Часть 1

Осень 1998. Лучи уличных фонарей пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатую зебру света. Комната Вайолет наполнялась мягким светом от гирлянды, развешанной вдоль стены, на которой висели фотографии, виниловые пластинки и постеры старых рок-групп. Подушки были разбросаны по полу, а рядом дымились чашки с мятным чаем. — Ну? — Нэнси навострила брови, лёжа на подоконнике, лениво перебирая пальцами кончик своей идеально прямой тёмной пряди. В её голосе, как всегда, звучала лёгкая насмешка, типичная для тех, кто был стервозен с чужими, но нежен с близкими. — Ты сегодня словно витаешь в облаках. Колись, что стряслось? Шарлотта, устроившаяся на кресле и кокетливо поправившая локон своих завитых в стиле Мэрилин Монро светлых волос, откусила кусочек мармелада и, улыбнувшись подмигнула. — Это точно про парня. Я вижу этот взгляд в потолок и загадочную полуулыбку. Вай, ну давай! Мы твои лучшие подруги! Вайолет чуть покраснела, играя пальцами с краем пледа. — Кажется... у меня скоро будет парень. Обе подруги одновременно вскочили. У Вайолет никогда прежде не было романтических отношений. — Кто?! — прозвучало в унисон. — Я... не уверена, — тихо сказала Вайолет. — Понимаете, он милый. И как будто всё логично. Все говорят, что мы смотримся хорошо вместе. — Ставлю ставки на Эддисона ,который подкатывает к тебе уже месяца два— воскликнула Нэнси. — Это же самая завидная партия Колумбайна! Король балла, квотербек, миллионер в будущем. Блин, ты обязана начать с ним встречаться! — Я не говорила ,что это он. — смущенно возразила Вайолет. Она отвернулась к окну. — Может, я просто сама себе это придумала? Ну знаешь... что так «должно» быть. Что он — идеальная пара, потому что мы оба из «топа», и у нас всё схвачено. Но мне будто не хватает воздуха, когда я рядом с ним. Нет «искры». Шарлотта положила свою руку на её. — Ты просто накручиваешь себя. Он тебе идеально подходит. Может, ты просто боишься, что это всерьёз. — Наверное.. — Так это Эддисон или нет? —вопросительно подняв бровь прервала Нэнси. — В общем , завтра после первого урока приду в столовую с... ну, с тем, кто, как я думаю, станет моим парнем. — Вайолет прикусила губу и улыбнулась.

