Глава XXVI. Начало зимы

На следующий день после разговора с друзьями всё должно было быть как всегда. Солнце светило ярко, почти по-летнему тепло. Лучи пробивались сквозь молодую листву, создавая на асфальте дрожащие световые пятна. Воздух был густым, влажным, пропитанным запахами свежей зелени, нагретой земли, цветущей сирени и едва уловимым сладковатым ароматом одуванчиков. Дни стали заметно длиннее, вечера тёплыми и мягкими, и даже серые панельные дома казались чуть менее унылыми под этим ярким майским светом. Весна наконец-то вступила в свои полные права. А я чувствовал себя так, будто в меня снова медленно возвращалась поздняя осень. Мы с Помни шли после уроков по привычному маршруту. Через школьный двор, потом через старый парк к небольшому пруду. Мы давно отказались от автобуса, чтобы дольше вместе находиться. Она держала меня за руку, как всегда в последние месяцы. Её пальцы были тёплыми, уверенными, живыми. Иногда она слегка покачивала нашей соединённой рукой, рассказывая что-то лёгкое и забавное. Я слышал её голос, кивал, иногда улыбался в ответ, но всё это происходило будто на автомате. Помни рассказывала про урок литературы, про то, как Гэнгл снова всех удивила на программировании своим новым проектом, про то, что Зубл вчера чуть не подралась с кем-то из параллельного класса из-за какой-то ерунды. Она смеялась своим тихим, тёплым смехом, от которого у меня раньше внутри сразу становилось светлее. Я заставлял себя улыбаться. Улыбка выходила натянутой, деревянной, почти искусственной. — …а потом Зубл сказала, что если Рагата ещё раз прочитает ей лекцию про здоровый сон, она торжественно выльет ей энергетик за шиворот прямо на уроке. — рассказывала Помни, посмеиваясь. — Ты бы видел лицо Рагаты в тот момент! — Представляю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Зубл в своём репертуаре. Помни тихо засмеялась и слегка сжала мою ладонь. Я ответил тем же. Но даже это простое движение далось мне с усилием. Внутри меня всё было натянуто. Каждое слово давалось через силу. Каждая мысль возвращалась к одному и тому же. Риббит. Её лицо. Её улыбка. Её сообщение Помни. То, как она сказала «я очень давно знаю Джекса». Всё это крутилось в голове, как старая, поцарапанная пластинка, которую заело на одном месте. Мы дошли до пруда и сели на старую деревянную лавочку, потемневшую от времени и дождей. Солнце отражалось от поверхности воды яркими, слепящими бликами. Утки лениво плавали у берега, изредка ныряя за хлебными крошками. Где-то вдалеке играла музыка из чьей-то колонки, смеялись дети на площадке. Всё вокруг было живым, ярким, наполненным жизнью. А я сидел и чувствовал себя чужим в этом дне. Помни придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Её волосы пахли знакомым шампунем и немного солнцем. Она молчала какое-то время, просто была рядом. Потом тихо спросила: — Джекс… ты сегодня какой-то… не здесь. Опять думаешь о ней? Я хотел соврать. Как делал раньше тысячу раз. Сказать «всё нормально», улыбнуться своей фирменной ухмылкой и перевести тему. Но вместо этого просто тяжело выдохнул и тихо ответил: — Да… Немного. Не могу выкинуть это из головы. Помни ничего не сказала сразу. Просто сидела, переплетя свои пальцы с моими. Её присутствие должно было успокаивать. И оно успокаивало, но на короткие мгновения. А потом мысли возвращались снова. Я смотрел на воду, на отражение солнца, на уток и думал: «Как же быстро всё может измениться. Ещё вчера я верил, что смогу. А сегодня уже боюсь, что снова всё испорчу». Помни подняла голову и посмотрела мне в лицо. Её глаза были спокойными, но в них уже появилась лёгкая тревога. — Я здесь, — сказала она мягко. — Если хочешь поговорить, говори. Если не хочешь, тоже нормально. Просто… не закрывайся