Первый. Ханахаки

– Люблю тебя, – сказал Субару этим утром за завтраком. Облегчения спастический кашель, теперь – всегда заканчивающийся ворохом лепестков, блестящих в свете мана-камня от слюны, соплей и кровавых сгустков, больше не приносит. Теперь после приступов Субару иногда находит в мерзкой куче полноценные цветки. – Люблю тебя, – пробормотал под нос ближе к полудню, когда Эмилия, увлечённая каким-то важным документом, вроде как, не должна была его слушать, но сразу после окончания фразы её уши чуть дёрнулись и налились краской Находит и сейчас, откашлявшись в раковину, не один и не два. Подцепляет наиболее крупный пальцами, расправляет слипшиеся пенистой слизью лепестки – всего пять, и взору открывается жёлтый глазок-сердцевина, почти нетронутая. Там, где он прикасается пальцами, сходит кровавая плёнка, и обнажается истинный цвет лепестков. – Люблю тебя, – произнёс с зевком, сразу после пожелания «спокойной ночи». – Т-ты стал часто это говорить, – Эмилия, как и всегда, смутилась – слышно по голосу, но взгляд не отвела, и открытый взгляд фиалковых глаз заставил застесняться уже его. Лепестки в пальцах мягкие и нежные, как её голос. Признания Субару наверняка давят, не могут не давить на девушку, которая не может сказать того же в ответ, но Эмилия никогда не отвечает иначе, чем робкой улыбкой. – Ну... вдруг я не смогу сказать этого завтра? – буркнул Субару ей в ответ, – Нужно говорить сейчас, пока есть возможность. – Ты говоришь жуткие вещи, – Эмилия покачала головой и решительно скрестила руки на груди, – Я буду защищать тебя, так что… Сможешь говорить, когда захочешь. Цветы ханахаки кормятся неразделённой любовью. Эмилия любит его – Субару знает точно – может, пока не так, как он её, но точно любит: это читается в жестах, заботе и ласковом тоне. В незабудках, цветущих у него в лёгких. Синих, как глаза Рем. Они перестанут его убивать, когда он вырвет её украденное имя у Чревоугодия из глотки. Жаль, что вряд ли – в этом цикле.