Новое место обитания

Ледяное прикосновение шершавой ткани встретило его щеку. Холодное, липкое, проникающее глубоко под кожу, до самых костей. Оно было первым, что вернуло его к реальности — реальности, которая была сплошной, пульсирующей болью. Сознание возвращалось медленно, нехотя, будто продираясь сквозь толщу смолы. Веки были свинцовыми, и ему потребовалось неимоверное усилие, чтобы заставить их приподняться. Мир уплывал, плыл, прежде чем сфокусировался. Не ослепительная лазурь Рая, а приглушенный, тусклый свет, едва разгоняющий мрак. Он лежал на чем-то жестком, обтянутым черной, грубой тканью. Диван? Скамья? Воздух был другим — плотным, пропахшим старым деревом, воском, пылью и чем-то чуждым, металлическим, сладковато-горьким. Легкий сквозняк, словно чье-то ледяное дыхание, ласкал его разгоряченную кожу. И тишина. Не благословенная тишина покоя, а гнетущая, зловещая, полная скрытого шепота. Пытаясь понять, где он, Дьюдроп попытался приподняться на локте. Острая, разрывающая боль в спине, между лопаток, впилась в него когтистой лапой, заставив с стоном рухнуть обратно. Тихий, насмешливый смешок прозвучал где-то совсем рядом. И только тогда он их увидел. Тени отделились от больших теней, и их стало семеро. Они стояли полукругом, молчаливые и недвижные, взирая на него сверху вниз. Не ангелы. Никогда ангелы. Рогатые силуэты, изломанные, острые. Глаза, горящие в полумраке алым, серым, ядовито-желтым. Хвосты медленно, лениво извивались за их спинами, словно живые, отдельные существа. Гули. Бесы. Лики из кошмаров, о которых в Раю шептались лишь в самых пугающих легендах. Дыхание застряло в горле комом ледяного ужаса. Сердце, не бившееся, казалось, целую вечность, заколотилось в паническом, животном ритме, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Он замер, парализованный страхом, не в силах отвести взгляд от этого демонического собора. Один из гулей, самый крупный, сделал шаг вперед. Его телосложение говорило о грубой силе, а рога, подобные обугленным ветвям, отбрасывали на стену устрашающие тени. В его глазах тлели угли, и от него исходил едва уловимый жар, искажающий воздух, словно над раскаленным камнем. Это был Ифрит. Он молча взял с приставной тумбочки глиняную кружку и с тихим стуком поставил ее перед Дропом, внутри плескалась мутная, холодная вода. — Да не бойся ты так, пташка, — голос его был низким, глухим, будто доносящимся из-под земли. В нем сквозила не насмешка, а скорее усталое любопытство, как у хищника, обнаружившего у себя в логове странное, хрупкое существо. — Не съедим. Пока что. Он наклонился, и Дьюдроп почувствовал на своем лице его дыхание — пахнущее пеплом и серой, обжигающе горячее. Золотистые ресницы Дропа трепетно сомкнулись, пытаясь отгородиться от этого кошмара. — И как такая небесная душа умудрилась угодить прямиком в наши гостеприимные объятия? — прошипел Ифрит, и его раскаленный взгляд, казалось, прожигал Дью насквозь. Оказалось, что грохот, а затем тихий стон услышала одна из гулеток, патрулирующая задний двор старой церкви. Именно она и подняла тревогу, сбежав за подмогой. Нашли они его в груде разбитых ящиков, белое одеяние которого уже пропиталось землей и чем-то темным, липким. И крылья... его прекрасные, жемчужные крылья... Скованный болью и страхом, Дьюдроп с трудом приподнялся, опираясь на трясущиеся руки. Спина горела огнем. —У-у... пал, — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим, разбитым, унизительно слабым. Другой гуль, высокий и тощий, как скала, изможденный, с кожей цвета высохшей земли, развел длинными руками. Его имя было Маунтейн. —Всë ясно. Падший, — произнес он, и в его голосе не было ни удивления, ни эмоций. Констатация факта. Как будто с неба у них падало что-то раз в неделю. Маленькая гулетка с рожками, закрученными как у козочки, робко ткнула пальчиком в сторону Дропа, ее глаза-бусинки были полны суеверного страха. —И что нам с ним делать? Он же... он же... — она зашептала, съеживаясь, — ...