Падший ангелок

Солнечный свет, дивный и неторопливый, заливал бескрайние просторы Рая. Воздух, сладкий от аромата вечных цветов и звонкого смеха, был напоен безмятежным покоем. По этим сияющим чертогам, словно сотканным из света и пушистого ворса облаков, неспешно прогуливался Дьюдроп. Он шел по упругой, похожей на сахарную вату поверхности, оставляя едва заметные следы, которые тут же исчезали. Длинные, цвета спелой пшеницы волосы колыхались на едва уловимом ветерке, а белоснежные крылья, сложеные за его спиной, ловили малейшие потоки воздуха. Каждое перо, от махового до самого мелкого пухового, трепетало и жило своей жизнью, переливаясь жемчужным блеском. Его глаза, яркие и чистые, как весенняя листва, ловили отблески на куполах из лазурита и хрусталя, и на его губах играла беззаботная, тихая улыбка. Идиллия. Совершенство. Блаженство. Такой славный денёк. Среди сияния и лёгкой дымки ему навстречу промчался знакомый силуэт. Мизаил. Его часто звали «маленькой копией» Дропа — те же светлые волосы, та же хрупкая, почти воздушная стать. Но глаза его были не зелёными, а жёлтыми, как расплавленное золото, а крылья, хоть и прекрасные, были меньше и казались всегда напряжёнными, будто собранными для броска. Сейчас он парил низко над облаками, его движения были резкими, порывистыми, взгляд устремлён куда-то вдаль. Дьюдроп мягко ступил на его пути, подняв руку в приветственном жесте. —Эй, ангелок! Куда так пулей? — его голос прозвучал ласково и немного лениво, как жужжание шмеля в полдень. Мизаил пролетел мимо, не заметив его, и лишь оклик, повторённый чуть громче, заставил его резко остановиться. Он обернулся, и в его золотых глазах на мгновение мелькнуло что-то чужое — испуг, нетерпение, что-то, что Дьюдроп не смог прочитать. —О, Дью. Привет, — его голос прозвучал сдавленно, будто он бежал много часов. Он парил на месте, нервно перебирая пальцами. — Слушай, дела. Важные. Не сейчас, ладно? Увидимся позже. Не дожидаясь ответа, он рванул с места, исчезнув в сверкающей дымке, оставив после себя лишь лёгкое завихрение сияющей пыли. Дроп лишь удивлённо пожал плечами, а потом мягко улыбнулся. «Ну ладно, странный ты сегодня. Потом поговорим»,— подумал он, и образ встревоженного друга растворился в блаженстве предвечернего часа. День клонился к закату, и небо из ослепительно-голубого превратилось в полыхающий шелк — алый, шафрановый, цвет угасающей розы. Дьюдроп, выполнив все поручения, нашел свой любимый уединённый уголок на краю небесной тверди. Он сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как огненный шар солнца медленно тонет в море из облаков. Его крылья были расслаблены, перья касались облака, впитывая его прохладу. Он чувствовал себя частью этого великолепия, частичкой мира, полного гармонии и света. Он закрыл глаза, вдыхая прохладу наступающего вечера. Он не услышал шагов. Не почувствовал приближения. Облака, как мягкий и предательский покров не пропускали ни звука. И лишь внезапный, стремительный и невероятно жестокий толчок в спину, прямо между лопаток. Глухой удар, от которого перехватило дыхание, и острая, режущая боль, пронзившая крылья. Мир опрокинулся, перевернулся с ног на голову и превратился в хаотичный вихрь цвета и света. Он падал. Страх, холодный и острый, впился в горло беззвучным криком. Инстинктивно он попытался расправить крылья, поймать воздух, но они безжизненно повисли, будто он снова был тем ангелочком еще не понимающим как летать и зачем нужны эти перьевые руки. Боль пронзала их снова и снова, будто жилы были перерезаны одним точным ударом. Небо, его родное, тёплое, пронизанное лучами заката небо, стремительно уносилось от него, уменьшаясь до размеры сияющей монеты. В отчаянном усилии, в последней попытке понять, он сумел повернуться в падении, закинув голову. И увидел. На самом краю, там, где только что сидел он, стоял Мизаил. Его золотые глаза были широко распахнуты, в них не было ни злобы, ни торжества. Лишь пустота. Ледяное, бездонное спокойствие. Его тонкий силуэт чётко вырисовывался на фоне пылающего неба, словно изваяние из самого хрупкого стекла. Он просто смотрел. Смотрел, как его друг летит в бездну. Падение длилось недолго. Но для Дропа это была вечность, за которую пронеслась вся его жизнь. Он не сопротивлялся больше. Воздух свистел в ушах, дыхание уходило куда-то вверх, к тому, что он больше не мог назвать домом. А потом — удар. Ослепляющий, всесокрушающий, рвущий на части. Хруст собственных костей, отдавшийся в нем огненной волной. Его мир сузился до всепоглощающей агонии в спине и крыльях. Сознание угасало, уплывая, как то самое солнце за горизонт. В сумерках своего разума, сквозь набегающую тьму, он увидел последнее: бархатную, холодную землю под щекой и несколько незнакомых, иссиня-чёрных цветов, растущих у его лица. Их лепестки были тверды и холодны, как осколки ночного неба, а аромат — горьким, как полынь. И — тишина, лишь мрак.