***

Утро выдалось таким, каким бывает утро перед бурей: небо было покрыто равномерной серой пеленой, а воздух пах сыростью и напряжением. С улицы доносился шум пролетающего школьного автобуса и капель, тихо падающих с крыши на клумбы. Вайолет стояла посреди комнаты, осознавая ,что верёвка для белья внизу пустая , на ней не развешаны постиранные вещи, она забыла их в стиральной машине. Блузки всё ещё влажные, юбки— скомканные и пахнут сыростью. Она вздохнула. Из всех возможных вариантов осталась только старая чёрная футболка с логотипом KMFDM, присланная Эндрю в прошлое Рождество. Она была немного велика и пахла... братом. Детством и свободой. Она натянула её через голову, добавила чёрную плиссированную юбку, белые кеды — единственное, что выглядело нарядно и опрятно. Расчесав волосы , Вайолет посмотрела на себя в зеркало. Это была не та привычная "девочка с обложки", в розовом, с безупречной укладкой. Сегодня она выглядела иначе. И почему-то именно сегодня ей было удобно быть собой. В школе было шумно, как обычно. Улыбки, хлопки по плечам, фальшивые "приветики". Вайолет чувствовала взгляды — сначала удивлённые, потом восхищённые. Джейсон, один из друзей Эддисона, пронёсся мимо, бросив через плечо: — Ты что, готкой стала? Она только улыбнулась в ответ. Ни сил, ни желания парировать. На первом уроке — биология. Кабинет пах слегка прелыми микроскопами и глицерином из пробирок. Учительница поставила её в пару с Эриком Харрисом. Парнем, о котором она почти ничего не знала, кроме того, что он носил армейские ботинки, слушал тяжёлую музыку и всегда сидел в углу класса, что-то зарисовывая в блокноте. Он мельком посмотрел на неё, когда она села рядом, и... задержал взгляд. — KMFDM? — тихо спросил он. — Ага, — Вайолет чуть улыбнулась. — Это брат подсадил. — У твоего брата хороший вкус. — Эрик аккуратно достал ручку, записывая что-то в лабораторный бланк. — С какой песни началось? — “Juke Joint Jezebel”. А у тебя? Он едва заметно усмехнулся, и этот момент был почти интимным, будто кто-то понял тебя на другом языке. — У меня? С “Megalomaniac”. Я подумал, что они говорят всё, что я чувствую. Они начали работать. Задание было скучным — анализировать структуру клеток под микроскопом. Но с каждой минутой разговор шёл легче. Музыка, фильмы, компьютеры, миры, в которых никто из них не был, но оба мечтали побывать. Он сказал, что обожает «Прирождённых убийц», и она, смеясь, ответила, что знает этот фильм почти наизусть. Когда прозвенел звонок, они продолжили говорить. Вайолет ловила себя на мысли, что не хочет, чтобы этот разговор заканчивался. Они вышли в коридор вместе, и пока шли к столовой, ей пришло сообщение от Эддисона : "Сорян, детка, я ща занят. На обед сходи сама." Её пальцы даже не дрогнули. Она засмеялась над шуткой Эрика, и весь мир сузился до этого момента. — Я, наверное, пойду к своим, — сказал он войдя в столовую. — Но ты классная, Вай. Правда. — Спасибо. Ты тоже, Эрик. — она нежно улыбнулась и смущенно посмотрела на пол. Он ,перебрасывая бутылку воды из руки в руку ушёл, не оглядываясь. А она смотрела ему вслед, а потом, всё ещё с лёгкой улыбкой, направилась к столику, где уже ждали Шарлотта и Нэнси. — Ты встречаешься с Эриком Харрисом?!— воскликнула Нэнси. — Эрик... — мечтательно повторила Вайолет. — Он такой прикольный… — Что? — А нет, я не с ним. — возглас Нэнси и Шарлотты вытащили Вайолет из размышлений. — Я говорила про Эддисона вчера. Он не смог сегодня. — Девушка стала серьезной вспомнив о короле школы. Подруги удивлённо замолчали, и начался новый разговор — тот, который откроет дверь к следующей главе этой истории. На парковке возле школы всегда стоял запах бензина, дешёвого табака и мокрого асфальта. Здесь была их территория. Старый «BMW» Дилана, вечно пыльный и с багажником, который открывался с пинка, был как штаб. Открытые двери, гудящая стереосистема, из которой неслись Nine Inch Nails или Ministry — это был их маленький протест против всего школьного глянца. — Ты где был? — спросил Дилан, передавая ему банку колы. — Уже подумали, ты сбежал с одной из этих чирлидерш. — Не совсем, — ответил Эрик, прислонившись к капоту. — Был на биологии. В паре с Вайолет Лафлин. Наступила пауза. Их приятель Брукс громко прыснул: — Ты о той самой Вайолет? Мисс Идеальная Жизнь? — Та самая, — спокойно подтвердил Эрик, не глядя на них. Он бросил взгляд на небо, где серые тучи казались будто придавленными к горизонту. — Она была в футболке KMFDM. — Чё? — Дилан приподнял бровь. — Это прикол? — Без шуток. И… она не такая, как я думал. Он отхлебнул из банки. Пауза затянулась. Его мозг всё ещё прокручивал момент, когда она улыбнулась. Не как «популярная девочка», не как «тёлка джока ». А по-настоящему — искренне, немного стесняясь. — Она знает “Juke Joint Jezebel”, — добавил он, будто это имело какое-то сакральное значение. — Ладно, — хмыкнул Дилан, — но ты же понимаешь, кто она. Девочка для обложки. Папина принцесса. Та, кого нам показывают в рекламе жизни, которой у нас нет. — А может, она тоже это знает, — почти шепотом произнёс Эрик. — И ей тоже тошно от этого образа. Парни переглянулись. Потом Дилан врубил на кассете “Heresy” и сказал: — Рэб , если ты влюбился, то хотя бы не пиши её имя на обоях своей комнаты. Мы всё-таки выше этого. Эрик усмехнулся, но внутри у него что-то тёплое и немного тревожное шевельнулось. Он всё ещё чувствовал её запах — мягкий, лёгкий, тёплый, будто свежая страница в новой книге. И как бы он ни пытался переключиться, голос Вайолет звучал в его голове, как старая кассета, которую хочется снова и снова перемотать на начало.