ангел. Ифрит тяжело вздохнул, и из его ноздрей вырвалось облачко дымка. —А я, что, знаю? — он провел рукой по лицу, будто уставая от этой нелепости. — Маунтейн, ступай к Секондо. Сообщи ему об этом... этом... нежданном подарке с небес. Пусть решает. Маунтейн кивнул и растворился в темноте коридора, а несколько других гулей, потеряв интерес, тоже разошлись, лениво переговариваясь. Дьюдроп остался под пристальным, горящим взглядом Ифрита. Дроп медленно, преодолевая боль, обернулся, чтобы взглянуть на свои крылья. То, что он увидел, заставило его сердце разорваться от нового приступа жгучего стыда и отчаяния. Его гордость, его красота... Они были сломаны. Белоснежные перья, некогда идеальные, теперь были переломаны, выворочены, испачканы грязью и собственной, уже почерневшей, кровью. Несколько больших маховых перьев висели на клочьях кожи, болтаясь с каждым его движением. Он попытался дрожащей рукой приподнять одно крыло, но белая-горячая молния боли пронзила все его существо, заставив его сдавленно зашипеть и сжаться. Он больше не мог летать. Он был калекой. Вскоре вернулся Маунтейн, пожимая плечами. —Секондо сказал, что ему всё равно. Можем оставить, если не будет мешаться под ногами. Известный его похуизм, — безразлично произнес он. Ифрит фыркнул, и из уголка его рта выплеснулась маленькая сноп искр. —Ой, ладно, ладно. Ладно! — он мотнул головой, словно отгоняя надоедливую муху. — Пускай будет. Это не приют для оперившихся пташек. Сам разберется. С этими словами огненный гуль развернулся и ушел, оставив за собой в душном воздухе запах гари и легкое опаленное пятно на полу. За ним потянулись и остальные. Вскоре в комнате остался лишь один демон. Он был не таким большим, как Ифрит, и не таким пугающим, как Маунтейн. Стройный, почти изящный, с гладкой кожей оттенка морской глубины и спокойными, медного цвета глазами. Он подошел немного ближе, но не вторгаясь в личное пространство сломанного ангела. — Я Вода, — сказал он, и его голос был тихим, похожим на отдаленный шум прибоя. — Не обращай внимания на них. Они любят казаться грозными и всесильными, но пыль в глаза пускают. Но... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее предостережение, — тебе здесь придется очень несладко. Тебе нужно будет научиться выживать здесь самому. Я... я со многим помочь не смогу. Дьюдроп опустил голову. Ужасающая реальность происходящего наконец обрушилась на него всей своей тяжестью. Он, служитель света, тот, кто пел гимны и внимал воле Божьей, теперь лежал, раненый и беспомощный, в самом сердце вражеской территории. В церкви сатанистов. И он должен был приспосабливаться. Чтобы выжить. Он сглотнул комок в горле и заставил себя поднять взгляд на водного гуля. —Я... Дьюдроп, — прошептал он, и его голос звучал хрипо, как скрип несмазанных петель. — Можно Дью. Или... просто Дроп. Вода молча кивнул, и в его взгляде читалось что-то среднее между жалостью и интересом. Затем он развернулся и скрылся в арочном проеме, оставив Дьюдропа в полном одиночестве. Тишина, наступившая после его ухода, была в тысячу раз страшнее, чем присутствие демонов. Она давила, звенела в ушах, и в ней ясно звучало эхо недавнего предательства. Золотые глаза на фоне закатного неба. Пустые. Стеклянные. И тихий, леденящий душу хруст собственных костей при падении. Дьюдроп закрыл глаза, но от этого становилось только хуже. Он был в Аду. И единственное, что осталось от Рая — это нестерпимая, унизительная боль в обломках его крыльев.