полностью, ладно? Я кивнул. Обнял её одной рукой и прижал к себе сильнее, чем обычно. Её тепло проникало сквозь одежду, но не могло полностью прогнать тот холод, который поселился внутри. Я поцеловал её в макушку и прошептал: — Я люблю тебя. Сказал искренне. Но даже в этих словах уже чувствовалась маленькая, едва заметная, но уже существующая трещина. Мы ещё долго сидели у пруда. Солнце медленно спускалось, окрашивая воду в золотисто-розовые тона. Помни не торопила меня, не задавала вопросов. Просто сидела рядом, положив голову мне на плечо, и иногда проводила пальцем по моей ладони лениво, успокаивающе. И чем дольше мы так сидели, тем сильнее во мне что-то начало оттаивать. «Может… может, и правда всё не так уж плохо», — подумал я впервые за последние сутки. Помни была здесь. Тёплая, настоящая, живая. Она не уходила. Не смотрела на меня с жалостью. Не говорила «ты слишком тяжёлый». Она просто была. И это «просто» сейчас казалось мне самым ценным на свете. Я повернул голову и поцеловал её в волосы. — Спасибо, — тихо сказал я. — За что? — улыбнулась она, не поднимая головы. — За то, что ты… есть. Помни приподнялась и посмотрела мне в глаза. Её взгляд был мягким, но очень внимательным. — Я никуда не денусь, Джекс. Даже если будет сложно. Даже если ты будешь иногда срываться. Я знала, с кем начинаю отношения, ну... почти знала, — она тихо усмехнулась. Я улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой. Впервые за сегодня. В этот момент мне действительно стало легче. Мысли о Риббит отошли на второй план. Я подумал, что, может, я просто накрутил себя. Может, всё ещё можно удержать. Может, эта трещина не такая уж и глубокая. Мы встали и медленно пошли дальше по тропинке. Я держал Помни за руку, и на какое-то время мне снова показалось, что всё будет хорошо. А потом завибрировал её телефон. Помни достала его из кармана, посмотрела на экран и слегка нахмурилась. — Риббит. — сказала она тихо. У меня внутри всё мгновенно сжалось. Помни открыла сообщение и протянула мне телефон, чтобы я тоже мог прочитать. Риббит: «Помни, я понимаю, что ты, наверное, не хочешь со мной общаться, и я не обижаюсь. Просто хотела сказать одну вещь. Джекс всегда был очень ранимым человеком. Он сильно переживает, когда чувствует, что кого-то «обременяет». Если он сейчас закрывается или отталкивает тебя, это не потому, что ты что-то делаешь не так. Это просто он. Он всегда так делал. Если вдруг станет совсем тяжело — пиши. Я знаю, как с этим работать. Без осуждения». Я читал сообщение, и внутри меня начало закипать. Эта сука. Опять. Опять влезла. Опять под видом «заботы». Опять красивыми словами. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Не думая, я взял телефон из рук Помни, немного резче, чем хотел, и нажал на голосовое сообщение. — Хватит ей писать. — сказал я жёстко и чётко в микрофон. — Не надо. Мы сами разберёмся. Не лезь в наши отношения. Отправил. Помни смотрела на меня с лёгким удивлением и недовольством. — Джекс… ты мог бы и не выхватывать у меня телефон. Я вернул ей телефон и тяжело выдохнул. — Прости. Я… я просто не выдержал. Она опять лезет. Опять делает вид, что «переживает». Я не хочу, чтобы она вообще с тобой разговаривала. Помни помолчала несколько секунд, потом вздохнула и убрала телефон в карман. — Я понимаю, что тебе неприятно. Но в следующий раз хотя бы предупреди, ладно? Это всё-таки мой телефон. Я кивнул. Взял её за руку и слегка сжал. — Прости. Я перегнул. Мы пошли дальше. Напряжение между нами повисло в воздухе, но оно было не острым, а скорее тяжёлым и усталым. Помни не отпустила мою руку, но шла чуть тише, чем раньше. Я чувствовал, что только что сделал что-то не так. Но в тот момент мне было всё равно. Главное чтобы Риббит отъебалась.

