понять, что я не остановлюсь. Мне противна мысль, что мужчина, которого я люблю, может думать, что я стану проблемой. Я борюсь за себя давно и не намерена отступать. Твоя семья стала моей и я не позволю никому навредить ей. Я хочу и могу защищать тех, кто мне дорог. И либо ты со мной, либо…       — Ты ставишь мне условия, Ди? — Айзек, будто проигнорировав мои движения, обхватил меня за талию и придвинул к себе.       Сделав над собой колоссальное усилие, чтобы не прикрыть глаза от наслаждения, потому что руки Айзека ловко пробрались мою кофту и легко провели по коже, я тяжело сглотнула и прошептала:       — Да. Либо ты со мной, либо нет.       Отвечать он не стал. Лишь склонил голову и сощурился, все еще поглаживая поясницу и, я точно знаю, чувствуя, как вызывает у меня мурашки от своих нежных прикосновений.       — Значит, «либо»…       — Да.       Тишина. Ненавистная и тягучая.       Тишина. Удушающая и долгая.       Тишина. С ним рядом или без него навсегда.       Тишина. Либо вместе, либо порознь.       Тишина. Мое сердце и его ответ.       — Не будет никаких «либо», Ди. Никогда.