***

Вайолет нехотя возвращалась домой, будто там ждёт что-то плохое. «Наверное опять сегодня поругаются» —думала девушка. Дом Лафлинов стоял на тихой, утопающей в зелени улице, в стороне от центра. Снаружи он был похож на виллу в тосканских холмах: стены цвета тёплого меда, крыша из красноватой черепицы, на террасе — резные арки, увитые плющом. Окна — вытянутые, с тёмными деревянными ставнями, и в каждом отражалась небо, будто венецианское стекло. Внутри — словно антикварный журнал: мозаичный пол в прихожей, кованая лестница с витиеватыми перилами, тяжёлые портьеры цвета вина. Дом был тихим, как всегда. Но в этом молчании было что-то иное — тяжёлое, напряжённое, словно воздух сгустился. Когда Вайолет открыла дверь, пол предательски скрипнул. Она сразу заметила свет на кухне. Редкость. Обычно мама была в своей комнате, перед телевизором, с книжкой, которую листала, но не читала. Сейчас она сидела за столом. Она была красива. Настолько, что в молодости люди оборачивались ей вслед. Сейчас её красота поблекла. Не внешне — внутри. Глаза стали серыми. Она улыбалась, но эта улыбка была вежливой. Как у официантки, а не у матери. На ней — домашняя блузка, волосы немного растрёпаны. В руке — бокал вина. Перед ней — стопка старых фотографий. Некоторые были в альбомах. Другие — просто разложены на скатерти, как карты Таро. На одной — маленькая Вайолет и Эндрю на пляже. Он держал её на руках, она в ярко-розовом купальнике, улыбается. Он — смеётся. — Привет, мама, — сказала Вайолет осторожно. Женщина подняла глаза. Медленно. — Ты рано… Я думала, ты придёшь прямо к закрытию. — У меня вечерняя смена. Хотела немного отдохнуть. Мать кивнула и сделала глоток. — Ты помнишь, как он носил тебя на плечах? — спросила она, не поднимая взгляда на дочь. — Когда тебе было пять, вы вдвоём сбежали на задний двор и съели всю коробку печенья из кладовки. — Я помню. Тогда он сказал, что если нас накажут, он всё возьмёт на себя. — Он всегда так говорил. Молчание. — Мама… ты… ты скучаешь по нему? Мать сжала бокал. Вина осталось мало. — Я скучаю по себе. Той, что была, когда он был рядом, — она поставила бокал. — А он... он просто ушёл. Оставил нас. — Нет, — мягко, но сдержанно сказала Вайолет. — Он не ушёл. Его вытолкнули. Мать повернулась. В глазах —напряжение. И что-то ещё. Страх? — Он не выдержал папу, — продолжила Вайолет. — Ты это знаешь. Мать отвела взгляд. Взяла одну из фотографий. На ней — отец. Эндрю. И она. В ресторане. Фото чёрно-белое, официальное. — Я… я думала, он перебесится, — прошептала она. — Я думала, если я буду молчать, всё пройдёт. Но однажды… — голос её сорвался. — Он кричал на Эндрю. Ударил его. Прямо по лицу. За то, что тот хотел играть в группе, а не учиться в университете. За то, что встречался с девочкой, которую он не одобрял. Он сказал: “Ты не мужчина. Ты слабак. Ты не мой сын.” — Я знаю, — сказала Вайолет. — Я была за дверью. — А я… — Мама села ровнее. Вздохнула. — Я молчала. Потому что я боялась. Потому что я привыкла. — К чему? — К этому. К мужу, который не бьёт но всё ломает. К голосу, который всегда звучит как приговор. Вайолет молча села рядом. Взяла фотографию с Эндрю и собой. — Он мне пишет иногда. Присылает открытки. Из разных стран. Там мало слов. Но в каждой — он как будто говорит: “я всё ещё рядом”. — Он тебе верит. А мне — нет, — сказала мама. — И я его понимаю. Грэйс Лафлин взяла бокал но тут отставила. — Знаешь… я когда-то мечтала быть актрисой. А потом… Она не договорила. Вайолет шепнула: — Я не хочу стать тобой. Прости. Но не хочу. — Не становись. — Я уже чувствую, как меня растягивает между “будь красивой” и “будь удобной”. — Ты не обязана быть ни тем, ни другим, — сказала мать. И впервые — по-настоящему посмотрела в глаза дочери. В гостиной зазвонил телефон. Мать не пошла. — Это твой отец. Он снова из ресторана. Скажет, что ты опаздываешь. — Я не опаздываю, — сказала Вайолет, вставая. — Я просто… иду медленнее, чем он привык. Она поцеловала мать в лоб. — А ты не запирайся больше. Оставь свет. Я люблю, когда он горит.