***

Вечером, следующего дня, мы все собрались у Зубл. Её комната, как всегда, выглядела так, будто здесь только что прошёл небольшой ураган. На полу валялись пакеты из магазина, на столе стояли кружки с недопитым кофе и энергетиками, пепельница была переполнена, а в воздухе густо пахло сигаретами и дешёвыми фруктовыми духами. На кровати лежала куча одежды, а на стене висели плакаты групп, которые я уже почти не слушал. Зубл сидела на подоконнике, болтая ногой и куря. Рагата заняла своё обычное место в старом кресле, скрестив руки. Гэнгл устроилась на полу с ноутбуком на коленях, но сейчас даже она не смотрела в экран. Помни сидела рядом со мной на краю кровати. Я чувствовал, как её колено слегка касается моего. — Ну, — начала Зубл, затягиваясь и выдыхая дым в сторону окна. — Давайте уже без пиздежа. Эта тварь снова лезет. Что будем делать? Рагата посмотрела на неё спокойно, но строго. — Зубл, успокойся. Мы здесь не для того, чтобы устраивать войну. — А для чего тогда? — Зубл фыркнула. — Чтобы сидеть и ждать, пока она опять всё разнесёт? Я её тогда чуть не прибила. Если бы не ты, Рагата, я бы… — Хватит, — тихо, но твёрдо сказала Рагата. Она повернулась ко мне. — Джекс. Как ты себя чувствуешь после того, что она написала? Я пожал плечами. Слова давались с трудом. — Хуево. Как будто кто-то открыл старую дверь, которую я уже давно закрыл. Гэнгл подняла глаза от ноутбука. Её голос, как всегда, был тихим и ровным. — Она действует классически. Не атакует напрямую. Создаёт ощущение, что «помогает». Это опаснее. Потому что человек начинает сомневаться не в ней, а в себе. Я посмотрел на неё. Гэнгл редко говорила много, но когда говорила попадала точно. Зубл резко встала и начала ходить по комнате. — Блядь, я серьёзно. Давайте просто скажем ей, чтобы отъебалась. Я могу. У меня нет проблем. — Нет, — сказала Рагата. — Если мы начнём давить, она только сильнее вцепится. Она умеет играть на жалости и «заботе». Джекс, тебе нужно самому решить, насколько ты готов её игнорировать. Помни тихо сказала: — Я уже ответила ей, что мы разберёмся сами. Но она всё равно пишет. Я почувствовал, как внутри снова поднимается тяжесть. Все смотрели на меня. Все знали. Все обсуждали мою слабость, моё прошлое, мою неспособность просто забить и жить дальше. — Мне стыдно, — вырвалось у меня. — Что вы все из-за меня сейчас сидите и обсуждаете эту хуйню. Я уже должен был давно с этим справиться. Рагата покачала головой. — Ты не должен был «давно справиться». Это не слабость. Это рана. А раны иногда открываются заново. Зубл подошла и ткнула меня кулаком в плечо? не сильно, но по-дружески жёстко. — Слушай, красавчик. Ты не один в этом дерьме. Мы тут все. Даже если ты начнёшь опять закрываться и делать вид, что «всё норм», мы всё равно увидим. Так что не пизди. Просто держись за Помни и за нас. А эту суку мы переживём. Гэнгл тихо добавила: — Главное не начинай верить ей. Даже чуть-чуть. Она будет говорить правильные вещи. Именно правильные. Чтобы ты сам начал сомневаться. Я кивнул. Но внутри уже поселилось странное, тяжёлое ощущение. Друзья были рядом. Они поддерживали. А я всё равно чувствовал себя так, будто стою на тонком льду, который вот-вот треснет. Помни взяла меня за руку и слегка сжала. Я посмотрел на неё и попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой.

***

Мы вышли от Зубл уже поздно. На улице было тепло, но с той особенной вечерней прохладой, которая приходит в мае после заката. Фонари отбрасывали на асфальт мягкие жёлтые круги, и в этих кругах блестели лужи от дневного дождя. Воздух был густым и влажным. Он пах сиренью, мокрой землёй, чьим-то ужином из открытого окна и лёгким дымом. Где-то далеко лаяла собака, а из соседнего двора доносился приглушённый смех и музыка. Мы шли молча. Помни держала меня за руку, но её пальцы уже не были такими расслабленными, как вчера днём у пруда. Я чувствовал лёгкое напряжение в её ладони. Она шла чуть медленнее обычного, будто ждала, что я что-то скажу. А я не знал, что сказать. Внутри меня всё ещё звучали голоса друзей. Зубл с её резкой, почти злой заботой. Рагата с её спокойной, тяжёлой серьёзностью. Гэнгл с её тихими, точными словами, которые попадали прямо в самые больные места. «Она будет говорить правильные вещи. Именно