Главная шестая. Переход к новой истории.

Часто нам кажется, что где‑то лучше. И мы начинаем думать: вот я сейчас в каком‑то говне, мне нужно туда, где солнышко ярко светит и всё прекрасно. Но, попав в это «солнечное, классное» местечко, понимаешь, что по сути ничего не стало лучше. Всё осталось прежним. Дело не в месте — дело в самом себе. Ты думаешь, что в говне — значит, ты в говне. Думаешь, что в классном месте — значит, так оно и есть. Мы сами создаём окружение вокруг себя, сами создаём место; не кто‑то другой делает это за нас. Просто кто‑то может изменить своё видение, а кто‑то — нет. И эти люди из‑за этого страдают и метаются в бесполезных поисках.

***

Железная дверь катка открылась и с привычным для спортсменов хлопком захлопнулась. На льду занималась группа спортсменов лет четырнадцати–двадцати под руководством одного из лучших тренеров страны — Плешакова (Павла). Плешаков периодически покрикивал что‑то из разряда ругани на учеников или объяснял ошибки; для Мизуки в этом не было ничего удивительного — она привыкла к такой атмосфере тренировок за время работы в его команде. Сев на один из первых рядов трибун, она терпеливо ждала окончания тренировки. Администратор говорила, что тренировка закончится через десять минут, а ещё через пятнадцать начнётся заливка льда. Плешаков, казалось, не заметил прихода бывшей ученицы — он даже не повернулся посмотреть, кто пришёл, будто ему не до этого. Хотя, возможно, так оно и было. Эти десять минут показались Мизуки вечностью. За это время она успела пересчитать стулья на противоположных трибунах, пересчитать спортсменов и вспомнить большинство их имён. Мало кто остался у Плешакова, да и те сейчас не особенно стремились на чемпионаты — особенно после недавних событий, когда ни один из них не попал в олимпийскую команду. Либо они сейчас сидят дома с травмами — что более вероятно. Ведь Павел после серьёзного инцидента с Мизуки стал очень внимательно относиться к здоровью своих спортсменов. Один случай заставил его пересмотреть подход к тренировкам. Она хорошо помнила своё первое падение в карьере: как отработала программу на юниорских соревнованиях. Упасть ей не удалось, но казалось, что сейчас она не выдержит и рухнет. Она выдержала, но после выхода со льда потеряла сознание от жуткой боли в коленях. Тогда она сделала больше, чем нужно: прыгнула четверные, которые даже не планировались. Упрямство чуть не стоило ей всего. — Всем спасибо, тренировка окончена! Жду вас через час в тренажёрном зале, без опозданий, — наконец произнёс тренер. Спортсмены поклонились, надели чехлы на лезвия коньков, поболтали между собой и ушли с ледовой арены. Мизуки проводила их взглядом и снова устремила взгляд на бывшего тренера. Он медленно катался по льду, задумчиво выполняя элементы скольжения — видно, думал над чьей‑то программой. Эти движения показались ей знакомыми: точно, это дорожка из её произвольной программы. Решившись, брюнетка встала со стула, спустилась по ступенькам и подошла к бортику. — Здравствуйте, — сказала она тише, чем планировала; вдруг почувствовала лёгкий страх. Её сначала проигнорировали, затем она кашлянула: — Здрасьте! Мужчина отвлёкся от раздумий и повернулся к ней: — Привет. Давненько тебя не видел… хотя нет, недавно видел — на олимпиаде, — этими словами он заставил бывшую ученицу вздрогнуть. — Ну и цирк ты там устроила. Девушка рефлекторно вцепилась в бортик руками от злости: — Эта дура употребляла допинг! — И что? — Павел отозвался спокойно, будто допинг был само собой разумеющимся и ничего удивительного или запрещённого в этом не было. — Да даже если бы она и употребляла допинг, всё равно бы не выиграла. — А вам откуда это знать? — пальцы, секунду назад сжимавшие твёрдую поверхность, расслабились. — Адзуки уже давно была выдвинута главной кандидаткой на золото Олимпиады. Ещё до того, как ты начала брать чемпионаты. Понимаешь ли, она — воплощение идеала, до которого ты ещё не доросла. Ты пока не готова, тебе рано было получать золото. В тебе ещё нет того таланта, который есть у неё. Нет той энергетики, какая есть у Уолтона. — Вы отходите от темы. Почему она, а не я? — Ещё раз повторяю: это давно решено спортивным советом федерации. Адзуки — следующая в очереди на золото. Её больше любит публика, за неё болели наши люди. Мы даже составляли статистику — знаешь, сколько процентов твоих фанатов по сравнению с её? Всего какие‑то 16,76% против её 88,22%. Чувствуешь перевес? — Но я ведь лучше! Я прыгнула пятёрные — целых три, а она всего лишь какие‑то четверные с тройными! — И что с того? Ну поставила ты рекорд, прыгнула их — и что дальше? Ты понимаешь, что даже Кирилл не стал тебя останавливать? — он мельком посмотрел на свои уже слегка потрёпанные коньки, затем снова устремил взгляд на девушку. — Он это сделал не только чтобы не дать тебе выиграть, но и чтобы преподать урок. Ты можешь сделать хоть десять пятерных, но продолжишь оставаться никем в спорте, потому что у тебя нет главного — таланта. Весь талант — у твоих братьев; тебе остаётся только нарабатывать его трудолюбием. Прошло несколько минут молчания. Плешакову, видимо, это надоело: он уже собирался выходить со льда и даже открыл дверцу, когда ему неожиданно задали вопрос: — Можно снова к вам вернуться? Он промолчал. Выйдя со льда, мужчина тщательно очистил лезвия от прилипшего снега и надел на них чехлы. По пути к выходу он попутно сказал: — Тренировки, как обычно, с шести утра до восьми вечера; расписание тебе пришлют. Начинай подыскивать новую музыку — под эту программу ты больше кататься не будешь. И кто вообще тебе подбирал ту музыку? Это было последнее, что он успел сказать перед уходом с арены. Плешаков остался таким, каким его помнила Мизуки: язвительным мужиком с острым языком. Рок… интересный вариант.

