IV. Цена

Звонок с незнакомого номера. Насмешливый голос: – Думаешь, ты всегда контролируешь ситуацию, Брайт? Посмотрим. Короткие гудки. СМС с неизвестным адресом. Номер не пробить – временный. – Я еду, – коротко бросает Малкольм. – Брайт, это ловушка! – кричит ему вслед Гил. Малкольм на миг разворачивается. Кивает: – Так и есть. Но Эйнсли не отвечает на звонки. Она может быть там.

***

Эйнсли приходит в себя в полутемном помещении. Мир перед глазами расплывается – похоже, ее накачали снотворным. Вокруг что-то блестит в льющемся из окна бледном свете. Похоже на… металл. Где-то в тени, вне поля ее зрения кто-то напряженно переговаривается. Эйнсли различает голос брата. Сразу становится спокойнее. Раз Малкольм здесь, он никому не позволит ей навредить. – Мэл… – вяло зовет Эйнсли, вглядываясь в темноту. – Я здесь, Эйнс, – отзывается Малкольм. – Всё будет хорошо. Главное – не выходи из круга. Теперь Эйнсли замечает, что находится в центре очерченного мелом круга. И по голосу брата чувствует, что лучше ей его послушать. У Малкольма дрожат руки. На его сестру направлен десяток кинжалов. Стоит задеть удерживающие их проволоки, как… Нет, нет, нельзя об этом думать. Сейчас неважно, кто и зачем. Сейчас важно одно: вытащить Эйнсли невредимой. Ради этого Малкольм пойдет на всё. – Ладно, – голос предательски дрожит. – Дэни, Джей-Ти, действуем по старой схеме. По моей команде. Спорить с ним никто не решается. Малкольм проскальзывает под проволоками. Унять дрожь в руках не выходит. Слишком страшно. – Всё будет хорошо, Эйнс, – повторяет он, оказавшись рядом с сестрой. – Просто будь здесь. – Ладно, – Эйнсли садится, обнимает руками колени. Голос брата успокаивает. Эйнсли знает, что пока он рядом, никакая опасность ее не коснется. Знает с детства. Малкольм выпрямляется, закрывая Эйнсли собой. – Я готов. Первый кинжал он отбивает, отделавшись царапиной на запястье. Эйнсли вздрагивает, когда металл лязгает о пол у их ног. Второй клинок распарывает плечо. Малкольм стискивает зубы, не желая пугать Эйнсли вскриком. На миг он позволяет себе прижать ладонь к свежей ране, но тут же вновь принимает стойку. – Продолжаем. – Малкольм… – сонный дурман постепенно тает, освобождая разум. Эйнсли чувствует, что что-то не так. В груди шевелится смутная тревога. – Я здесь, Эйнс. Я тебя вытащу, очень скоро, обещаю. А пока закрой глаза и думай о чём-то хорошем. Помнишь, как мы ездили в Диснейленд, когда тебе было десять? Малкольм кивает Дэни, и та перерезает очередную проволоку. Кинжал распарывает ладонь, но Малкольм продолжает говорить: – Ты потребовала себе самую большую сладкую вату. Лишь для того, чтобы тут же переключиться на пирожные. Эйнсли хихикает: – А ты выиграл для меня в тире самого большого плюшевого медведя. – Ты назвала его Мистер Дик, – Малкольм тепло улыбается, пока очередной клинок пронзает его бедро, – и настояла, чтобы в самолете он летел с нами в салоне, а не в багажном отсеке. – Ты помнишь, – улыбается Эйнсли. Кажется, Малкольму удалось ее отвлечь. – Конечно, – отвечает Малкольм, пока кинжал вскользь проходится по его ребрам. – Всегда. Он продолжает отвлекать сестру разговорами, кружа вокруг нее и принимая на себя предназначенные Эйнсли удары. Металл скользит в окровавленных пальцах, но Малкольм отводит удары один за другим, не обращая внимания на раны. Наконец Дэни перерезает последнюю проволоку. Малкольм, крутанувшись, отбивает кинжал предплечьем. Рубашка пропитана кровью, но руки наконец перестают дрожать. Опасность миновала. Эйнсли не пострадала. Это главное. Малкольм опускается на колени рядом с медленно приходящей в себя сестрой, обнимает ее, закутывает в свое пальто. – Все хорошо, – шепчет он. – Все закончилось. Скоро мы будем дома. – Брайт, тебе надо... – начинает Гил, но Малкольм бросает на него убийственный взгляд, и полицейский не решается договорить «в больницу». Бережно подхватив сестру на руки, Малкольм уносит ее прочь от темноты, страха и окровавленных клинков. Эйнсли по-детски доверчиво обвивает руками его шею, прячет лицо у него на плече. Из-за снотворного мысли текут вяло, и она пока еще не осознаёт, какой ценой далось ее брату ее спасение. По мнению Малкольма же цена – ничтожна.