***

Спрятанный в тихом районе, будто между страницами старого французского журнала, «Laurel & Ash» выглядел не как просто ресторан, а как уютный сон в стиле поздних 50-х и лёгкого европейского декаданса. Над входом — элегантная вывеска на изогнутом кованом держателе, шрифт — завитой, старинный, выцветший, словно письмо, пролежавшее в ящике с духами. Интерьер словно лепился из шелка и золота. Каждая деталь зала пропитана мягкой эстетикой — розовые, пудрово-золотые тона, лампы в абажурах с бахромой, винтажные гардины, спадающие бархатными волнами, нежные, как дыхание старого кино. На стенах — ажурные панели и вензеля, и в рамах — не просто фотографии, а портреты времён Джин Тирни и Риты Хейворт. Столы были застелены нежно-кремовыми скатертями с легкой вышивкой, а стулья — в розовом велюре с бархатными подушками,. На каждом столике — лампы с прозрачным стеклянным основанием. Свет в зале — мягкий, как свеча в сумерках, и повсюду витал запах выпечки, ванильного крема, розовой воды и немного кофе. Пахло чем-то домашним и сладким. Где-то в углу стояла витрина с десертами, за стеклом — лимонные тарталетки, французские эклеры, кремовые розочки и песочные корзиночки. Их украшали сахарные лепестки и позолоченные бусинки, и казалось, что каждое пирожное здесь — произведение искусства, достойное фотографий в старом Harper’s Bazaar. Вайолет устала. В ресторан приходили одни и те же лица: дамы с жемчугом, мужчины с наглухо застёгнутыми пиджаками, подростки на семейных ужинах, которые всё это тихо ненавидели. Она знала наперечёт меню, знала, кому приносить воду без льда, кто любит соус отдельно, и кто всегда даёт чаевые ровно 10% — из принципа, не больше, не меньше. Её волосы были убраны в гладкий хвост, на лице лёгкий макияж, униформа — белая рубашка, нежно розовая юбка и фартук того же цвета , с логотипом семейного ресторана. Она скользила между столиками с грацией балерины и холодной вежливостью официантки, которую все считают невидимкой. И всё шло как обычно... пока не раздался знакомый голос: — Нам столик на девятерых . На фамилию Харрис. Сердце пропустило удар. Она обернулась, будто в замедленной съёмке. Эрик стоял у входа, в тёмной рубашке и джинсах, рядом — его родители и ещё несколько родственников. Он выглядел... иначе. Невольно взрослым. Рядом с ним исчезала школьная небрежность, но глаза были те же. Он тоже заметил её. Секунду они просто смотрели друг на друга, и в этот момент весь зал будто исчез. — Прошу, проходите за мной, — с ноткой формальности сказала она и повернулась. — Ты тут работаешь? — тихо спросил Эрик, идя следом. — Да. Папа — владелец ресторана. — Не знал. — Он посмотрел на её спину. — Но как-то всё стало на свои места. Заказ приняли быстро. Семья Харрисов была шумной, увлечённой разговорами. Но каждый раз, когда Вайолет подходила к столику, Эрик как будто замирал. Он отвечал отцу через секунду, чуть дольше, чем нужно. Его глаза искали её взгляд. Лафлин чувствовала это. Под конец ужина, когда почти все доели свои десерты, он встал. — Я сейчас, — сказал Эрик родственникам и вышел через боковую дверь, туда, где официанты иногда прятались на пару минут. Через несколько мгновений Вайолет тоже оказалась там — с подносом в руках, делая вид, что просто вышла перевести дух. — Ты хорошо выглядишь в белом, — сказал он, облокотившись о стену. Пару бокалов алкоголя дали о себе знать. — Но в той футболке тебе было лучше. Она усмехнулась, чуть опустив глаза. — А ты выглядишь... неожиданно. Я бы не подумала, что ты из тех, кто приходит на семейные ужины. — Я из тех, кого сюда тащат, — Эрик бросил взгляд вверх, — но, кажется, сегодня всё было не зря. Повисла тишина. Только шум из кухни — грохот кастрюль и чьё-то раздражённое "бистрее!" на ломаном английском. — Слушай, — сказал он вдруг. — Я думал, что знаю, кто ты. Знал образ. Но... ты не такая ,как я думал . Это… пугает. Но круто. Вайолет прикусила губу. Это был комплимент, который невозможно было бы получить от кого-то другого. Нечаянный , но такой искренний. — А ты, — ответила она, — тоже не тот, за кого тебя принимают . Я раньше думала, ты просто… ну, парень из за угла с наушниками. А оказалось, ты интересный. Он сделал шаг ближе. Совсем чуть-чуть. — Слушай, если... ну, завтра в школе , может, хочешь... — ...поговорить? — она подняла бровь. — Да, — кивнул он. — Просто поговорить. — Я подумаю, — сказала Вайолет с лёгкой полуулыбкой. — Если мы снова будем обсуждать KMFDM, то я точно надену ту футболку. Эрик засмеялся.

