История вторая

      Библиотека была пуста. Пи искал Софию для обсуждения планов патрулирования на ближайшую неделю. В тишине пустынного коридора отеля его слух, обостренный эрго, уловил едва слышный скрип. Он не мог вспомнить, где его слышал, однако это звук вызывал в нем тревогу. Он доносился из глухого закутка, бывшей подсобки, которую они давно не использовали.       Пиноккио замер в дверном проеме, став тенью. И увидел.       Она сидела на полу, прислонившись спиной к грубой деревянной ножке массивного стола. А в ее объятиях, на ее коленях, покоилась ОНА. Безымянная марионетка. Тот самый пустой сосуд в доспехах короля-прорицателя, что когда-то была орудием убийства Джеппетто, а затем - его финальным испытанием. Теперь она была просто грудой изувеченного металла и потемневшей ткани. Один рычаг руки болтался беспомощно, безликая голова была склонена набок, уткнувшись в ее грудь.       София сидела, обхватив безжизненный корпус. Ее лицо было спокойно, умиротворенно, как он видел лишь в редкие мгновения абсолютного уединения. Ее пальцы медленно, ритмично гладили треснувшую корпус на спине марионетки - жест бессознательный, нежный, интимный. Она что-то шептала. Слишком тихо, чтобы разобрать. Но выражение ее губ было… знакомым. Таким, каким оно бывало, когда она в полусне прижималась к его спине.       В Пи что-то щелкнуло.       Не громко. Тише, чем скрип. Но этот звук прозвучал в самой сердцевине его существа, где сплетались душа Карло и ярость куклы. Ревность пришла не жгучей волной. Она пришла ледяной иглой, вонзившейся прямо в мозг. За ней хлынула черная, густая злоба, такая старая и страшная, что ей, казалось, миллиард лет.       Она обнимает ЕЁ. Этот пустой сосуд, это орудие смерти. Она смотрит на нее с нежностью, в которой нет ни капли расчета. Моя боль. Смерть отца. Моя смерть. Мое воскрешение. Всё это связано с ЭТОЙ штукой. И она… ласкает ее.       Он видел, как ее пальцы вьются вокруг острых краев сломанной брони. Так же, как они касаются его уродливой и обезображенной головы, когда та лежит на ее коленях. Тишина в подсобке стала громоподобной. Он слышал собственное эрго, булькающее в жилах, слышал, как сжимаются его стальные сухожилия. Перед глазами поплыли красные пятна. Но тело не двинулось с места. Уроки, преподанные болью и ее холодным разумом, сработали. Не ярость. Контроль.       Он сделал шаг вперед. Пол под ботинком громко хрустнул.       София вздрогнула и подняла голову. В ее глазах не было ни вины, ни испуга. Было лишь легкое, рассеянное удивление, как у человека, которого вырвали из глубокой задумчивости. Она не оттолкнула марионетку. Не вскочила. Просто перестала ее гладить.       — Ммм? — ее голос был обычным, чуть приглушенным.       Он подошел, остановившись в двух шагах. Его тень накрыла их обоих - ее и тело, что на ее коленях. Взгляд был прикован не к Софии, а к безликому лицу, уткнувшемуся в ее.       — Объясни, — произнес он. Голос был плоским, как лезвие ножа. Никаких эмоций. Только требование. — Что это?       София посмотрела на марионетку, потом снова на него. Она, казалось, анализировала его состояние. Видела напряженные скулы, сжатые кулаки, неестественную неподвижность.       — Это воспоминание, — сказала она просто.       — Воспоминание о чем? — он сделал еще шаг. Теперь мог дотянуться. — О том, как она убила его? Или о том, как чуть не убила меня? Какое именно воспоминание заставляет тебя… гладить это?       В его голосе впервые прорвалась затхлая, ядовитая власть. Он не мог сдержать ее полностью.       София наконец медленно, с какой-то почти церемониальной осторожностью, отодвинула марионетку от себя, прислонив ее к столу. Поднялась, отряхивая платье от несуществующей пыли.       — Это воспоминание о тебе, — она посмотрела ему прямо в глаза. — О том Пи, который был до того, как стал собой. О ярости, лишенной памяти. О боли, лишенной источника. Я… изучаю ее.       — Кладя голову… Этого себе на колени? — вырвалось у него, едкое, как кислота. — Ты изучала меня так же? Когда я был просто куском мяса и гнева?       — Нет, — она не отводила взгляда. — Ее я могу изучать, потому что она не может ответить. Она - чистый слепок. Ты… ты всегда отвечал. Даже когда не помнил кто ты. Ты смотрел. Ты ненавидел. Ты хотел жить. В ней этого нет. В ней только эхо. Эхо той силы, что тебя создала. Эхо того, через что тебе пришлось пройти.       Она подошла ближе, нарушив его личное пространство, заставляя смотреть на себя, а не на марионетку.       — Я завидую ей, — тихо сказала София, и это признание прозвучало как пощечина. Пи моргнул.       — Что?       — Завидую ее простоте. Ее неосознанности. Она - инструмент. Чистый, без противоречий. Она не мучается выбором между тем, кем была, и тем, кем стала. Не разрывается между долгом и… — она запнулась, — …и желанием. Иногда, когда я смотрю на тебя и вижу эту боль, эту вечную войну внутри тебя, я думаю… — ее рука потянулась к его щеке, но он отклонился. Она не настаивала.       — Я думаю, как было бы проще, если бы ты был как она. Просто оружие. Моё оружие. Но ты не оружие. Ты - мое проклятие. И мое спасение. И это невыносимо сложно.       Он слушал, и ледяная игла ревности начала медленно таять, оставляя после себя жгучую, невысказанную боль. Она не ласкала врага. Она оплакивала его, Пи. Того дикого, потерянного мальчика, которым он был. И в этом был страшный, извращенный акт любви.       — Не обнимай это, — наконец выдохнул он, и голос его дал трещину. В нем слышался и приказ, и мольба. — Никогда больше. Если ты хочешь обнять ту боль — обними меня. Бей меня. Но не… не это - пустое место.       София молча кивнула. Затем ее взгляд скользнул к марионетке.              — Хочешь, чтобы я ее уничтожила? Окончательно?       Пи посмотрел на безжизненную форму. На врага. На часть самого себя. На свидетеля его самого темного часа.       — Нет, — сказал он неожиданно для себя. — Оставь. Пусть напоминает. И тебе… и мне. Он повернулся, чтобы уйти, но ее голос остановил его.       — Пи.       Он обернулся.       — Я сидела с ней, потому что сегодня тот день, — тихо сказала София. — Дня, когда ты впервые назвал мое имя много лет назад. Не зарычал. Не ударил. А назвал. «София». Помнишь?       Он помнил. Смутно, словно сквозь кровавый туман. Ее лицо, искаженное страхом и надеждой. И слово, вырвавшееся из недр его сознания. Чужое воспоминание и одновременно его.       Он не ответил. Просто вернулся, взял ее за руку и потащил за собой из подсобки, прочь от этого немого свидетеля их прошлого. Его хватка была твердой, почти болезненной. Но она шла без сопротивления.А марионетка осталась сидеть в темноте, с поникшей головой, храня молчание о двух душах, которые, в отличие от нее, были обречены чувствовать слишком много.