V. Ничего такого, с чем он не справится

– Эйнс? Ты что тут делаешь? – хмурится Малкольм. Меньше всего он ожидал увидеть сестру в подвале, оборудованном под нелегальное производство перцовых баллончиков. – То же, что и ты – работаю. Подпольная лаборатория – это так интересно! – возбужденно говорит Эйнсли. – Ладно, – вздыхает Малкольм. – Только ничего здесь не трогай. – Ага, – машинально отзывается Эйнсли, кажется, даже не попытавшись его услышать. Малкольм разворачивается к ней, собираясь напустить на себя вид строгого старшего брата – и видит, как Эйнсли с любопытством вертит в руках колбу с капсаицином. В несколько шагов преодолев разделяющее их расстояние, Малкольм выхватывает у нее колбу. И, спеша забрать у сестры опасный химикат, неловким движением выплескивает его себе на рубашку. В кожу будто вонзаются сотни ледяных игл. – На тебя не попало? – встревоженно спрашивает Малкольм сестру, торопливо скидывая пиджак и срывая рубашку, чувствуя, как начинает жечь кожу, будто к ней прижали раскаленный утюг. – Нет… – растерянно отвечает Эйнсли. – Что это вообще такое? – Не трогай! – отшатывается Малкольм, когда Эйнсли тянется помочь ему с никак не поддающимися манжетами. Девушка испуганно замирает. – Это очень едкий химикат, – говорит Малкольм уже спокойнее, старательно контролируя голос и выражение лица – под кожей словно разлилось раскаленное масло. – Если попадет на голую кожу – эффект тебе не понравится. Я же сказал, Эйнс, ничего здесь не трогай, – качает головой он. – Прости… – теперь в глазах Эйнсли читается раскаяние. – Ты не обжегся? – Нет, – лжет Малкольм, отбрасывая испорченную рубашку и надевая на голое тело не пострадавший, в отличие от хозяина, пиджак. – Но ты могла. Эйнсли примирительно поднимает руки: – Ладно, больше ничего не трогаю, обещаю. – Я с тебя всё равно теперь глаз не спущу, – улыбается Малкольм, застегивая пиджак. Грубая ткань проходится по пылающей коже, точно наждак по открытой ране. Но Малкольм не намерен позволить Эйнсли увидеть, как краснеет, стремительно воспаляясь, его обожженная кожа. – Между прочим, так тебе идет гораздо больше, – подмигивает Эйнсли. – Будь здесь мама, она сказала бы, что если ты будешь ходить в таком виде на работу, то быстрее найдешь себе девушку. – В таком случае, хорошо, что ее здесь нет, – хмыкает Малкольм. Голос на миг срывается от боли, но он маскирует это под кашель. Грудь будто лижет пламя преисподней. – Ты точно в порядке? – спрашивает Эйнсли позже, пока они шагают к метро со стаканчиками кофе в руках. – Выглядишь не очень. – Я в норме, – заверяет ее Малкольм, незаметно стирая со лба капли пота. – Просто жарко. И кофе слишком горячий. Боль волнами раскаленной лавы растекается по груди, пульсирует в такт неровным ударам сердца. – Тогда, может, зайдешь в гости? – предлагает Эйнсли, взяв его под руку. – Выпьем вина, поболтаем. Как раньше. – Конечно, Эйнс, – с теплой улыбкой соглашается Малкольм, ощущая, как вздуваются волдыри на обожженной коже, как мучительно цепляет их шершавая ткань пиджака. Возможно, разумнее было бы не принимать приглашение, сослаться на усталость, головную боль, занятость, планы – на что угодно. Возможно, разумнее было бы отправиться домой, чтобы хотя бы снять скребущий воспаленную кожу пиджак. Возможно. Но Малкольм никогда не упускал возможности провести время с сестрой. Никогда не отказывался быть рядом с ней, если она этого хотела. И сейчас не откажется. Вечер проходит чудесно. Они пьют вино и болтают обо всём на свете. Точнее, болтает в основном Эйнсли. Малкольм слушает ее как всегда внимательно и терпеливо, проявляет искренний интерес к ее жизни, пусть ему не слишком нравится ее новый парень и ее привычка не раздумывая лезть в пекло в пылу журналистского расследования. Кажется, боль глодает уже самые кости, а сердце бешено колотится у самого горла, но Малкольм усилием воли сохраняет расслабленный вид. Он уходит на кухню нарезать еще сыра к вину. На миг расслабляется, позволяя себе не держать лицо. Но тут же получает шутливый тычок пальцами в бока от незаметно подкравшейся со спины Эйнсли. Малкольм вздрагивает, прячет стон за смехом, немыслимым усилием воли сохранив самообладание – от содрогания грудной клетки поврежденная кожа сильнее цепляется за пиджак. По ощущениям под ним давно кровавое месиво, но Малкольм знает, что это не так. Всего лишь ожог. Ничего такого, с чем он не справится. Эйнсли не нужно об этом знать. Пока Малкольм режет сыр, Эйнсли обнимает брата со спины. Ее руки сцепляются точно поверх ожога. Волна боли захлестывает с головой, кажется, в самой груди поселилось жестокое пламя, выжигающее его изнутри. В глазах на миг темнеет. Нож в руке предательски дрожит. Но Малкольм крепче сжимает пальцы на рукоятке и продолжает нарезать аккуратные кубики, стоически выдерживая объятия сестры, счастливящие, но отчаянно мучительные. – Мы ужасно давно не проводили время вот так, – говорит Эйнсли, прижимаясь к его спине. – Я скучала, Мэл. – Я тоже скучал, Эйнс, – искренне отвечает Малкольм, титаническим усилием заставляя голос звучать ровно и мягко накрывая ее ладони своей. Когда Эйнсли крепко обнимает его на прощание, Малкольму кажется, будто кожу на груди содрали раскаленным железом, но он лишь бережно прижимает сестру к себе и невесомо целует ее в макушку. Эйнсли не станет волноваться из-за его состояния. И уж точно не станет винить в нём себя. Малкольм этого не допустит.