Часть 21

Катя провалилась во тьму. Не ту стремительную, что накрыла её тогда в заброшенном доме, а долгую, тягучую, как смола. Она не чувствовала времени — дни сливались в недели, недели в месяцы. Иногда сквозь мрак пробивались обрывки звуков: гул аппаратуры, шаги, чьи-то голоса. Но сознание снова и снова утягивало её на дно. А потом — свет. Резкий, режущий. Она зажмурилась, но он упрямо лез в веки, заставляя мир медленно проступать из тумана. Первое, что она увидела — потолок. Белый, больничный. Второе — Бокова. Он сидел на стуле у кровати, сгорбленный, будто не менял позу все эти дни. Его обычно безупречно выбритое лицо покрывала щетина, а под глазами залегли тёмные тени. В руках он сжимал свёрнутый в трубочку бюллетень — видимо, пытался читать, но глаза сами закрывались от усталости. — Пять дней, — хрипло сказал он, заметив её взгляд. — Ты то приходила в себя, то снова отключалась. Губы Кати были сухими, язык словно прилип к нёбу. — Кро...вь... — еле выдавила она. — Потеряла много. Но, как видишь, не всю, — он наклонился, поднося к её губам стакан с трубочкой. — Органы целы. Сотрясение, вывихи рук — считай, отделалась легким испугом. Вода обожгла горло, но это было блаженство. Катя закрыла глаза, собираясь с мыслями. Потом снова посмотрела на Бокова. — Злобин? Его лицо стало каменным. — Убиты при задержании. Оба. Пауза. — И... Райкина. Катя ощутила, как по спине пробежал холод. — Дети... — прошептала она. — Как они связаны... Боков резко вдохнул, будто собирался крикнуть, но лишь сдавленно произнёс: — Один похищал и вымогал деньги. Другой... — он замолчал, сжав кулаки. Больше они эту тему не поднимали. Через месяц, вернувшись в Москву, Катя подала рапорт об отставке. Боков получил его первым. Он даже не пытался отговаривать. Отставка принесла облегчения. Катя целыми днями сидела в пустой квартире, глядя, как дождь стекает по стеклу. Родители с младшей сестрой приходили в гости, называли ее “Наш герой”. Телефон молчал. Боков не звонил — и она понимала почему. Но однажды вечером в дверь постучали. Три чётких удара. Катя открыла — и он стоял на пороге. Без формы, в простом тёмном свитере, с двумя бутылками грузинского вина в руках. — Не передумала насчёт отставки? — спросил Боков, будто они виделись вчера. — Нет. — И что будешь делать? — Не знаю. Он кивнул, как будто это был единственный возможный ответ, и переступил порог. Запах дождя, кожи и чего-то неуловимо знакомого ворвался в квартиру вместе с ним. — А я знаю, — неожиданно улыбнулся Боков, ставя бутылки на стол. — Завтра в Ростов поедем. Катя застыла. — Боков, ты с ума сошёл? Какой Ростов? Зачем? — её голос сорвался на высокой ноте. Он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни тени шутки. — С мамой моей знакомиться. Я устал убегать. Тишина повисла между ними, густая, как туман. — Ты... — Катя сглотнула. — Ты серьёзно? В ответ Боков достал из кармана два билета. — На "Сапсане" в семь утра. Если, конечно, твоя отставка не подразумевает отказ от поездов тоже. И тогда Катя рассмеялась. Впервые за долгие месяцы. Рассмеялась так, что слёзы выступили на глазах. Боков молча наблюдал, потом осторожно обнял её за плечи. — Всё будет хорошо, — прошептал он. И странное дело — Катя поверила.