правильные. Чтобы ты сам начал сомневаться.» Эти слова Гэнгл крутились в голове снова и снова. — Ты как? — тихо спросила Помни, когда мы свернули на её улицу. Я пожал плечами, глядя под ноги. — Нормально. Это было враньё. И мы оба это знали. Я слышал, как фальшиво прозвучало это слово. Помни тоже услышала. Она слегка сжала мою руку, но ничего не сказала. Дома у неё было тихо. Только тиканье старых часов на кухне и далёкий шум города за окном. Она включила свет, тёплый, жёлтый, от настольной лампы. Поставила чайник. Я сел за стол и смотрел, как она достаёт кружки, как двигается, как волосы падают ей на лицо, когда она наклоняется. Обычно эти простые движения меня успокаивали. Сегодня они только сильнее подчёркивали, насколько я сам внутри разбит. Чайник зашумел. Помни налила кипяток, поставила передо мной кружку и села напротив. Между нами стоял стол. И что-то ещё, что-то тонкое, невидимое, но уже ощутимое, как тонкая трещина в стекле. — Они правы, — сказала она тихо, глядя в свою кружку. — Рагата и Гэнгл. Риббит будет действовать именно так. Мягко. Через «заботу». Через «я просто переживаю». Это сложнее, чем если бы она просто орала. — Я знаю. — ответил я. Голос прозвучал резче, чем я хотел. Я сам услышал эту резкость и поморщился. Помни подняла глаза. — Ты злишься? Я молчал несколько секунд. Потом выдохнул и признался: — Нет. — Пауза. — Да. Не на тебя. На себя. На то, что она снова может просто… зайти и всё испортить. Одним сообщением. Одним взглядом. Как будто последние полгода ничего не значили. Помни молчала. Слушала. Её пальцы медленно крутили кружку. — Джекс... — сказала она мягко. — Ты не испортишь. Мы не дадим ей. Я не дам. Я коротко, без радости засмеялся. Смех получился сухим и неприятным. — А что, если она права? Что, если я действительно тяжёлый? Что, если все, кого я подпускаю близко, в итоге устают от меня? Мама устала. Риббит… ну, она сделала вид, что не устала, а потом просто уничтожила. А ты? Сколько ты ещё сможешь? Помни нахмурилась. В её глазах появилась та самая серьёзность, которую я уже видел раньше, когда она ждала меня у школы. — Не говори так. — Почему? — Я уже не мог остановиться. Слова шли сами, тяжёлые, липкие, как будто вытаскивали что-то из самой глубины. — Потому что это правда? Я всегда всех разрушаю. Сначала маму. Потом Риббит. Потом, возможно, и тебя. Я видел, как ты сегодня смотрела на меня у Зубл. Ты уже начинаешь уставать. Я это чувствую. — Хватит, — сказала Помни уже твёрже. Голос стал ниже. — Ты сейчас сам себя закапываешь. Это не ты. Это она в тебе говорит. Её слова. Я посмотрел на неё. Долго. И вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, знакомое. То самое ощущение, которое я думал, что уже победил. — А вдруг это и есть я? — тихо спросил я. — Настоящий. Тот, которого ты ещё не видела полностью. Тот, который умеет только ломать и потом сидеть в тёмной галерее и жалеть себя. Помни молчала. Её глаза были серьёзными. В них уже не было той лёгкой нежности, что была у пруда днём. Только тревога. И что-то ещё — почти боль. — Я видела, — сказала она наконец. — И я всё равно здесь. Я отвёл взгляд. Руки лежали на столе. Пальцы слегка дрожали. Я сжал их в кулаки, чтобы она не заметила. — Ага, верю. — прошептал я. Помни резко подняла голову. — Что ты сейчас сказал? Я понял, что перешёл черту. Понял, что эти два слова уже нельзя забрать назад. Но остановиться уже не мог. Внутри всё кипело. Страх, злость на себя, злость на Риббит, злость на то, что я снова начинаю разрушать то, что так долго строил. Напряжение между нами стало плотным, почти физическим. Как будто комната уменьшилась. Как будто воздух стал тяжелее и гуще. Как будто между нами уже лежала тонкая, но глубокая трещина, и она медленно, но верно расширялась. Я видел, что Помни собирается что-то сказать. Видел, как она сжимает губы. И я уже знал. Сейчас всё станет только хуже. Помни смотрела на меня долго. Её глаза были тёмными, почти чёрными в жёлтом свете лампы. В них смешалось всё сразу. Тревога, боль, злость и что-то ещё, очень похожее на страх. Она стояла неподвижно, рука всё ещё лежала на спинке стула, пальцы слегка сжаты. — Повтори, — тихо сказала она. Голос звучал ровно, но в нём уже не было прежней мягкости. — Что ты сейчас сказал? Я молчал. