Часть 1

      Лабиринт под отелем «Крат» поглощал звуки. Сырая каменная кладка, паутина на ржавых трубах, тусклый свет фонаря, брошенного Пи на ящик. София стояла у стены, ее новое тело – сплав старой элегантности и грубых стальных пластин, подаренных Пи – казалось хрупким в этой гнетущей темноте. Он запер ее здесь час назад, после того, как она сказала:       — Забавно, Карло боялся пауков в подвале приюта. Он прятался за меня... — она обронила это между прочим, чтобы разбавить гнетущую тишину.       Имя. Всего лишь имя. Но оно прозвучало как выстрел. Теперь Пи стоял перед ней, дыша с хрипотцой. Его броня, обычно безупречная, была в пыли и царапинах. Глаза, эти странные человеческо-механические линзы, горели холодным, безумным светом.       — Зачем? — его голос был шипящим шепотом, полным свинцовой тяжести. — Зачем вспомнила о нем здесь? Этот подвал – наше место! Моя тюрьма для тебя! Твои мысли должны быть обо мне! Только обо мне!       Он шагнул вперед. София не отступила. Ее оптические сенсоры мягко светились в полумраке.       — Он часть прошлого, Пи. — с легким удивлением ответила София. Она сделала шаг назад, но встретилась с каменной стеной.       —Я – НЕ ОН! — рев сорвался с его губ, эхом ударившись о стены. Он вскинул руку, не кулак, а открытую ладонь – жест, который мог бы быть ласковым, но сейчас дрожал от неконтролируемой ярости. Он схватил ее за плечо, стальные пальцы впились в стык между ее оригинальным фарфором и его броней. Раздался хруст.       — Ты видишь его в каждой тени! Слышишь его в тишине! — Пи тряс ее, голова беспомощно моталась. Масло выступило тонкой струйкой из-под его пальцев. — Даже в этой тьме, которую я для тебя создал, ты ищешь его!       — Поставь меня на место. Немедленно. Ты запираешь меня не от мира, Пи. Ты запираешь меня от себя. От страха, что я увижу в тебе не Карло... а просто Пи. И разочаруюсь? — София не кричала. Ее голос был тихим, но режущим, как стекло. Он не имел материи, но словно грань разделял их невидимой стеной.       Его дыхание перехватило. Словно она ударила его точнее любого клинка. Безумие в его глазах вспыхнуло ярче. С грохотом, от которого задрожали стены, он швырнул ее в сторону. Она ударилась о стеллаж, старые банки с краской грохнулись на пол, разноцветные лужицы расползлись по камню. Он не дал ей подняться. Навис над ней, блокируя тусклый свет фонаря, огромный и страшный.       — Разочаруешься?— он засмеялся, звук был ледяным и надтреснутым. — Посмотри на себя! Я сделал тебя такой! Я вырвал тебя у смерти, я дал тебе эту форму! А ты... ты все равно смотришь сквозь меня!       София попыталась подняться, однако его рука вновь метнулась, но не к ней. Он вцепился в ближайшую трубу, толстый, покрытый ржавчиной металл. С грохотом и скрежетом он вырвал ее из креплений. Искры посыпались на пол. Он занес этот импровизированный дубинку над ее беззащитной фигурой.       — Я выбью это из тебя! — прошипел он, голос срываясь на животный рык. — Каждую частицу! Ты будешь моей! Только моей!       В его глазах не было осознания. Только слепая, разрушительная ярость, порожденная невыносимой болью, ревностью и ужасом перед собственной неопределенностью. Он не видел Софию – он видел призрак Карло, который стоял между ним и счастьем, которого он не понимал, как достичь. Призрак отца стоял за его спиной, напоминание, что он не тот. Металлическая дубинка замерла в воздухе, дрожа в его руке, готовясь обрушиться вниз, чтобы разбить, раздавить, уничтожить источник своей муки. София смотрела на него снизу вверх. В ее взгляде не было страха. Была бесконечная усталость и... понимание. Глубокое, трагическое понимание зверя, в которого он постепенно превращался.       — Давай. Сделай это. — прошептала она, ее голосовой модулятор слегка искажался. — Разбей эту оболочку. Доберись до Эрго внутри. Но знай: даже если ты раздробишь каждую шестеренку... это все еще будет жить в тебе. Потому что это... часть тебя. И ты ненавидишь не меня... а эту частицу в себе самом.       Ее слова повисли в затхлом воздухе подвала. Искры погасли. Только тяжелое, хриплое дыхание Пи нарушало тишину. Дубинка в его руке все еще была занесена, но его взгляд, безумный и яростный, на миг дрогнул, столкнувшись с ее спокойной, обреченной правдой. Сцена замерла на лезвии ножа – между окончательным падением в бездну и первым, мучительным проблеском осознания той бездны, в которой он уже находился.