***

— А сын твой о чём-то серьезно задумался, — дядя Эрика обратился к Уэйну , хлопнув племянника по плечу на выходе из ресторана. — Да устал просто , — бросил Харрис младший, но голос был неубедителен даже для него самого. Они ехали в машине в тишине. Радио было включено, но не играло — только лёгкое гудение на заднем фоне, которое обычно не замечаешь. Эрик смотрел в окно. Свет фонарей мелькал пятнами на лобовом стекле. Мокрый асфальт отражал неоновые вывески, превращая город в глянцевый сон. “Она работает официанткой. В белой рубашке. Вайолет Лафлин.” Эрик повторял это в голове, как бы проверяя на звучание. Её образ не уходил. Он вспоминал, как она поправляла прядь волос за ухом, как смотрела в сторону, когда смущалась, как уверенно держала поднос. И эта улыбка. Он вспомнил, как она стояла в переулке за рестораном — немного уставшая, с мягкими тенями под глазами, но всё ещё сияющая. Не тем глянцем, что она носила в школе. А чем-то настоящим. “Просто поговорить…” — прошептал он. Зачем он это сказал? Она могла подумать что угодно. Могла рассказать подругам. Могла… Эрик чуть не стукнулся лбом о стекло. От злости на себя. Позже, уже дома, он вошёл в свою комнату, закрыл дверь, включил настольную лампу и сел за стол. Стена напротив была вся в старых плакатах, фотографиях, вырезках из журналов. Но сегодня он смотрел не на них. Эрик взял блокнот. Открыл на пустой странице. Начал что-то неумело рисовать — сначала просто линии. Потом — глаза. Миндалевидные, с мягкой стрелкой ресниц. Потом — футболка. KMFDM. Потом — кеды. Белые, стоптанные. Он закрыл блокнот, будто испугавшись самого себя. Снял рубашку, бросил её на стул, включил музыку. "Megalomaniac". Вайолет сказала, что ей нравится “Juke Joint Jezebel”, но он знал — она поймёт и эту песню. Эрик лёг в кровать, положив руки за голову. Потолок был серым, как и небо сегодня. Он не знал, что будет завтра. Но впервые за долгое время хотел проснуться не просто потому, что надо, а потому что... интересно. «Интересно, какая она утром?…»