Глава XXV. Снег растаял.

Я проснулся медленно, словно выныривал из густого, тёплого тумана. Солнечный луч пробился сквозь щель между старыми, выцветшими шторами и упал мне прямо на лицо. Яркий, майский, почти живой. Он был тёплым, золотистым, совсем не таким, как те холодные, бледные зимние пятна света, которые месяцами лежали на полу моей комнаты. Теперь солнце действительно грело. Комната наполнилась мягким, нежным светом, в котором лениво кружились пылинки, словно крошечные осколки воспоминаний. Но внутри меня было холодно. Я лежал на спине, не двигаясь, и смотрел в потолок. На то самое старое жёлтое пятно от протечки, которое я уже тысячу раз рассматривал в такие вот тяжёлые утра. Рука лежала на груди, пальцы слегка дрожали. Сердце стучало ровно, но каждый удар отдавался где-то в горле и в висках — тяжёлым, настойчивым напоминанием. Вчера. Риббит. Я закрыл глаза, и она сразу появилась передо мной. Короткие тёмные волосы, слегка растрёпанные ветром. Серо-зелёные глаза, которые всегда умели смотреть так, будто знают тебя лучше, чем ты сам. Ту самую ленивую, чуть ироничную полуулыбку, от которой когда-то становилось легче дышать. А теперь она вызывала только глухую, тянущую тяжесть в груди. «Ты выглядишь… лучше. Раньше ты был какой-то потерянный. А теперь прям светишься.» Эти слова крутились в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Она сказала это так легко, почти нежно. Но я знал эту интонацию. Знал, что за этой улыбкой прячется то же самое острое лезвие, которое когда-то разрезало меня на части. Я перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла моим шампунем и немного запахом Помни. Она вчера задержалась допоздна, сидела рядом, пока я молчал. Эта мысль должна была согреть. Должна была успокоить. Но вместо этого внутри только стало тяжелее. Месяц. Всего месяц назад я думал, что наконец-то выбрался из того болота. Что смог построить что-то настоящее, хрупкое, но своё. Что смог стать человеком, рядом с которым Помни не будет чувствовать себя уставшей или разбитой. Что смог научиться доверять. Хотя бы немного. А теперь одно короткое «привет» от человека из прошлого, и всё внутри начало медленно, но верно трескаться. Я встал. Пол под ногами был прохладным. Подошёл к окну, открыл его настежь. В комнату ворвался свежий майский воздух, влажный, густой, пропитанный запахом мокрой земли, молодой травы, первых листьев и где-то далеко дымом от чьего-то костра. На улице было красиво. Деревья покрылись ярко-зелёной листвой, небо было почти голубым, а не серым, как раньше. Где-то внизу смеялись дети, проехала машина с открытыми окнами, из которой играла громкая музыка. А я стоял босиком на холодном полу, курил первую сигарету дня, смотрел на этот мир, и чувствовал себя в нём чужим. «Почему именно сейчас?» — думал я, выдыхая дым в тёплый воздух. Почему она вернулась именно тогда, когда у меня впервые за долгое время стало хоть немного спокойно? Когда я начал спать рядом с Помни, не просыпаясь от паники посреди ночи. Когда я начал рисовать и не ненавидеть себя за каждую неудачную линию. Когда я начал верить, что могу быть неидеальным и меня всё равно будут любить. Я докурил сигарету и затушил её о подоконник. Взял телефон. Сообщение от Риббит всё ещё висело непрочитанным. Я открыл его, перечитал ещё раз и быстро закрыл, будто оно могло обжечь. Не хочу. Не сейчас. На кухне я поставил чайник. Сел за стол и долго смотрел в одну точку. В голове крутились обрывки вчерашнего дня. Как Риббит смотрела на Помни, как она сказала «тайные картины», как Помни встала между нами, защищая меня своим спокойствием. Помни. От одной мысли о ней внутри стало чуть теплее. Но даже это тепло было каким-то тревожным, неровным. Я боялся. По-настоящему боялся, что если она узнает всю правду, всю ту грязь, которую Риббит когда-то вывалила на всеобщее обозрение, то она тоже устанет. Что однажды посмотрит на меня с той же усталой жалостью и разочарованием, с какой когда-то смотрела Риббит. Чайник щёлкнул. Я налил себе чёрный кофе и долго размешивал сахар, хотя обычно пил без него. Руки слегка дрожали. — Ты придурок, — тихо сказал я себе в пустую кухню. — Всё было хорошо. Зачем ты вообще ответил ей вчера? Но я знал ответ. Потому что если бы не ответил, думал бы об этом постоянно. Потому что часть меня, та старая, сломанная часть, до сих пор хотела услышать от неё хоть одно настоящее «прости». Хотя бы одно. Я допил кофе и посмотрел на телефон. Сообщение от Помни: «Доброе утро, Мартинс. Как спалось? Сегодня после уроков пойдём гулять? ❤️» Я улыбнулся. Улыбка вышла кривая, виноватая, но настоящая. «Доброе. Спалось нормально. Конечно пойдём. Очень хочу тебя увидеть.» Отправил. И на несколько секунд мне действительно стало легче. Но где-то глубоко внутри, в той самой комнате с выключенным светом, кто-то тихо, почти ласково, прошептал «Это ненадолго.»