***

      Тяжелые шаги скрипели по лестнице, фигура несла что-то тяжелое. В мастерскую на верхнем этаже отеля, куда Пи нес Софию. За окном – хмурый Крат, первый снег за этот год, тающий на еще теплых руинах. Воздух пахнет маслом, металлом и... тишиной. Страшной тишиной после бури.       Пи сидел на корточках перед её марионеточным телом, с трещинами и лопинами. Его руки – те самые, швыряли и трясли – теперь двигались с болезненной, почти молитвенной осторожностью. Он высыпал мельчайшие фарфоровые осколки на пыльный стол, словно священные реликвии. Каждый осколок он прикладывал к трещинам на ее корпусе, словно пытаясь залатать рану. Каркас был погнут, тонкие золотые проводки, имитирующие нервы, торчали наружу, как оборванные струны. Ее голова лежала на боку и смотрела в стену с разрежающей молчаливостью.       — Держись, — его голос был хриплым шепотом, сорванным вчерашним криком. — Просто... держись. Я... починю.       Он нашел несколько крупных осколков от ее левой руки, корпус треснул, но оказался достаточно прочным, чтобы не рассыпаться. Там, на внутренней стороне фарфора, сохранилась едва видимая гравировка, а маленькая, кривая роза. Он вырезал ее неделю назад, когда они сидели на крыше и смотрели на закат. Тогда она улыбнулась – редкий, настоящий звук из ее голосового модулятора.       Пи сжал осколок так сильно, что острый край впился в кожу его ладони. Человеческую кожу. Капля его крови – теплой, алой – смешалась с маслом на полу.       — Зачем ты... зачем ты начала об этом? — он заговорил снова, несмотря на нее, а в тусклое окно, где отразилось ненавистное ему лицо. Голос был полон не ярости, а изнеможения, как у ребенка, который не понимает, почему его наказали. — Ты знала. Ты знала, что я... что я ... Не умею с этим справляться. Каждый раз.       Он повернул ее голову к себе. Его пальцы дрожали, касаясь холодного фарфора щеки рядом с глазом.       — Я не хотел... не хотел так... — слова застряли в горле. Он видел отражение своего лица в ее оптическом сенсоре – искаженное, изможденное, с глазами полными ужаса от содеянного. «Я просто... хочу, чтобы ты смотрела на меня. Только на меня. Почему это так больно? Почему ты не можешь... забыть его?»       Он схватил ее плечевой сустав, пытаясь грубо вставить его обратно в погнутый каркас. Но София поднялась самостоятельно, свешивая ноги, которые не доставали до пола. Она чуть грубо оттолкнула его от своего тела. Ловким движением она вернула сустав на место с характерным щелчком. Пи не собирался чинить ее, снова ломал, от отчаяния, от неумения, от всепоглощающего страха, что он не сможет вернуть то, что уничтожил. Что он навсегда останется монстром, который калечит то, что любит.       Пи ударил кулаком по полу рядом с ней.       — Почему ты не... не противостоишь? Кричи! Бей меня! Ненавидь! Как она... как она могла...— он не договорил. "Она" – его мать? Та, что бросила? Или София прошлая, та, что не боялась его? Сравнение повисло в воздухе.       Он наклонился ниже, его лоб почти коснулся ее холодного плеча. Его дыхание создавало облачко пара на металле.       — Больно? — спросил он шепотом, и в этом вопросе была вся бездна его муки – осознание причиненной боли, беспомощность, детский страх перед последствиями своего гнева.       — Мне... мне больно. Здесь. — Он ткнул кулаком себе в грудь, туда, где пульсировало его Эрго – смесь его души и души Карло.       — Оно горит. Когда ты говоришь о нем. Когда я вижу, как ты ищешь его во мне... а находишь только это. — Он махнул рукой перед ее хрупким телом. — Я не он. Я не могу быть им. И я... я не знаю, кто я должен быть для тебя.       Тишина. Только его прерывистое дыхание и тиканье уцелевших часов. Капля масла из ее глаза упала ему на руку. Он вздрогнул, как от ожога. Потом медленно, очень медленно, его окровавленная рука поднялась. Он коснулся пальцем оптического сенсора Софии, смазывая масло по холодному стеклу. Словно стирая слезу. Или пытаясь до нее дотронуться сквозь непонимание, сквозь боль, сквозь стену его собственной, невыносимой человечности.       — Научи меня, — прошептал он, и это звучало как молитва, как последняя надежда утопающего. — Научи меня... не ломать тебя. Пожалуйста.       За окном снег укутывал руины, пытаясь скрыть шрамы города. В мастерской было холодно и тихо. Двое сломанных существ – один от ярости, другая от его рук – сидели среди обломков их прошлого, на краю пропасти, в которую Пи едва не сорвался. И единственным ответом ему была тишина и медленно застывающая капля масла на его коже. Ответом и вызовом.

***

      — Сколько еще мне нужно посадить розовых кустов? — осторожно спросил Пи, сжимая огромную железную бочку с водой. Они наконец-то убрали мусор из палисадника, во дворе отеля, и сейчас оба были перемазаны садовой грязью.       — Пока недостаточно, — ответила София.