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его в горле и в висках. Руки на столе дрожали, и я уже не пытался это скрыть. В голове было шумно, чужие голоса, старые воспоминания, слова Риббит, слова друзей, всё смешалось в один тяжёлый ком. — Я сказал «Ага. Верю.», — выдавил я наконец. Голос прозвучал хрипло. — Потому что именно так и бывает. Все говорят «я никуда не уйду». Все обещают. А потом уходят. Или становятся такими же разбитыми, как я. Или начинают смотреть с жалостью. Или просто… устают. Помни резко встала. Стул громко скрипнул по полу. Она сделала шаг назад, будто я её ударил. — Ты сейчас несёшь полную хуйню, Джекс. Ты это понимаешь? — Нет, — я тоже встал. Стул отодвинулся с резким звуком. Голос уже повысился, и я не мог его контролировать. — Я наконец-то говорю правду. Я тяжёлый. Я сломанный. Я делаю всех вокруг несчастными. Маму. Друзей. Риббит когда-то. И теперь тебя. Ты заслуживаешь кого-то нормального. Кого-то, кто не будет в три часа ночи звонить и говорить, что ему хуёво. Кого-то, кто не будет сидеть непойми где и рисовать твоё лицо, потому что боится тебя потерять. Кого-то, кто не будет каждый раз после хорошего дня ждать, когда всё рухнет. — Заткнись. — сказала Помни. Голос слегка дрожал, но всё так же был твёрдым. Она сделала шаг ко мне. — Просто заткнись. Ты сейчас говоришь не своими словами. Ты говоришь её словами. Риббит. Она в тебе. И ты позволяешь ей. Ты сам открываешь ей дверь. Я засмеялся. Коротко, зло, почти истерично. Смех вышел сухим и неприятным, и я сам его ненавидел. — А может, она просто сказала то, что все вокруг и так знают?! Что я обуза? Что я тяну вниз?! Что рядом со мной невозможно быть счастливым долго. Что рано или поздно ты тоже устанешь. И лучше узнать это сейчас, чем через полгода, когда уже будет поздно. Помни стояла близко. Её глаза блестели, то ли от злости, то ли от слёз, которых она не позволяла себе выпустить. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, но каждое слово звучало отчётливо. — Именно таким. Сломанным. Тяжёлым. С твоими срывами и твоей пустотой. Я знала, на что иду. Я видела тебя в самые плохие моменты. И я всё равно здесь. Но ты сейчас сам меня отталкиваешь. Ты сам разрушаешь то, что мы строили эти месяцы. Ты сам берёшь и ломаешь! — Потому что лучше сейчас, чем потом! — я почти кричал. Голос сорвался. — Лучше сейчас услышать правду, чем через полгода увидеть, как ты смотришь на меня с той же усталостью и разочарованием, с какой когда-то смотрела она! Я не хочу этого видеть. Я не смогу это пережить. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене и как громко, почти больно бьётся моё сердце. Воздух казался плотным, будто в комнате стало меньше кислорода. Помни смотрела на меня. И в её взгляде я впервые увидел не только любовь и тревогу. Я увидел рану. Свежую. Глубокую. Ту, которую я только что сам нанёс. Она молчала несколько долгих секунд. Потом тихо, почти шёпотом сказала: — Уходи. Сейчас. Пока я не сказала того, о чём потом пожалею. Я стоял ещё несколько мгновений. Смотрел на неё. На её лицо, которое я знал лучше, чем своё собственное. На губы, которые целовал сотни раз. На глаза, в которых сейчас отражался я. Злой, испуганный, разбитый, жалкий. Потом развернулся. Взял куртку. И вышел. Дверь захлопнулась громко. Слишком громко. Звук ударил по ушам и ещё долго отдавался внутри. Я шёл по ночному городу быстро, почти бегом. Руки тряслись так сильно, что я еле застёгивал куртку. В горле стоял плотный, сухой ком. Майский воздух, который ещё час назад казался тёплым и живым, теперь ощущался холодным, чужим и острым. Фонари плыли перед глазами размытыми пятнами. Машины проезжали мимо, оставляя мокрые следы на асфальте и шум шин. Где-то далеко смеялись люди, играла музыка, жизнь продолжалась, обычная, весенняя, чужая. Я не знал, куда иду. Просто шёл. Быстро. Без цели. И с каждым шагом понимал одну простую, страшную вещь. Первая настоящая трещина уже появилась. И она была не между мной и Риббит. Она была между мной и Помни. И я сам её сделал. Своими руками. Своими словами. Своим страхом. Я остановился у какого-то подъезда, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. В груди было пусто и одновременно невыносимо тяжело. Весна вокруг продолжала жить. А внутри меня уже начиналась зима.