Часть 2

      Золотой свет заливает зелëные от цвета деревьев склоны гор, серебристые неровные пики и скаты, голубовато-сизый туман внизу. Из скал подымаются над изумрудной гладью зелени белые колонны со скатами крыш. Мрамор матово блестит под светом — он выглядит тёплым, на вершинах скал — ближе всего с к свету — даже горячим. Но на ощупь он холодный, в тени — и вовсе ледяной.       Дань Хэн аккуратно разворачивает свитки с древними эпосами и сказаниями, внимательно всматривается в описания великих подвигов и свершений. На балкончике прохладно — как и во всей Охеме. Как и на всëм Амфореусе. Ветер гоняет листья и лепестки цветов, пахнет гранатом и инжиром.       Здесь тихо. Можно спокойно любоваться и рассматривать застывшие в лазурном разливе небес обломки мостов и шпили колонн, вьющиеся ленты арок.       Жаль, что Дань Хэн не остаëтся здесь достаточно часто и долго. Странная тревога и тоска тянет куда-то подальше отсюда: от холодного, залитого светом мрамора, от странной вечной голубизны небес, от…       — Так ты всë же здесь! — Стелла вбегает в комнату. Если бы двери в Охеме могли бы открываться обычным способом, Первопроходец, наверное, открыла бы еë с ноги.       Стелла смотрит, улыбается лучисто, запыхавшись, сгибается пополам прямо перед софой, на которой сидит Дань Хэн. С еë появлением ветер приносит промозглый холод — Стелла даже не морщится.       — Ты, кажется, очень занят в последнее время, — то ли спрашивает, то ли утверждает она.       Смотрит лукаво, даже укоризненно, чуть изгибая бровь.       Дань Хэн молчит ещë долго. Он уже давно придумал оправдания — рациональные и логичные. Он знает, что Стелла не будет его винить, что она и сама всегда занята и приходит в эту прекрасную комнату для отдыха лишь под вечер. Но она не уходит с первыми признаками только начинающегося утра — далëким звоном колокольчиков и возгласов охемцев из купелей. Она не прячется средь ветвей Сумеречного Двора.       — История Амфореуса очень богата на сказания. Думаю, многие из них не будут лишними в архивах Экспресса, — фраза получается совершенно пустой, бессмысленной.       Стелла лишь усмехается, но отступает. Она усаживается на широкий бортик, в задумчивости рассматривает далëкую сизую пелену тумана и резко срывающийся вниз обрыв.       Яркий безжизненный свет мехагелиоса освещает еë с одной стороны, с другой падает тень — сероватая, тусклая, она делает черты профиля острее и выразительнее, свет золотит серебристые волосы и проводит тонкую бронзовую линию — будто контур на одной из старинных фресок.       — Дань Хэн… Ты не чувствуешь что-то… Необычное?       Стелла не упрекает, не говорит ничего про чужую слабость. И от этого ответить ей становится ещë сложнее.       — О чëм ты?       Девушка молчит. Ресницы слегка подрагивают. Губы сжаты в тонкую линию.       — Не знаю, как это объяснить, но… На Пенаконии в перерывах между всей той беготнëй и сражениями у меня было ощущение… Нереальности происходящего? Не знаю. Не то, что это сон — это ведь он и был. А как будто… Как будто ты идëшь по уже выстроенному сценарию, где у тебя есть своя роль. И тебе не дают еë изменить. Сейчас так же.       — Я слишком мало времени провëл на Пенаконии, чтобы представить, о чëм речь.       Стелла вздыхает, кивая. Золото еë глаз будто бы тускнеет.       — Я знаю. Просто… Это очень странно… — она хмурится, серебристые ресницы трепещут, а потом золото глаз вновь вспыхивает прежним озорством. — Интересно, это ощущение близко к тому, что ощущают Охотники за Стелларонами, исполняя Сценарии Элио?       Дань Хэн лишь едва заметно приподнимает уголки губ — для него это уже широкая улыбка. Стелла улыбается в ответ.       — Мне просто… хотелось бы предупредить тебя на всякий случай. Чтобы ты был поосторожнее. Обычно подобные ощущения у меня предшествуют финальному сражению с боссом, — говорит она в полушутливой-полусерьëзной манере.       Свет озаряет еë сзади, тень тëмной вуалью ложится на черты лица. Даже золотистые глаза — вечно сверкающие даже в полутьме шахт Камнеграда — будто бы тускнеют.       Дань Хэн ничего не говорит, медленно поднимается с софы, замирает. Мгновение хрупкого молчания могло бы протянуться ещë очень долго. Но тишину прерывает трель телефона. Стелла выхватывает его из кармана, резко крутанув одной рукой, бегло читает что-то — забавно таращит глаза, светящие теперь всë так же тускло.       — Мне, кажется, пора. До вечера, Дань Хэн, — кидает она на последок, таким до странности привычным и быстрым движением обнимая парня — одной рукой через плечо, другой — под руку, а потом просто так же быстро уносится из комнаты.       Ветер вновь приносит с собой холод и запах граната. Небо сияет извечной голубизной.       Дань Хэн едва не дрожит от пробравшего его холода. Мертвенного холода чужого обычно тëплого тела — теперь ледяного, как залитый ярким безжизненным светом мехагелиоса мрамор…