***

Мы встретились после уроков за тем самым углом, как всегда. Помни уже ждала меня. Стояла, прислонившись спиной к старому металлическому забору, который весь май был покрыт мелкими зелёными листьями вьюна. Ветер мягко играл с её чёрными волосами, солнце падало на лицо под таким углом, что её кожа казалась почти светящейся. Она была в своей любимой оверсайз рубашке светло-голубого цвета и потрёпанных кедах, рюкзак небрежно висел на одном плече. Когда увидела меня, улыбнулась — той самой спокойной улыбкой, от которой у меня внутри всегда становилось чуть тише и теплее. — Привет, Мартинс. — сказала она тихо и сразу протянула руку. Я взял её ладонь. Пальцы были тёплыми. Мы пошли не спеша через школьный двор, потом через старый парк за школой. Весна вокруг была почти вызывающе красивой. Деревья стояли в густой, ярко-зелёной листве, под ногами хрустела мелкая галька, смешанная с песком и прошлогодними листьями. Воздух был влажным, густым, пропитанным запахом мокрой земли, молодой травы и цветущих кустов. Солнце грело плечи, ветер иногда приносил прохладу, но она была приятной, весенней. А я шёл и чувствовал, как внутри меня всё медленно сжимается. Помни это заметила почти сразу. Она всегда замечала такие вещи. Мы прошли уже половину парка, когда она наконец заговорила. — Ты сегодня какой-то… отсутствующий, — сказала она мягко, слегка сжав мою ладонь. — Снова думаешь о ней? Я долго молчал. Сигарета в моей руке почти догорела. Я затянулся в последний раз, выбросил окурок в урну и только потом кивнул. — Да… Не могу выкинуть это из головы. Мы свернули на узкую тропинку, которая вела к старому пруду. Там почти никого не было — только две пожилые женщины на лавочке кормили уток и пара мальчишек, бросавших камни в воду. Солнце отражалось от поверхности пруда, слепило глаза, создавая на воде дрожащие золотые блики. Помни остановилась. Повернулась ко мне лицом и посмотрела прямо в глаза, спокойно, но настойчиво, как умела только она. — Расскажи, — сказала она тихо. — Не всю историю. Хотя бы то, что можешь сейчас сказать. Я выдохнул. Достал новую сигарету, прикурил. Руки предательски слегка дрожали. Я смотрел на воду, на уток, на отражение солнца и собирался с мыслями. — Она… была мне очень близким человеком. — начал я наконец. Голос звучал хрипло. — Ближе, чем кто-либо до тебя. Я ей доверял буквально всё. Про маму, про то, как мне было невыносимо после ухода отца, про рисунки, которые я прятал от всех… Я показывал ей то, что никому никогда не показывал. Она слушала. Обнимала. Говорила, что я не один. Что она всегда будет рядом… Я замолчал. Слова застревали в горле, как комок сухой ваты. Помни стояла рядом и просто ждала. Не торопила. Не гладила по руке. Просто была. — А потом… когда мне было совсем плохо, — продолжил я тише, — я рассказал ей то, о чем сейчас очень жалею... Горло сжалось, словно в нём застрял раскалённый камень. Я пытался выговорить то, что носил в себе годами, но голос предал меня первым. Задрожал, сорвался, превратился в жалкую дрожь. Слова цеплялись друг за друга, спотыкались, как будто боялись выйти на свет. — А она... она взяла всё это и использовала. Рассказала другим. Сделала так, что я стал… посмешищем для половины школы. А сама просто исчезла. Как будто меня никогда и не существовало. Я глубоко затянулся сигаретой. — Я после этого закрылся. Полностью. Решил, что лучше никому не открываться. Никому. Потому что ближе всех — больнее всех. Перешел в другую школу, нацепил эту дебильную маску, сам стал... унижать других за их.. слабости. А потом появилась ты… и я начал бояться. Бояться, что однажды ты тоже устанешь от всего этого дерьма во мне. От моих срывов. От моей пустоты. От того, что я иногда просто… ломаюсь. Помни шагнула ближе. Положила ладонь мне на грудь, прямо поверх сердца. Я чувствовал тепло её руки даже через ткань футболки. — Я уже знаю, что ты неидеальный, Джекс. — сказала она тихо, но очень твёрдо. — Я знаю про твои срывы. Знаю, что иногда тебе тяжело. И я всё равно здесь. Я не она. Я не уйду просто потому, что тебе бывает плохо. Я