***

— Артур Уолтон набирает за произвольную программу 213,10 балла. Общий — 303,30, на данный момент второе место. Брюнет шёл в сторону комнаты ожидания как ни в чём не бывало, хотя только что он сорвал один из своих лучших четвертных прыжков. Зайдя, он сел на диван, предназначенный для второго места, и слегка ослабил шнурки на коньках, давая ногам немного отдохнуть. — Арт! — позвал чей‑то голос. Он повернулся и увидел сидящего рядом парня, занявшего первое место. — Ты зачем прыжок сорвал? Мог же больше баллов набрать. — Не понимаю, о чём ты, — положив руки за голову, ответил Артур, не отводя глаз от лица старшего ребёнка из довольно известной семьи фигуристов. — Не прикидывайся идиотом. Ты только на ранней стадии превращения в него. Ты не мог просто так запороть свой лучший прыжок. Специально? Объясни, зачем? — соперник никак не мог успокоиться. Вздохнув, сине‑глазый юноша встал, подошёл и похлопал его по плечу: — Не забивай себе голову. Лучше постарайся притянуть как можно больше удачи, чтобы тебя никто не обогнал. — Казалось, хоть он и уступил, становиться третьим в его планы не входило. Увидев, как у парня начало хмуриться лицо, Артур решил ответить: — Я просто не хотел тебя снова расстраивать, Дарк. Всё же не каждый день мне удаётся увидеть твою счастливую улыбку. Сев обратно, он закрыл глаза и полностью расслабился. Дарк закатил глаза, отведя взгляд в пол, и тихо пробубнил: — Я люблю честные соревнования, а не эти поддавки...

***

Творческий, талантливый человек, потерявший вдохновение, становится уязвимым. Он в любой момент может сорваться, выгореть и в конечном итоге уйти. Такие люди кажутся символом идеализма, к которому стремятся многие. Идеализм — главная вершина в любой деятельности. Можно умереть ради идеала, а можно жить с ним. Я расскажу одну короткую историю, ставшую уроком для многих. В прошлом поколении выступал очень талантливый спортсмен: прекрасный лицом, сильный телом и выдающийся артист на льду. Каждое его выступление было одновременно мощным и нежным — зрители ощущали те эмоции, которые он передавал; нередко люди плакали. Его имя — Адлер. Он выигрывал всё подряд, его приглашали на главные роли в шоу, он стал любимцем публики. Но чем больше он выигрывал, тем сильнее росло в нём чувство гордыни. Адлер считал других недостойными приближаться к нему, но не говорил этого соперникам вслух — держал эти мысли в себе. Его вдохновением была возлюбленная, ради которой он катался; они любили друг друга без памяти. Однако у всякого счастья есть конец. Любимая Адлера болела неизлечимой болезнью, и по мере её ухудшения он словно чувствовал её боль — и стал всё чаще падать. Их связь была глубже, чем обычная влюблённость. После кончины девушки Адлер вовсе прекратил выступать: его последний выход получился полностью провальным — у него не осталось сил кататься без внутренней опоры любимой. Прошёл год после ухода из спорта. В ту же дату, в которую умерла его возлюбленная, он покончил с собой: перерезал себе горло; судя по следам, сделал это медленно и жестоко. Полиция нашла его в ванной в трагическом состоянии; рядом на полу лежала тетрадь. На одной странице — прощальное письмо, на остальных — одно единственное слово: «прости». Короткая, красивая и отчасти жестокая история. Но поучительная для талантливых и ранимых людей — её часто рассказывают тренеры, надеясь, что она станет уроком: не стоит влюбляться настолько, как влюбился Адлер, и не стоит связывать всю свою жизнь с одним идеалом до гибели себя ради него.