остаюсь именно потому, что тебе бывает плохо. Я закрыл глаза. Прижался лбом к её лбу. Её кожа была тёплой от солнца, волосы пахли шампунем и весной. — Я знаю, — прошептал я. — Но иногда мне кажется, что я... всё равно тяну тебя вниз. Что я слишком тяжёлый... Слишком сломанный. — Не тянешь. — ответила она. — И я вчера рассказала Рагате и Зубл про встречу с Риббит. Я резко открыл глаза. — Что? — Мне нужно было понять, что это за человек. Я не могла просто молчать. Они… они её знают. И они очень серьёзно отреагировали. Особенно Рагата. Сказала, что Риббит — опасная для тебя. Что она умеет находить слабые места и бить именно туда. Я молчал. Внутри всё смешалось, злость, облегчение, страх, благодарность. Помни погладила меня по щеке кончиками пальцев. — Я не буду лезть в твоё прошлое, если ты не хочешь рассказывать. Но я на твоей стороне. Всегда. Что бы ни было. Понял? Я кивнул. Обнял её крепче. Мы стояли так очень долго посреди парка, под ярким майским солнцем, среди зелени, пения птиц и отражений на воде. И на несколько минут мне действительно стало легче. Но когда мы пошли дальше, держась за руки, я чувствовал, как где-то глубоко внутри уже появилась маленькая, почти незаметная трещина. И она медленно, но верно начинала расходиться.

***

Вечер был тихим и удивительно тёплым. Я сидела за своим старым деревянным столом, освещённым только одной настольной лампой с жёлтым абажуром. Свет падал мягко, создавая тёплый круг на столе и оставляя остальную комнату в полумраке. За окном уже совсем стемнело, но майский воздух всё ещё хранил дневное тепло. Где-то во дворе играла тихая музыка, смеялись подростки, а из соседней квартиры доносился приглушённый звук телевизора. Я пыталась читать книгу, но слова упорно отказывались складываться в предложения. Взгляд постоянно соскальзывал на телефон, который лежал рядом с книгой. И вдруг экран засветился. Новое сообщение. От незнакомого аккаунта. Сердце слегка ёкнуло. Я открыла чат. «Привет, Помни. Это Риббит. Мы виделись у школы. Я понимаю, что ты можешь меня не любить и даже ненавидеть. Это нормально. Я бы на твоём месте тоже не доверяла. Я просто хотела написать, потому что не могу молчать. Я очень давно знаю Джекса. Знаю его лучше, чем многие. И я вижу, как сильно он изменился рядом с тобой. Он действительно выглядит… счастливее. Я правда рада за него. За вас обоих. Если вдруг захочешь поговорить о нём, о прошлом, о том, как с ним быть, когда становится тяжело, я всегда готова. Без осуждения. Без драм. Просто как человек, который когда-то очень сильно его любил и до сих пор переживает за него. Не отвечай, если не хочешь. Я пойму. Но знай, дверь открыта.» Я читала это сообщение несколько раз. Медленно. Каждое слово. Текст был идеально выстроен. Ни одного резкого угла. Ни одной прямой атаки. Только мягкость, понимание, забота. «Я понимаю», «я рада», «я переживаю». Всё так красиво, так правильно, так… опасно. У меня по спине медленно пробежал холодок. Я сделала скриншот и сразу отправила его Джексу. «Она написала мне. Только что.» Ответ пришёл почти мгновенно. «Что?! Покажи полностью.» Я переслала весь текст. Потом откинулась на стуле и закрыла глаза. В комнате было тепло, но мне вдруг стало зябко. Я накинула на плечи его худи, которое он забыл у меня вчера. Ткань всё ещё хранила его запах. Сигареты, его парфюм и едва уловимый запах масляной краски. Я знала, что Риббит опасна. Рагата и Зубл почти кричали об этом. Но видеть, как она заходит так мягко, так аккуратно, почти нежно — было совсем по-другому. Это пугало сильнее, чем если бы она писала гадости. Телефон снова завибрировал. «Блядь. Не отвечай ей. Пожалуйста. Вообще ничего не пиши.» Я смотрела на эти слова и чувствовала, как у меня сжимается сердце. Этот сильный, дерзкий, красивый парень, который ещё полгода назад казался мне почти непробиваемым, сейчас просил меня почти умоляюще. Ему было страшно. По-настоящему страшно. Я набрала: «Я уже ответила. Коротко. Написала: „Спасибо, мы разберёмся сами”. Больше ничего.» «Хорошо. Спасибо. Я… я не знаю, что делать. Мне страшно, Помни.» Эти два слова «мне страшно» ударили сильнее, чем я ожидала. Я представила, как он сейчас сидит у себя дома, курит на балконе и смотрит в темноту. Как пытается держать себя в руках. Как боится, что всё, что мы строили эти месяцы, может начать рушиться из-за одного человека из прошлого. Я встала, подошла к окну и открыла его шире. Ночной майский воздух был влажным и сладковатым. Где-то далеко лаяла собака. Ветер принёс запах свежей травы. Я думала о Джексе. О том, как он сегодня в парке прижимался лбом к моему лбу. О том, как он старается меняться. Как учится говорить о своих страхах. Как боится снова стать тем человеком, которым был раньше. И о том, как тихо, почти незаметно Риббит уже начала вползать в нашу жизнь. Я не ответила ей больше ничего. Но сообщение осталось прочитанным. И где-то глубоко внутри меня тоже появилось маленькое, едва заметное, но уже живое семя сомнения. «А что, если она действительно знает о нём что-то такое, чего не знаю я?» «А что, если он действительно настолько тяжёлый, что я когда-нибудь не выдержу?» Я быстро тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я не позволю. Но семя уже было посеяно.

***

Я пришёл в галерею, когда солнце уже почти полностью скрылось за крышами серых панельных домов, оставив после себя только бледно-оранжевый след на горизонте. Майский вечер был обманчиво прекрасным. Воздух всё ещё хранил накопленное за день тепло, но с ним уже приходила лёгкая, почти неуловимая вечерняя прохлада, та самая, которая напоминала, что зима совсем недавно отступила и может вернуться в любой момент в виде холодного ветра или внезапного ночного заморозка. В воздухе витал влажный запах мокрой земли, цветущих кустов сирени. По округе разливался густой туман, — влажный, тяжёлый, — он укрывал землю мягкой, непроницаемой завесой. Этот запах всегда вызывал у меня странное, щемящее чувство. Смесь ностальгии, тревоги и какой-то тихой, почти детской грусти. Я шёл медленно, почти нехотя, словно каждый шаг требовал от меня дополнительных сил. Руки глубоко в карманах куртки, плечи слегка сгорблены, голова опущена. Каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком сердца. Внутри меня всё было натянуто, как старая струна, готовая лопнуть в любой момент. Галерея встретила меня привычной, почти успокаивающей тишиной и густым, бархатным полумраком. Дверь скрипнула долго, протяжно, жалобно, словно старое, уставшее здание вздыхало, узнав меня. Внутри стоял многослойный запах. Старое дерево, давно засохшие масляные краски, пыль, сырость и едва заметная плесень. Этот запах я уже давно считал своим, почти родным. Здесь, в этих заброшенных залах, я мог не притворяться. Здесь не нужно было улыбаться, быть сильным, быть нормальным. Свет едва пробивался через разбитые окна под самым потолком тонкими, косыми, пыльными лучами, которые медленно угасали с наступлением ночи. В этих лучах лениво кружились тысячи крошечных пылинок, словно маленькие осколки чьих-то забытых воспоминаний, которые никто и никогда не соберёт обратно. Я поднялся по широкой, скрипучей лестнице, прошёл через несколько пустых, гулких залов и наконец остановился в главном. Она была там. Огромный портрет Помни занимал почти всю стену. Я нарисовал его почти полгода назад в одну из тех бессонных, тяжёлых ночей, когда внутри меня всё кричало так громко, что я думал, что сойду с ума. Работал три ночи подряд, почти не спал, почти не ел, не отвечал на сообщения. Просто стоял перед огромным холстом и рисовал как одержимый, как будто от этого зависела вся моя жизнь. Она получилась почти живой. Чёрные волосы, слегка растрёпанные невидимым ветром, тёмные спокойные глаза, лёгкая полуулыбка в уголках губ, та самая, которую она дарит только мне. Я даже смог поймать то особенное выражение, с которым она смотрит на меня, глубоко, проникающе, будто видит все мои шрамы, все трещины, все мои тёмные углы и всё равно остаётся рядом. Я стоял и смотрел на неё. Долго. Очень долго. Так долго, что сигарета в моих пальцах почти полностью догорела, а серый пепел упал мне на кроссовок и рассыпался маленьким облачком. Полгода. Всего полгода назад я сидел на холодном, грязном полу в коридоре своей квартиры и плакал, потому что не понимал, почему мне так страшно, когда рядом со мной такой человек, как она. А теперь я стою здесь, в этой заброшенной галерее, и смотрю на её портрет, и внутри меня уже не та мёртвая, ледяная пустота, которая жила во мне всю осень. Теперь там что-то другое. Тёплое. Живое. Хрупкое. Но настоящее. Я больше не рву рисунки в ярости, если линия вышла кривой. Не называю себя бездарностью и неудачником. Не прячусь так отчаянно за маской «мне похуй» и ухмылкой. Я учусь принимать себя. Учусь верить, что меня можно любить даже таким, неидеальным, тяжёлым, иногда ломающимся. Помни приносит мне новые фотографии почти каждую неделю. Я рисую по ним. Иногда она сидит рядом на старом деревянном стуле, молчит и просто смотрит, как я работаю. В эти моменты я чувствую, что могу дышать по-настоящему. Полной грудью. Без страха. Но сегодня… Сегодня всё было совсем иначе. Риббит. Я закрыл глаза, и она сразу появилась передо мной. Её ленивая, чуть ироничная улыбка. Её серо-зелёные глаза. Её сообщение Помни, такое мягкое, такое правильное, такое заботливое на первый взгляд. «Я очень давно знаю Джекса… Если вдруг захочешь поговорить я всегда готова…» Блядь. Я затянулся сигаретой так глубоко, что в горле сильно запершило. Выдохнул дым медленно, глядя, как он поднимается вверх тонкой серой струйкой и растворяется в последних пыльных лучах света. Почему она вернулась именно сейчас? Почему именно тогда, когда у меня наконец-то начало хоть что-то получаться? Когда я начал доверять. Когда я начал верить, что могу быть рядом с Помни и не разрушить её своей тяжестью и своими демонами. Когда я начал надеяться, что эта весна действительно будет другой. Я подошёл ближе к портрету. Поднял руку и медленно провёл пальцами по сухой, шершавой краске. Она была холодной на ощупь, но я всё равно чувствовал её. Живую. Тёплую. Мою. — Я стараюсь… — прошептал я в пустоту галереи. Голос прозвучал хрипло, тихо, почти сломано. — Стараюсь не быть тем, кем был раньше. Стараюсь не прятаться. Стараюсь верить, что ты не устанешь от меня… что не уйдёшь, как она когда-то ушла… Слова повисли в воздухе. Эхо повторило их тихо, почти насмешливо, и медленно растворилось в темноте. Я сел на старый деревянный ящик напротив портрета. Докурил сигарету до самого фильтра. Затушил её о подошву кеда. В голове крутились тяжёлые, тёмные, липкие мысли. Риббит. Её улыбка. Её сообщение Помни. То, как она мягко, почти нежно зашла с другой стороны. То, как она когда-то знала все мои самые глубокие страхи, все мои слабости, все мои боли, и использовала их как острое лезвие. Я думал, что уже похоронил это прошлое. Оказалось нет. Оно просто лежало под толстым слоем снега все эти месяцы. А теперь пришла весна. Снег начал таять. И всё старое, всё болезненное, всё самое страшное снова начало медленно подниматься на поверхность. Я достал телефон. Открыл галерею. Нашёл самую последнюю фотографию Помни. Она смеётся, ветер треплет волосы, глаза прищурены от яркого солнца. Смотрел на неё очень долго. Так долго, что глаза начали сильно щипать, а в горле появился ком. — Я не хочу тебя потерять, — прошептал я, обращаясь к портрету. — Не хочу, чтобы ты когда-нибудь посмотрела на меня с усталостью… или с жалостью. Не хочу быть для тебя тяжёлой ношей. Не хочу, чтобы ты устала нести меня и всё то дерьмо, которое я в себе ношу. Глубокая ночь. Я сидел в темноте и смотрел на портрет Помни. На её глаза. На её улыбку. На то, как она смотрит на меня даже со стены. И думал. Я изменился. Я уже не тот парень, которого Риббит когда-то уничтожила. Но что, если этого всё равно недостаточно? Что, если я действительно слишком тяжёлый? Что, если однажды она устанет? Что, если Риббит права… и я снова всё разрушу? Я достал ещё одну сигарету. Прикурил дрожащими пальцами. Выдохнул дым в густую, бархатную темноту. Зима ушла. Весна пришла. А холод внутри меня… Он не только остался. Он начал медленно, но верно возвращаться.